УПП

Цитата момента



Почему я беспокоюсь о будущем? Видите ли, я собираюсь провести в нем большую часть оставшейся жизни.
Ч. Кеттеринг

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Единственная вещь, с помощью которой можно убить мечту, - компромисс.

Ричард Бах. «Карманный справочник Мессии»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/
Мещера-2009

ПОСЛЕДНЕЕ ИСПЫТАНИЕ

Наступил двадцать седьмой день мая месяца, день памятный в летописях осады монастыря. С утра высыпали на поле Клементьевское конные ляхи, стали по полю носиться на аргамаках и бахметах своих, копья на скаку ловить, саблями грозить обители. Вышел на стены воевода Долгорукий.

— Быть приступу, — молвил он. — Помоги, Господи, отбиться!

Созвал он воинских сотников, нарядил ратников: кого — на стены, кого — на башни, стал с ними совет держать.

— Не хватит нас, братцы, чтобы плечом к плечу, стенкой неразрывной против ляхов стать. К пушкам да пищалям много людей надо. Как уж и быть, не знаю.

Быстрый и сметливый Суета прежде всех совет дал:

— Богомольцев да богомолок на стены поставим, князь-воевода! Чай, смогут камень на вражьи головы сбросить.

Подумал князь, поглядел на скорого молодца.

— Что ж, попытаемся. Не оробели бы только женки-то!

Обойдя стены да башни, разделив снаряды для огненного боя, сошел воевода на обительский двор. Узнал уже народ, что ляхи на приступ пойдут, толпились богомольцы у папертей церковных, молились, святого Сергия на помощь призывали.

Стал князь Григорий Борисович с сотниками среди двора многолюдного, громкий клич бросил:

— Идите на стены, богомольцы троицкие, — обитель защищать! Кто еще ходить может, кому еще камень под силу поднять, ковш огненного вару на врага вылить? Идите на стены, жены, старцы, отроки! Пособите воинам постоять за обитель угодника! Отгоните робость, забудьте страх смертный. Последнее испытание нам Господь посылает.

Повторяли сотники воеводский призыв; старцы обительские ободряли смятенную толпу, звали на защиту монастыря.

— Вспомните, православные, знамения чудесные! Сам угодник Божий Сергий ополчится с нами на ляхов. И мы, ваши отцы духовные, иноки смиренные, пойдем со всеми на бой, уповая на победу, Богом возвещенную!

Вняли жены-богомолки тем увещаниям: потянулись они сперва поодиночке, по две, по три, потом и целой толпой к стенам и башням обители; даже старухи дряхлые, подпираясь клюками, туда же побрели. Немало пошло тоже стариков и отроков; лишь малые дети остались с немощными да ранеными.

Пришлось даже сотникам удерживать новых многочисленных "ратников", говорить, что-де помедлят еще ляхи, что не сейчас на стены полезут. Распределили жен и старцев по местам, нанесли целые горы камней, чтобы во врагов метать, наставили котлов с серой, с известью, с варом; костров вдоволь наготовили.

Снаряжали воеводы настенную защиту, а сами за ляхами зорко глядели. Из стана их пешие полки выступили. Немецкие да венгерские стрелки вынесли в поле новые туры — высокие, крепкие.

— Ишь, сколько лестниц поделали! — приметил Суета, что с Ананием, с Немком и другими товарищами над Красными воротами стоял. Было то место самое опасное; расщепили ворота ляшские пушки, и хоть забили их монастырцы железными скрепами, — все же их легче было выломать, чем другие. Насупротив этих ворот и лучшие полки ляшские стояли — венгерцы да гусары Лисовского, и на эти же ворота грозно глядели жерла самых больших вражьих пушек.

— Чай, и пальбу скоро начнут, — сказал Ананий.

— Прежде еще перепьются вдоволь. Гулять будут перед боем. Угадал Пимен Тененев: наскакавшись по полю, выкатили ляхи бочки с вином и медом, начали пить; песни полились.

Минул полдень, стало уж время к вечеру близко, а все еще шумели и веселились ляхи на поле Клементьевском.

— Быть ночному приступу, — снова молвил воевода, переходя от дружины к дружине. — Запасите хворосту побольше.

Не переставая, гулко звонил колокол осадный, не сходя с места, ждали до вечера защитники святой обители.

Увидел Ананий в рядах жен богомолок Грунюшку-сиротинку, тихо стояла она у груды принесенных камней. Не видно было робости на лице девушки, бодро светились голубые очи ее, глядя на тучу врагов. Подошел к ней богатырь молоковский, окликнул.

— Заодно с воинами биться хочешь, Грунюшка? Ну, что ж, помогай Боже! Порадей за обитель. Трудный и кровавый ныне бой будет; Бог весть, кто в живых останется. Простимся, сиротинушка. Коли убьют меня, помолись за грешного.

Обнялись Ананий и Грунюшка братским объятием, простились братским целованием. Долго слезы утирала девушка, глядя вслед молодцу. Хромая на костыле своем, уходил он к товарищам своим.

Чуть стемнело, раздалось на стенах молитвенное пение: то отец архимандрит с немногими старцами понес по рядам защитников святые иконы и кресты. Толстые восковые свечи пылали красным трепетным пламенем в руках седых иноков, озаряли морщинистые их лица, оклады икон чудотворных, черные клобуки и мантии.

Пали на колени защитники обительские, замелькали руки, кладя крестное знамение, пронесся благоговейный молитвенный шепот. Ночь все гуще и гуще темнела.

Ушли старцы в храм обительский — молиться о победе воинства православного. На стенах и башнях костры вспыхнули, осветились подножия стен, близкие рвы. От котлов с варом кипящим пар клубами повалил, зашипела известь в больших чанах. Задымились фитили у монастырских пушек и пищалей, засверкали мечи и топоры.

Воевода-князь Григорий Борисович перегнулся через зубец, вслушиваясь, что в поле творится. Ляхи уже не шумели, замолкли; ни одного огонька не горело в их стане, будто все вымерли.

— Чу, братцы, ползут. Словно змеи лукавые, — молвил воевода.

— Идут, идут! — заговорили все по стенам.

Чуть слышно бряцало во тьме оружие крадущихся. Хитрый враг, неся на руках туры, лестницы, бревна-тараны, подходил к обители. Вот уже зачернели освещенные кострами первые ряды рати ляшской. На Красной горе грохнули осадные пушки — и застонало все поле от неистового воинского крика; бубны и трубы загудели, тысячами бросились враги через рвы к стенам. Загремели сверху пушки и пищали, раздался благочестивый призыв малой рати монастырской:

— Помоги, святой Сергий! За святую обитель!

Крепкие лестницы с железными крюками на концах, словно живые, тянулись снизу к зубцам и выступам стен. В ворота вонзились толстые бревна, окованные железными листами; гулкий треск пищалей и мушкетов заглушал колокола.

Никогда еще не рвались ляхи так бешено на приступ; надеялись они, что мало в обители воинов, что истребила всех злая болезнь и ненастная зима. И сапегинские полки и наездники Лисовского одни перед другими вперед шли. Тяжек был первый напор для монастырцев, но все же выдержали они его. Не оробели и жены-богомолки, и старики, и монахи: градом летели в толпу врагов камни; дымясь, полился раскаленный вар.

Пять крепких лестниц приставили ляхи у Красных ворот, в одно время по всем полезли они на стену. Но встретили их тут лучшие бойцы: Ананий, Суета, Немко, Тененев и товарищи их. Из-за тур снизу стрелки венгерские осыпали православных ратников пулями, да еще, видно, не пристрелялись — мало кого задели.

— Руби лестницы, братцы! — крикнул Суета, взмахнув бердышом навстречу ляхам. Мигом перерубил он тяжелым острием мягкое, свежее дерево; треснули поперечины, крюки погнулись — рухнули осаждающие в ров. Ананий да Немко тоже от Суеты не отставали: еще две лестницы вместе с воинами грохнулись под стену. А с теми врагами, что по остальным двум лестницам взобрались, справились защитники обительские живо!

— Крепче стой, братцы! — радостно крикнул Ананий. — Берись-ка за тот камень. Ворота, кажись, ломятся!

Вправду, трещали скрепы и доски в воротах Красных: тяжкий таран, раскачиваемый сотней рук, громил их неустанно. Огромный щит держали над своими головами лукавые ляхи — береглись от пуль и камней.

Но сломили вершину зубца башенного Немко и Ананий; подняли легко, покачали и бросили в щит вражеский. Завопили ляхи, от ворот, от сломанного тарана убежали.

На высокой Водяной башне гремел могучий голос воеводы Долгорукого, сам он метил то из пушки, то из пищали в ряды врагов; окликал и сотников, и воинов простых. На Плотнишной башне воевода Алексей Голохвастов бился — и великую хвалу себе и славу снискал за эту кровавую ночь.

Не уставали и защитницы обительские, жены-богомолки, метать серу и пылающую смолу, лить каленый вар, жгучую известь сыпать, камни кидать. Немало ляхов пало на приступе этом от слабой женской руки. Но не одну из богомолок сразила также пуля ляшская, были и старики убитые, и отроки, и монахи.

Даже летописцы обители Сергиевой не упомнили всех подвигов, совершенных защитниками доблестными в этом долгом, отчаянном бою. Чуть не треть всех удальцов монастырских пала на стенах и башнях, ни шагу не уступив бесчисленной ляшской рати.

До света бились распаленные гневом, отчаянные, обезумевшие ляхи у стен; много раз врывались они на зубцы и подступы обительские, но сбрасывали и прогоняли их монастырцы.

С первым проблеском зари еще раз кинулись вперед осаждающие с турами, лестницами и таранами. Из дружины Анания всего лишь десятка два уцелело; но храбро встретили удальцы врагов. Градом пищальных пуль снова четверых свалило; Тененев распластался замертво около замолчавшей пушки; у Немка из плеча алая кровь брызнула, но устоял на ногах богатырь. Взобрались ляшские воины на стены — встретили их Ананий и Суета, истомленные боем, но, как прежде, бестрепетные, твердые.

Пробил тут час молоковского богатыря — поразили его сразу две мушкетные пули: одна — в бедро раненой ноги угодила, другая — в широкую молодецкую грудь. Навзничь упал Ананий на холодные камни, застонал тяжко.

Немко от гнева зубами заскрежетал, увидев друга павшим; Суета вскрикнул яростно. Подняли они свое окровавленное оружие, кинулись на ляхов — и через миг не было уже врагов на стене. Загрохотали им вслед сброшенные, изрубленные лестницы.

— Ананий! Брат названый! — молил Суета сраженного молодца. — Очнись! Глянь на нас! Ужели кончился?

Немко держал голову Селевина на своих могучих руках; из очей его капали на бледное лицо умирающего крупные слезы.

А кругом, по стенам и башням обительским, слышался крик радости:

— Бегут ляхи! Помог святой Сергий!

Потерявши много сотен людей, отчаялись ляхи и разом по всему кругу стен вспять повернули. Нестройными толпами, в грязи и в крови, с гневом грозя монастырю, отходили они к стану, ведя раненых. Об убитых товарищах не заботились нехристи.

У стен обительских валялись во множестве кинутые ляхами туры и лестницы. Мечей, пищалей, топоров без счету виднелось.

Начали монастырские воины со стен спускаться, бросились на задних ляхов, еще быстрей их в стан погнали.

— Эх, надо бы и нам туда! — молвил Суета Немку, да взглянул на недвижного Анания и запнулся.

Но раненый молодец как раз в ту пору глаза открыл, зарю светлую увидал, крики победные услыхал.

— Отбили? — слабым голосом спросил он.

— Отбили! — весело крикнул Суета. — Бегут в стан свой.

— Что ж вы, братцы, — молвил Ананий, приподнимаясь через силу и глядя вслед бегущему врагу. — Мне уж не поможете; ударьте в тыл ляхам, устрашите еще богоборцев.

Не посмели удальцы ослушаться, взяли они бердыши свои, начали приноравливаться, как сойти вниз через полусломанную бойницу. А к Ананию подоспел отец Гурий да подбежала, плача, Грунюшка, неся воды в глиняном кувшине.

— Час мой пришел, отче! — грустно улыбнувшись, сказал богатырь. — Не береди моих ран кровавых, все равно не встану уж больше! Исповедуй ты меня, отец Гурий, отпусти мне грехи мои. Скоро предстану я на суд Божий!

Стал на колени старец около умирающего; тихо плача горькими слезами, отошла Грунюшка в сторону.

Безлюдно было на стене: воины за ляхами погнались, богомольцы в обительские храмы поспешили — благодарить Господа Бога и святого Сергия за победу и спасение.

Тем временем Суета и Немко спрыгнули в пристенный ров, заваленный вражьими телами.

— Ишь, сколько сгибло ляхов-то! — сказал Суета. — И чего лезли… Тоже ведь в них душа человеческая была!

Хотел уж он из рва на поле вылезти, да взглянул под откос земляной, где упавшая тура какого-то воина до половины закрыла, только бледное лицо видно было. Присмотрелся Суета и ринулся к мертвому, туру долой сшиб.

— Оська! Селевин, Оська! Пришел-таки конец переметчику, богоборцу, изменнику! Ну-ка, покажись поближе. Эге, да он не помер — дышит! Эй, Оська, отзовись-нето!

Открыл Осип Селевин глаза, затрепетал весь. Переметчик трусливый и ранен-то не был, со страху под туру спрятался.

Пролежал он, схоронившись во рву, все время, пока бой кипел, а теперь хотел улучить времечко — за своими улизнуть, да не удалось ему. Поднялся он, всем телом дрожа…

— Тимофеюшка! Ради Господа, не бей, не убивай! Каюсь я! Прерывался голос у изменника, в глазах от страха темнело.

— Каешься? — с усмешкой спросил Суета. — А зачем же ты с ляхами обитель воевать пришел? Нет, брат, тебе веры!

— Отрекаюсь я от ляхов! — завопил Оська, видя, что Суета за бердыш свой берется. — Пропадай они пропадом! К вам хочу!

— Поздно, брат Оська. Запятнал ты себя предательством, и нет тебе прощения! Ведаешь ли ты, что там, на стене обительской, лежит брат твой Ананий, насмерть раненый ляхами твоими? На ком теперь кровь его?

Еще пуще затрясся Оська, слыша про старшего брата: некому было теперь за переметчика заступиться; черная смерть глянула в лицо изменнику.

— Не бей… Не убивай! — стонал он в диком ужасе.

щелкните, и изображение увеличится— Не причитай! — гневно крикнул на него Суета. — Не стану я обительского бердыша твоей кровью пачкать. Сведу я тебя к воеводам да к отцу архимандриту — пусть казнят тебя смертью позорной! Ну, поворачивайся!

Связали Суета и Немко изменника кушаками и в обитель повели. В ту пору возвращались уже из погони за ляхами монастырские воины, вели они много пленных — панов и изменников русских, несли груды всякой добычи.

Многие признали тотчас лукавого Оську Селевина. Угрозы посыпались на него, мечи даже засверкали, но оберегли Суета и Немко переметчика.

— Пусть его воеводы допросят и казнят по делам его! — говорили они монастырцам.

Теперь уже не страшились иноки врагов: отворились ворота навстречу победителям; радостно загремели колокола. Всюду ликовал народ.

Повели Суета и Немко Оську Селевина на стену к воротам Красным, где были в ту пору и отец Иоасаф, и князь-воевода. Архимандрит и князь Долгорукий в глубокой печали стояли возле умирающего Анания, который тяжело дышал, хрипел и стонал, но еще боролось его крепкое тело с холодом смерти. И старец Гурий и Грунюшка не отходили от него: плакал старый инок, рыдала девушка. И другие соборные старцы здесь были и многие воины — до всех черная весть дошла, что тяжко ранен лучший боец монастырский.

— Кажись, лучше бы мне правую руку ляхи отсекли, чем такого молодца терять! — говорил, головой качая, воевода.

— Славной смертью умирает он: на поле бранном за веру православную. Ангелы Божьи встретят на небе его душу светлую, — отвечал отец Иоасаф, крестя раненого.

— Переметчика ведут! Оську Селевина изловили! — раздались невдалеке крики. И расступилась густая толпа.

Еле жив, всем телом трясясь, предстал переметчик перед очами грозного воеводы. Рассказал Суета, как нашел изменника.

Нахмурился князь-воевода при виде предателя, хотел уж рукой махнуть, чтоб вели казнить его позорной смертью.

— Брат Осип! — послышался в ту самую пору слабый голос умирающего Анания. — Дозволь, воевода, ему ко мне подойти!

Затрепетал изменник, глаза опустил, не смел на старшего брата взглянуть. Подвел его Суета силой к Ананию.

— Брат Осип, умираю я. Данила тоже за обитель святую живот положил. Лишь ты опозорил семью нашу честную, продал веру православную. Каешься ли ты в грехе своем?

Поднял Оська глаза, увидел бледного, окровавленного, умирающего старшего брата — и совесть, дотоле спавшая, заговорила в душе изменника. На колени пал он перед Ананием, залился слезами. С трудом поднял старший Селевин руку, положил ее на голову недостойного брата, улыбнулся светло и вымолвил:

— Вижу, брат Осип, раскаяние твое и радуюсь. Перед смертью прощаю тебя. Нет злобы в сердце моем!

Припал изменник к израненной груди брата своего и зарыдал еще сильнее. Но уже иссякли силы в богатырском теле Анания: вытянулся он, захрипел — и не стало бойца верного, доблестного защитника обители святого Сергия.

Понесли тело удальца молоковского в храм. Шли за ним храбрые товарищи, старец Гурий да Грунюшка. Плакали все и молились за душу усопшего.

Отдохнув от кровавой ночи, воеводы и отец Иоасаф собрались на совет. Привели в горницу воеводскую захваченных пленников, стали им допрос чинить. Хмуро, исподлобья глядели пленные паны, не веря очам своим: хотели они в этот день в монастыре грабить, пировать, победу праздновать, а теперь, вместо того, в неволе, в узах, горькой участи ждут.

— Как тебя зовут, пан? — спросил князь-воевода высокого, плечистого ротмистра.

— Ротмистр Зборовский. Из гусарской хоругви, — ответил хмуро, отрывисто пленник, косясь на воевод.

— Хочешь на волю, — молвил князь Долгорукий, — так говори по совести, правду истинную. Не то дождешься и топора.

Вздрогнул Зборовский, побледнел, однако приосанился, гордо голову поднял, дерзко глянул на воеводу.

— Что знаю, то скажу. Смерти не боюсь.

— Ишь ты, удалец какой! — улыбнулся воевода. — Ну, ладно. Говори, долго ли еще ляхи у наших стен стоять будут?

— В том тайны нет, — подумав, сказал Зборовский. — До тех пор не уйдут пан Сапега да пан Лисовский, пока не возьмут монастыря вашего. Сдавайтесь скорее, монахи!

И уставился наглый пан с усмешкой на воеводу.

— Спасибо за совет добрый! — сдерживая гнев, проговорил князь и, обернувшись к стрельцам, что пленных привели, крикнул:

— Взять пана да посадить в погреб потемнее. Больно горазд он шутки шутить — пусть позадумается! Давайте-ка сюда старого знакомца, переметчика-злодея, что указал ляхам наш ход потайной.

Подвели к воеводе Осипа Селевина. Не дрожал уж и не молил о пощаде изменник: твердо глядели глаза его на суровых судей.

— Все тебе расскажу, воевода, — сказал он покорно. — Не для того чтоб от смерти уйти, сердце твое гневное умягчить-разжалобить. Знаю, нет уже мне, злодею, прощения ни на земле, ни на небе. Видишь, не дрожу я, не рыдаю от страха! Слушай, воевода. Истомились ляхи осадой долгой, особливо наездники разбойные пана Лисовского. Не раз брались они за мечи, грозили вождям своим. Тогда порешили Сапега с Лисовским на последний приступ пойти. Не возьмут обители — уйдет половина рати с Лисовским в Тушино, а Сапега с полками своими будет грозить обители да подмоги ждать. Мыслят паны, что пади только Москва перед вором тушинским — и откроете вы сами ворота, к ним с повинной придете. Правду истинную говорю я, воевода!

Слушал князь Григорий Борисович изменника, и не верилось ему: лукавит-де переметчик-злодей!

— Я себе не молю пощады, — говорил дальше Осип Селевин. — Снесу казнь всякую, муку злую. Повернула мне душу, сердце мне вынула смерть брата Анания. Хоть и простил он мне грех смертный, а все же давит и жжет меня злодейство мое! С радостью приму кару любую. Об одном прошу: пусть примет старец исповедь мою, услышит черные дела мои. Готов я смерть принять!

— Благо покаявшемуся во грехах своих! — сказал отец архимандрит, издали благословляя замолчавшего Осипа Селевина. — Многомилостив и терпелив Господь! Ободрись, чадо мое; прими кару суровую со слезами раскаяния чистого.

Пал в ноги отцу Иоасафу изменник, оросил слезами полу мантии архимандрита. И с тайной жалостью, без гнева и злобы, глядели на переметчика соборные старцы, воеводы и сторожевые стрельцы.



Страница сформирована за 0.6 сек
SQL запросов: 171