УПП

Цитата момента



— Я тебя люблю.
— Хорошо, а теперь то же самое, но своими словами.
© bormor

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Крик и брань – не свидетельство силы и не доказательство. Сила – в спокойном достоинстве. Заставить себя уважать, не позволить, чтобы вам грубили, нелегко. Но опускаться до уровня хама бессмысленно. Это значит отказываться от самого себя. От собственной личности. Спрашивать: «Зачем вежливость?» так же бессмысленно, как задавать вопросы: «Зачем культура?», «Зачем красота?»

Сергей Львов. «Быть или казаться?»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/
Мещера

МОДНИЦА И ДРУГИЕ АРТИСТЫ

В этот вечер я шел из цирка домой и совсем по-новому разглядывал прохожих. Раньше это были просто люди, шагающие навстречу, идущие впереди, сзади. А теперь я смотрел на них и думал: каждый из них знает многое из того, что я не знаю, и каждый умеет что-то делать, и ездил по разным городам, а пожилые воевали на фронте… Ведь и представить себе невозможно, сколько умеет и знает каждый из них. Вот хотя бы Олег. Разве можно подумать, что этот школьник, каких сотни, тысячи, и вдруг лечит тигра, летает на качелях, словно птица, и ездит по всем городам?

Кате я не рассказал про цирк. Слишком много всего случилось: мне хотелось как следует обо всем подумать самому. А то всегда так бывает: рассказываешь родным, они-то ничего не видели и начинают посмеиваться. Настроение пропадает, и самому кажется, что все не такое уж замечательное…

На другой день в школе я ужасно томился на уроках. Хорошо, меня не вызывали, а то наговорил бы чепухи. Я ни о чем не мог думать, кроме цирка.

Валя Шарова смотрела на меня и удивлялась, а во время перемены спросила:

— Ты чего сияешь, как начищенная сковорода? «Волгу» по лотерее выиграл?

Что с ней разговаривать. Разве она поймет? Наконец уроки кончились, и мы с Олегом побежали в цирк.

Каждый знает такой номер: стоит внизу акробат и держит на лбу длинный шест, а наверху — поперечная палка, похожая на велосипедный руль. И на этом руле другой акробат выделывает фокусы.

Так вот, когда мы пришли на манеж, я рот раскрыл. Акробат с шестом на лбу поднимался по отвесной лестнице, прикрепленной к высокой площадке. Идет акробат и идет, держит на лбу длиннющий шест, а наверху стоит не шелохнувшись девушка. Та самая артистка, которую я принял за девочку. И не просто стоит, а головой вниз. Я дышать боялся, прямо потрясающе!

Поднялся акробат на площадку, повернулся и начал спускаться с другой стороны. Но артистка-то! Вот это работа, — стоит, точно припаянная к этому рулю.

Акробат сошел с лестницы, и артистка съехала с шеста совсем как матрос с мачты.

На манеже стоял пожилой мужчина и наблюдал за акробатами. Как только артистка спрыгнула на землю, мужчина схватился за голову и закричал плачущим голосом:

— Модница несчастная! Целых десять лет зря потратил на эту страшную тупицу!

Я оглянулся. Кому это он? Не может быть, чтобы такой артистке. А мужчина подошел к ней и ребром ладони стукнул ее между лопаток.

— Спина, спина! — продолжал он кричать. — Как держишь спину! Все мимо ушей, только и думаешь о шляпках да тряпках! О-о-о… модница дурацкая!

Олег посмотрел на меня и засмеялся:

— Удивляешься? Ничего, бывает. Это ее отец. Он строгий, но дело ух как знает! Все не может ей простить, что она в прошлом году опоздала на репетицию, задержалась в магазине.

— Да она же так работает! Да если бы я хоть…

— Это кажется, когда не совсем понимаешь, что значит хорошо. А на самом деле тренируешься, тренируешься, а лучше-то еще можно сделать, — вздохнул Олег. — Это я знаю во как. Сам испытал!

Артистка стояла с опущенной головой и молча слушала отца, который никак не мог успокоиться. А я еще весь день мечтал стать цирковым артистом! Если ее после целых десяти лет так ругают, то куда же мне…

Вдалеке послышался лай — тоненький, визгливый. И вот по манежу забегали хлопковые собачки, белые пушки. А за ними влетел большой пес с узкой красивой мордой. Длинная шелковистая шерсть разделялась пробором на его широкой спине.

— Руслан! — крикнул Олег.

Пес мимоходом ткнулся носом в руку Олега и заторопился по своим делам. А дела у него были важные, не то что у других псов. Руслан прыгнул на барьер и словно поплыл вокруг манежа. Большое сильное тело пса стремительно неслось вперед, лапы еле касались барьера, и видно было, что Руслан наслаждается бегом.

Я следил за псом и не заметил, как на манеже оказалась мать Олега. Она хлопнула себя прутиком по ноге и сказала:

— Руслан, ко мне!

Пес прыгнул с барьера и лег возле Анны Ивановны. Все время новости! Значит, мать Олега вовсе не домашняя хозяйка, а дрессировщица. Вчера в общежитии она в простом халате и косынке чистила картошку и вообще показалась мне такой, как бывают мамы, которые сидят дома… Анна Ивановна что-то сказала Руслану; он послушал и, медленно переставляя ноги, пошел по ковру. А одна из хлопковых собачек стала бегать вокруг передних лап Руслана, делая восьмерки. Остальные собачки маршировали на передних лапках, точно настоящие акробаты. И морды серьезные у всех; очень это смешно получалось.

Но рано я посмеивался. Вскоре пришлось мне накричаться так, что я чуть не охрип. Вот как получилось.

Собачки еще порепетировали, потом их унесли, и на манеже остался один Руслан. Служащие в четырех местах держали над барьером большие металлические обручи. Руслан с увлечением выполнял свое дело: бежал по барьеру и плавно прыгал сквозь обручи. Но, видно, слишком увлекся и, когда потом соскакивал с барьера, бестолково метался по манежу и убегал в проход для зрителей, вместо того чтобы идти к месту выхода артистов. Нас с Олегом поставили в артистическом проходе, и после каждой пробежки по барьеру мы звали Руслана. Иногда он бросался к нам, но чаще его несло в другую сторону.

Ну и терпение нужно с шальным псом! Мне казалось, что это никогда не кончится, и у меня выскочат легкие от бесконечных воплей. Так и не добились толку на репетиции.

Когда служащие увели Руслана с манежа, Анна Ивановна бодро сказала, вытирая пот со лба:

— Недельки через две научится. Молодой еще, горячий. И так уже много сделал; нельзя все сразу требовать.

Недельки две. Вот так та-ак!

КАПРОНОВЫЕ ПАЧКИ

Наверно, за всю жизнь у меня не было так много взрослых знакомых, сколько появилось за последний месяц. И не только акробаты, наездники, жонглеры и другие артисты, и даже электросварщик. Он сваривал металлические части в трапеции. Ответственность-то какая. Люди под самым куполом работают на этой трапеции. Чуть где непрочно, — упадут.

Познакомился я с веселыми музыкантами из оркестра, с конюхами, с художниками, с ветеринаром. Да всех не перескажешь.

По-моему, они считают меня за своего. Конечно, видят каждый день, привыкли.

А Олег говорит: это потому, что я стал работать вместе со всеми, и им нравится, как у меня идет дело. Ну, Олег преувеличивает; какая там работа. Правда, великан со мной репетирует вовсю, но и ругает… Так что до настоящей работы ух как далеко!

Олег переживает, что мне достается от его отца, и теперь, если мы раньше освобождаемся в школе, то сразу зовет в цирк, и до начала репетиции мы еще тренируемся одни.

…Мы были вдвоем на манеже, и Олег показывал мне, как держать плечи, когда стоишь на одной руке.

— Нельзя, понятно тебе? Не положено! — услышали мы крик.

И вдруг на манеж вбегает — вот уж не думал! — Валя Шарова, как-то смешно нагнувшись вперед, а за ней — вахтер. Тоже нагнулся, тянется, хочет схватить за косу. И продолжает кричать:

— Стой, говорят!

Но Валя спряталась за нами и спокойно сказала:

— Вот их как раз мне и нужно. Я ведь по делу.

— Она из нашего класса, — подтвердил Олег.

— У меня пионерское задание, — сказала Валя, вырываясь от вахтера, который через наши головы все-таки схватил ее за галстук.

— Да что тут происходит, в самом деле! Пионерский костер или зрелищное предприятие? — возмутился вахтер. — Скоро приведете целый класс, артистам негде будет выступать.

В конце концов мы уговорили его, обещали, что Валя побудет совсем недолго.

Он ушел, ворча что-то про детский сад, но мы не обратили на это внимания; нам было интересно, что нужно Вале. А она сказала:

— Вы наш класс позорите.

Вот здорово! Знали бы, так не спасали ее от вахтера.

— Ты для того в цирк прорвалась, чтобы сообщить такую приятную новость? — спросил я.

— Нечего подковыривать, и никакая такая не новость. Сами знаете, по английскому оба на двойках едете.

— Знаешь что? Завтра в школе поговорим об этом, — вежливо сказал Олег. — А сейчас нам некогда.

И мы снова начали тренироваться.

— Подумаешь, занятые люди. Кувыркаются! — засмеялась Валя.

Но сама села на барьер и стала следить за нами. По лицу ее было видно, что наши упражнения ей нравятся. А мы, конечно, старались и такие штуки выделывали, что опилки летели во все стороны. А потом вокруг манежа, пройдясь колесом, встали и начали между собой разговаривать, будто целый час так спокойно стояли.

— Наше звено мне поручило по английскому вас подтянуть, — сказала Валя. — Я не сама.

Ага, извиняется! Значит, подействовала наша работа. Я спросил:

— И в цирк идти поручили?

— Конечно. Выяснить, чем вы тут занимаетесь. А я все равно подтягивать вас буду. Каждый день, пока не исправите двойки.

— Вот латынь я бы охотно учил, — вздохнул Олег. — Знаете, как для медицины важно? Английский зачем, не понимаю.

— Только людям зря мучиться, — сказал я.

Тут все начали собираться на репетицию. Олег познакомил Валю со своим отцом. По-моему, она испугалась великана не меньше, чем я, когда увидел его в первый раз. Но я-то Валю знаю. Она как ни в чем не бывало подала руку и улыбнулась. Потом задрала голову и стала орать дяде Коле — решила, что такому большущему не слышно оттуда, сверху.

Мы с Олегом волновались, что Валя про двойки выложит, но нет, догадалась об этом промолчать. Говорила, как ей цирк понравился.

— И Вене тоже нравится. Верно? — спросил дядя Коля.

— Да еще как! Просто не знаю… — сказал я.

— Веня парень толковый! — улыбнулся мне великан. И вдруг поднял и усадил к себе на плечо. — Дайте нам срок, он покажет настоящую работу. Я знаю, мой мальчик, что говорю.

— Хватит тебе, папа. Начинай репетицию! — закричал Олег. Все даже обернулись.

Я соскользнул с плеча великана и посмотрел на Олега. Ни разу еще я не видел его таким сердитым. Какая муха его укусила?

— Это что, приказание? — медленно спросил дядя Коля, нахмурив брови.

Олег прижался к нему и шепнул:

— Не буду, папа, прости.

Во время тренировки Олег снова стал веселым, славным парнем и, как всегда, помогал мне в работе, сколько мог.

Кончилась репетиция, смотрю — Вали нет. Ведь недавно сидела в первом ряду и хлопала нам.

— Ну ладно, — говорю Олегу. — Нам же лучше, а то бы заела с английским.

— Неудобно. Мы договорились, что она подождет и мы позанимаемся, — ответил он.

— Вот еще радость какая.

— Не надо так, Веня. Она с хорошими намерениями к нам. А ты…

Мне стало тошно от своих мыслей. Я чувствовал, что говорю так не зря: боюсь, вдруг Валя подружится с Олегом во время этих уроков английского! И, чтобы Олег не заметил, я начал всех расспрашивать, не видел ли кто девочки с длиннющей рыжеватой косой?

Жена клоуна сказала, что какая-то девочка сидит в женской гардеробной. Так называется комната, где артисты одеваются к представлению.

Дверь туда была приоткрыта, и я узнал тоненький-тоненький Валин голос. Она всегда так говорит, когда хочет добиться чего-нибудь.

— Не бойтесь, вот правда умею. Увидите, дайте, пожалуйста!

Мы с Олегом постучались и вошли. Ярко, весело в этих гардеробных. Я люблю сюда ходить. Масса больших зеркал, в которых отражается сильный свет ламп. Много света нужно, чтобы артистам был хорошо виден грим. А стены сплошь завешены самыми разными афишами, конечно цирковыми. На столиках — фотографии артистов. На стульях, креслах, по всем углам — необыкновенные костюмы, цветные мячи и обручи, какие-то расписные палочки, кубики, шапки. В общем, точно попадаешь в кладовую волшебника.

Спиной к зеркалу сидела костюмерша и пришивала меховой воротник к зеленому кафтану. Рядом, на маленькой скамейке, пристроилась Валя. На коленях у нее лежала юбка из блестящей материи, вся залепленная золотыми звездочками. Валя подшивала подол, и рука с иголкой мелькала, точно поршень в цилиндре гоночной машины, а лицо было такое счастливое, как будто сам Гагарин брал ее с собой в межпланетное путешествие.

— А мы тебя ищем, — сказал Олег.

— Разве? — растерянно спросила Валя. — Как скоро прошла репетиция! Неужели кончилась?

— Конечно. Мы тебя ждем.

— А вы еще покувыркайтесь немножко, ладно? Я быстро, быстро подрублю… — попросила она тоненьким голоском.

В общем, в этот день урок английского у нас получился неважный. Валя страшно рассеянно все объясняла, и мы наконец спросили, о чем она мечтает.

— Ах, вы не представляете! — сказала она. — Как это поразительно интересно — театральные костюмы! Мне даже в голову не приходило. Например, сшить для Шекспира — нет, что я, — для Ромео и Джульетты.

— Конечно, здорово, — поддержал Олег.

— Правда? А например, пачки. Воздушные, белые, капроновые.

Мы с Олегом переглянулись. Что это Валя? От радости заговариваться начала? Какие капроновые пачки? И куда их кладут?

— А зачем они тебе? — осторожно спросил Олег.

— Да не мне, а балеринам! Видели в «Лебедином озере»? У всех артисток такие белые юбочки широкие. Вот бы мне научиться такую шить из капрона!

— А при чем здесь какие-то пачки?

— Глупые мальчишки! — засмеялась она. — Это юбочки, в которых танцуют балерины.

ЧЕЛОВЕК РЕШАЕТ САМ

Грустно начался мой день рождения. Позвать гостей мы с сестрой не могли, Катя работала в вечернюю смену.

И в школе вышла неудача. На географии я вдруг начал вспоминать, как года три тому назад мы праздновали мамино рождение. В общем, не слушал, что говорила учительница, а она меня вызвала, ну и чуть не влепила двойку.

Одни сплошные неудачи. А когда мы шли после школы в цирк, Валя и Олег подшучивали надо мной и были страшно веселые. У человека неприятности, а они радуются. Красиво. Друзья называются. Я им сказал об этом, а они смеются. Настоящее свинство.

Особенно веселилась всю дорогу Валька, а я здорово рассердился на нее. Раз ходит с нами каждый день, то нечего издеваться. Я забыл сказать, что Валя совсем пришилась к костюмерше и пропадала в цирке не меньше, чем я. Вечно там что-то шила, гладила, распарывала. А между делом успевала немножко нас подтягивать по английскому.

В цирке они сразу потащили меня в комнату Олега, в общежитие. Я отказался идти: тогда они стали извиняться за шутки и так просили, что я удивился: зачем я им?

Как только Олег открыл дверь в свою комнату, хлопковые собачки запрыгали возле нас, как мячики, и хором залаяли от радости. Мать Олега, Анна Ивановна, бросила полотенце, которым вытирала чашку, побежала мне навстречу, крепко обняла и поцеловала в макушку.

— Поздравляю тебя, мой дорогой, с двенадцатилетием, — сказала она. — Твоя сестра в вечер работает, так мы решили праздновать у нас. После репетиции придут гости, будем обедать. Гляди, какой пирог тебе испечен!

Смотрю — на столе громаднейший пирог со всякими финтифлюшками, яблоки в вазе, конфеты и даже бутылка вина! А Валька с Олешкой перемигиваются, толкают друг друга локтем и прыскают от смеха. Черти хитрющие!

Потом пихнули меня к столику у окна, а там — подарки. Красивые сапожки! Совсем как у Олега. Это от его родителей. А он мне шикарный портфель подарил. Но Валя, Валя-то! Сшила мне шелковую красную косоворотку. И сапоги и рубашку сразу стали мне напяливать, примерять. Все как раз. А Валя рассказывает:

— Я, пока шила косоворотку для своего братишки, все ошибки учла, и твоя правильно вышла. Ведь все правильно, хорошо сидит, да, Анна Ивановна?

— Молодчина ты, прекрасно, — сказала Анна Ивановна. — Хоть на любое представление его выпускай.

— Ах, длинно слишком! — огорчилась Валя. — Видите, длинно! — Неожиданно я зашатался и чуть не упал. Это Валя как дернет меня сзади за рубашку!

— Хорошо! — сказала Анна Ивановна.

— Нет, можно было лучше… И рукав морщит. Следующий раз я ему сошью лучше.

Пришел отец Олега, осмотрел меня с головы до ног и как будто остался доволен. Поднял густые брови, улыбнулся и говорит:

— Глядите-ка, настоящий артист получился! Ну, поздравляю. Двенадцать лет не шутки. Я в таком возрасте уже да-авно работал в цирке!

— Спасибо, дядя Коля, за подарок и вообще… — сказал я.

— Ладно, ладно, ерунда, — нахмурился он. — Ты вот что. Хочешь сегодня в параде участвовать, а?

— На представлении? Ой, да я!.. Нет, правду вы говорите? — Я прижался лицом к животу дяди Коли — выше не достал.

Я мог только мечтать участвовать в параде. Это в самом начале представления в цирке все артисты выходят на манеж, зрители им хлопают, оркестр играет какой-нибудь красивый марш, и все так празднично. Смотришь на это и то волнуешься.

Олег только два раза участвовал в параде. А я даже не смел и думать…

В конце репетиции дядя Коля стал меня учить маршировать, как нужно на параде. Я старался вовсю. А великан последил за мной и сказал:

— Нет, не годится. Трясешься, как курица. Шире шаг, смелее!

И показал мне, как. Я повторил. Дядя Коля вздохнул и пробасил:

— А теперь скачешь козлом. И живот выпятил, как барабан. Соображать надо!

— Папочка, зачем ругаешься! — сказал Олег. — У Вени день рождения, а ты…

— Ох, извини, пожалуйста! Праздник, это верно. Да только работа всех праздников важнее. Вот я и забыл. Ну, давай повторим.

Долго мы шагали с дядей Колей, пока, наконец, он сказал, что дело годится.

После репетиции мы обедали. Пришли гости — артисты, музыканты. Было замечательно весело; меня поздравляли, надарили кучу подарков. Хлопковые собачки лаяли, все громко разговаривали, и был такой шум, прямо невероятный. Кто-то сказал, что это дело толковое — праздновать день рождения члена циркового коллектива. Они говорили просто так, чтобы мне удовольствие сделать. Какой там член коллектива! Ведь я не работаю по-настоящему в цирке.

Когда гости ушли, дядя Коля сел на диван, пощадил меня рядом и сказал:

— Вот что, Веня, поговорим-ка всерьез. Хочешь ты работать в цирке? Нравится тебе?

— Да что вы, дядя Коля! Да я не знаю как хочу! Да мне бы только…

— Видишь ли, мы говорили с твоей сестрой… Катя ничего против не имеет. Считает, что ты сам должен решить этот вопрос… А жена меня ругает: сейчас, мол, Вене нравится, а ты втягиваешь его, репетируешь, а потом, может быть, мальчик пожалеет, что стал в цирке работать.

— Да нет, нет, дядя Коля! Никогда не пожалею!

— Не такая у нас жизнь легкая, — сказала Анна Ивановна. — Вечно из города в город, что называется, на чемоданах. Стула, стола нету своего.

— А это все не ваше? — удивился я, оглядывая мебель.

— Конечно, нет. Зачем нам столько барахла. Возня лишняя, больше ничего, — ответил дядя Коля. — Зато вот так налегке весь Советский Союз объездили, посмотрели… А сколько других стран видели! В Египте, например, в прошлом году три месяца гастролировали…

Как это мне раньше не приходило в голову? Ведь вся жизнь человека зависит от его работы. Какую выберешь работу, так и будешь жить. Например, вот бухгалтер: сидит на одном месте и считает, считает цифры. Моему соседу по квартире нравится, он двадцать лет в одном учреждении работает. А машинист на железной дороге все ездит, и даже по ночам не спит, везет людей, куда им надо… Смешно: у меня, значит, больше вещей, чем у Олега. А куда нам с Катей столько барахла? Продать бы все. Хотя спать на чем-то надо и стол, чтобы уроки делать и обедать. А Олегу интереснее: мебель все время новая и новая, меняется…

— Ты обдумай с сестрой это дело и скажи мне. Тогда еще с месяц позанимаемся, и буду просить дирекцию, чтобы тебя оформили учеником, — сказал великан. — Покажешь свою работу приемной комиссии. Ну, просмотрят, вроде экзамена.

— Ой, дядя Коля! А комиссия строгая, не примут!

— Конечно, строгая.

— Не сдам!

— Тогда бы зачем я просить стал? Ты у меня будешь подготовлен как надо.

— Дядя Коля, тогда сейчас поговорите!

— Торопиться незачем. Подумай серьезно, как мужчина.

— Главное — посоветуйся с Катей. Я еще сама с ней повидаюсь, — сказала Анна Ивановна.

Дядя Коля погладил меня по голове. Его ручища, точно шапка, прикрыла мои волосы. Он задумался, потом сказал:

— Посоветоваться, конечно, еще нам всем надо. Но в общем-то, человек решает сам… Ведь это дело всей жизни.

ДЯДЯ ИЗ КОСМОСА

Никогда не забуду мой первый выход на манеж! Полным-полно зрителей, и яркий свет, и громкая музыка; под нее хотелось петь от счастья! Страх куда-то делся, и я шел рядом с настоящими артистами, моими знакомыми! Они все были такие нарядные, красивые, гордые; и я шел вместе с ними в новой рубашке и красных сапогах. Зрители хлопали так, что в ушах звенело; у всех лица веселые, довольные. И я подумал, что ведь это большое дело — заставить людей быть веселыми и довольными. Они хлопали артистам, но, может быть, и мне хоть чуть-чуть…

Великан после парада сказал, что я выступил нормально, не подвел никого. Анна Ивановна меня похвалила и нашла, что я хорошо выгляжу на манеже. А Валька ничего про меня не сказала, только восхищалась своей красной рубашкой, говорила, что правильно сшить косоворотку не так просто научиться.

Возвращался я домой поздно, в десятом часу. У меня были полные руки подарков, и пришлось положить вещи на ступеньку лестницы, чтобы открыть входную дверь. Я искал ключи по карманам и тихонько напевал песню, которую играли во время парада. Слова были мои:

— Какой у меня день рождения! Замечательный, лучший на свете! День рождения, день рождения!

Наконец открыл дверь. В передней горел свет, и я увидел какого-то незнакомого лысого мужчину. Он сидел на старом диванчике, а возле — чемодан и большая корзина. Мужчина обернулся и сердито посмотрел на меня. Лицо у него было недовольное, скучное. Я испугался. Что он тут один? А может, вор?

Мужчина громко зевнул, покашлял и спросил:

— Как тебя зовут?

Голос у него был совсем как у женщины. Я даже осмотрелся: нет ли еще кого? Не отходя от двери, я ответил:

— Веня. А вы что тут делаете?

— Мальчик мой! Какой вырос большой, складный! Иди же, обними своего дядю! — закричал мужчина еще более женским голосом.

Он встал и засеменил ко мне. Я попятился. Какой такой дядя? Понятия не имею.

— Ну что ты, Венюшка, не узнаешь дядю? Хотя куда тебе, понятно. Годика три тебе было, когда виделись. Я твоей мамы двоюродный брат. Слыхал? Дядя Афанасий.

— Да, помню. Катя говорила про вас.

— Не рад дяде, что ли? Голову-то опустил. Может, пригласишь все-таки в комнату. Устал я с дороги, тебя ждавши.

Тут я вспомнил про свои подарки и выскочил на лестницу, подобрал их со ступеньки.

— Ты куда, сорванец! От дяди бежать? — закричал он и чуть не сбил меня с ног в дверях.

Увидев мои пакеты, улыбнулся:

— Эге, портфель какой знатный! Богато живешь, да? А почему так поздно пришел? Откуда?

Странно. Когда дядя Афанасий улыбнулся, лицо его не стало веселее, а по-прежнему оставалось какое-то унылое, хотя и круглое из-за толстых щек.

— Отвечай. Где был так поздно?

Почему-то не захотелось рассказывать про цирк, как праздновали мое рождение. Не люблю я врать, но дяде сказал, что задержался в школе.

Я помог ему принести в нашу комнату чемодан и корзину. Он снял пальто, аккуратно повесил его на Катин халатик у дивана, хотя вешалка у нас прибита в углу. Но я постеснялся сказать. На дяде был новый синий костюм с широченными брюками и вышитая рубашка. Он внимательно осмотрел комнату, вздохнул и сказал:

— Мебелишки-то маловато, э-эх! Помню, у родителей твоих ковер был богатый и буфет… А помещение неплохое, вид из окна, кажется… сколько метров, а?

— В окне? — спросил я.

— Фу ты, бестолковый. В комнате!

— Не знаю я.

— Как так? Надо знать, что имеешь. Наверно, метра двадцать три будет. И паровое отопление. Сколько платите?

Мне стало еще скучнее, чем в школе на самом нелюбимом уроке, когда его плохо знаю. Конечно, я не представлял себе, сколько стоит это несчастное отопление! За все вместе вносим квартплату, и я сказал дяде, сколько, а он заохал, что дорого. Чтобы отвлечь его от этой математики, я стал собирать на стол к чаю.

Он порылся в корзине и достал большой кусок сала, завернутого в тряпку, копченую рыбу и еще какие-то кульки.

— У вас в городе такого не покушаешь. Угощайся, племянничек, — сказал он, запихивая большие куски в рот.

Мне совсем не хотелось есть, — так вкусно и весело мы обедали в цирке… После чая дядя заторопился спать. Значит, у нас будет жить? Надолго ли? Неудобно было расспрашивать. Он хотел улечься на диване.

— Нет, нет! — сказал я. — Здесь Катя спит. Она устает, ей надо хорошо выспаться. Я устрою вас на своей кровати.

Я постелил ему все чистое; он улегся и захрапел, как десять тромбонов. Сам я кое-как устроился на полу. Было жестко и холодно. Долго я не спал и слушал дядин храп, и мне впервые за долгое время почему-то хотелось заплакать. Потом подумал, что Катя вернется с работы и не поймет, кто такой храпит. Напугается. Я тихонько встал и написал записку:

«Катя, это дядя Афанасий. Вдруг свалился на нас с неба».

Я положил записку на диван, перечитал. Как-то по-старинному — небо. Я зачеркнул это слово и написал: «из космоса».

Потом еще написал Кате про подарки и положил их рядом с запиской, чтобы она посмотрела.



Страница сформирована за 1 сек
SQL запросов: 170