УПП

Цитата момента



Чтобы вы ни делали, количество добра в мире должно увеличиваться.
Да, да, и побольше!

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Биологи всегда твердили и твердят: как и у всех других видов на Земле, генетическое разнообразие человечества, включая все его внешние формы, в том числе и не наследуемые (вроде культуры, языка, одежды, религии, особенностей уклада), - самое главное сокровище, основа и залог приспособляемости и долговечности.

Владимир Дольник. «Такое долгое, никем не понятое детство»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/
Мещера-2009

ПОСЫЛКА ДЛЯ БАМБИНО

Сестра моя Катя ходит счастливая — ее премировали за хорошую работу. И дядя Афанасий доволен, похваливает. В кино нас водил по этому случаю. Вообще дядя ничего, даже веселый бывает, но я не могу привыкнуть к нему. Какой-то он чужой… Я теперь стараюсь как можно меньше бывать дома. По-моему, и Катя рада, когда ей пора идти на завод…

А вскоре я стал еще больше времени проводить в цирке. У нас появились новые друзья: приехал на гастроли гималайский медведик. Вот замечательный! Черненький, с белой грудкой, точно на него надета детская слюнявка. Он любит ходить на задних лапах, и тогда я с ним почти одного роста. При каждом шаге он покачивается и вертит головой вправо, влево, будто проверяет, что делается по сторонам.

Медведик — итальянец. То есть, конечно, не он итальянец, а его хозяин, Витторио Кьязини — невысокий, толстый, но страшно подвижный. И ужасно любезный, даже слишком, пожалуй. Например, Валю при знакомстве в краску вогнал: раскланялся перед ней, как в театре, и сказал:

— Салюто, буонджорно, синьорина!

Валя хлопает глазами и не знает, что бы такое сказать. О чем он, не понимает. Как потом мы узнали, итальянец просто поздоровался на своем языке.

А по-настоящему познакомились мы с ним вот как: на манеже репетировал наш пес Руслан. В это время вошел Витторио Кьязини со своим медведиком. А Руслан веселый, любит поиграть. И он со всех ног бросился к медвежонку.

Вдруг медведик заметался, завизжал от страха, прижался к своему хозяину, с перепугу его царапнул. Хорошо, что Олег успел схватить Руслана за ошейник. Не то бы драка поднялась, — ведь и пес от визга и шума разнервничался. А медведика с трудом увели, и долго он не мог успокоиться. Руслана мы вдвоем с Олегом еле удерживали.

Когда, наконец, все кончилось, Валя повела нас в пустое фойе, где мы часто готовили с ней уроки, и сказала:

— Тройки по английскому вы уже получаете, но на этом мы не остановимся. Начнем штурмовать четверку.

Олег мрачно кивнул. Спорить бесполезно. Валя как начнет тоненьким голосом просить, чтобы мы не подводили класс, и все такое… Лучше с уроками помучиться.

Она достала учебник и, уже обыкновенным голосом, громко и весело стала читать нуднейшие и непонятные английские слова. В другом конце фойе появился итальянец. Он что-то насвистывал, помахивал рукой и шел бодро, легко, будто танцевал. Это он всегда так ходит. А ведь не очень молодой, — наверное старше отца Олега.

Витторио Кьязини остановился возле нас, весело прищурился и достал из кармана два крошечных пакета. Один из них протянул Олегу, второй — мне. Мы удивленно посмотрели на итальянца, а он знаками дал нам понять, что бумагу надо развернуть.

У Олега оказался кошелек. Там нарисовано море и берег с домами. А у меня… вот интересно! Корзиночка, и в ней закупоренная бутылка. Потом мы узнали, что в бутылочке — апельсиновый сироп. Вкусно было здорово.

Кьязини что-то говорит, говорит, да как узнаешь что, если он ни бум-бум по-русски, а мы по-итальянски?

— Неудобно, отдадим ему. Зачем нам его подарок? — сказал Олег.

— Что вы, мальчики, и не думайте, — сказала Валя. — Глядите, как он радуется. Хочет вас отблагодарить за медведика, что его защитили от Руслана. Не обижайте человека, — он к вам с хорошими чувствами. Внимание оказывает.

Мы улыбнулись итальянцу и закивали, а он стал по очереди трясти нам руки. И все говорит о чем-то. Потом заметил на стуле учебник, по которому мы с Валей занимались английским, почитал, и опять давай трясти нам руки! Мы подумали: не спятил ли он?

— Коноско ун по ль, инглезэ! — с восхищением сказал итальянец. — Я знай инглиш!

И как затараторил по-английски! Правда, иногда он запутывался и тормозил, а потом опять шпарил.

Я из этой речи понял три-четыре слова, да и то два из них были: Вьена, Ольего. Это Кьязини так выговаривал наши имена. Олег, по-моему, не больше меня разбирался в этой тарабарщине: сидел с открытым ртом и пожимал плечами. Зато Валя, Валька-то! Глаза блестят, улыбается, «иес», «но» говорит хоть бы что. Мы дергаем ее за рукав, спрашиваем, о чем разговор.

— Я только очень немножко поняла. Он восхищается, что мы знаем английский, — тут Валя фыркнула. — Извиняется, что сам плохо говорит и путает слова… и потом, он почему-то вас, мальчики, считает родными братьями.

По правде говоря, я бы не против такого брата иметь, как Олешка… Но почему итальянец так думает? Ведь мы совсем не похожи. Я попросил Валю это дело выяснить.

Она что-то сказала итальянцу; он ответил, и оба удивились. Говорят и все больше удивляются, а потом Валя огорчилась и чуть не заплакала. Она страшно редко плачет.

Оказалось вот что: Кьязини нравится, как мы с Олегом работаем на репетициях и как великан терпеливо, внимательно — одинаково внимательно — занимается с нами. Итальянец поразился, что дядя Коля отец только Олега, а я совсем посторонний. И еще больше удивился, что великан не получает денег за то, что учит меня, и главное — МЕНЯ НЕ БЬЕТ.

Значит, у них там не учат без денег; значит, у них там бьют; значит, делают большую разницу между сыном и чужим. А я никогда не чувствовал, что я дяде Коле чужой. Ни разу. Он одинаково хвалил и ворчал и на Олешку и на меня. Разве что со мной побольше возился, оттого, что я меньше тренирован…

— Кари амичи, буона фортуна нэль востро паэзэ! — сказал итальянец и повторил это по-английски.

Даже я понял немного. Что-то вроде: дорогие друзья, вы счастливы в вашей стране. И еще он рассказал, как трудно ему было учиться. Никто ему не помогал, когда он был мальчиком. Как мы потом заметили, Кьязини всегда говорил по-своему, когда волновался.

Вот когда до нас дошло, зачем нужен иностранный язык. Сама жизнь показала. С трудом, но все-таки мы узнали все про медведика. И почему он боится Руслана. В Америке, на гастролях в каком-то городе, сын хозяина цирка натравил на медвежонка свою собаку, такой же породы, как наш Руслан. И Кьязини не посмел ничего сказать — боялся, что хозяин выгонит, не заплатив денег. Вот как там бывает.

С этого дня мы подружили с итальянцем, но каша у нас в голове получалась невозможная. Мы все четверо прямо терялись иногда. Кьязини перемешивал итальянский с английским и пытался выучить русские слова. А мы тоже путались между итальянским и английским, да еще коверкали русские, чтобы ему было понятнее, как нам казалось. В общем, кто бы послушал со стороны, сказал бы — сумасшедшие, самые настоящие сумасшедшие.

Но чем дальше, тем больше мы понимали друг друга. Мы уже знали, что у Кьязини есть сын Джиджи.

— О, ун бамбино, — говорил он, улыбаясь вовсю, и протягивал ладонь невысоко от пола. — Одьин ребенок!

Видно, здорово итальянец любит своего бамбино. Мы узнали, что скоро Джиджи исполняется пять лет, и отец готовит ему посылку. А Валя замечательно придумала: собрать подарки и послать их итальянскому бамбино от русских пионеров.

МЕДВЕДИК ПОЕХАЛ НА СВИДАНИЕ

Это случилось во время зимних каникул. Была пятница, выходной день в цирке.

С самого раннего утра начались неприятности. Я хотел улизнуть из дома, пока дядя Афанасий еще спал, и одевался чуть дыша, боясь сделать лишнее движение. Но, когда я был уже в пальто, дядя закряхтел, закашлялся и открыл глаза.

— Куда ты спозаранку? — спросил он.

— В булочную… и вообще купить… — соврал я.

— Знаю я твою булочную! Вечером из нее воротишься. Каникулы у мальца, мог бы с дядей родным их проводить, а не шляться где попало. Мне уезжать скоро. Хоть отпуск и продлили, а все равно пора, дома делов куча, без меня все не так делается. Наверно, куры плохо кормлены…

Фу ты, нудный какой! Начнет бубнить про этих кур несчастных — тошно делается. Вот умеет людям настроение портить. И ведь каждый день так. Скорей бы уезжал…

Я не дослушал, схватил шапку — и быстрее на улицу. Как было условлено, мы с Валей и Олегом пошли в Европейскую гостиницу к Витторио Кьязини. Он там жил. Итальянец хотел сегодня отправлять посылку Джиджи, и мы торопились отнести свои подарки малышу. Накопилась масса всего. И от школьных ребят, и от нас троих. Разные книжки — пускай учит русский язык. Заводные игрушки, потом наши самоделки, а Валя сшила Джиджи красную шелковую косоворотку. Кьязини понравилась такая рубашка у Олега, и он старался выучить ее название, но никак не получалось, и он смешно выговаривал: «косаварьотка».

Нас легко пропустили в гостиницу, потому что служащие знали Валю. Ее мама там работает в прачечной. Поднялись мы на третий этаж, постучали в номер Кьязини.

Никто не ответил, хотя мы стучали несколько раз. Олег собрался уходить, но Валя дернула ручку, и дверь открылась. В комнате было темно, занавески на окнах задернуты, и только рядом с кроватью на столике горела небольшая лампа. Из опрокинутого графина капала на столик вода. На коврике валялось мятое полотенце.

Итальянец лежал с закрытыми глазами, лицо его было красное-красное, и дышал он так, как будто пробежал несколько раз стометровку.

— Что это с ним? Выпил вина? — прошептала Валя. — Лучше уйдем; я так боюсь пьяных.

— Оставим пакеты и уйдем, — согласился я. — Я вовсе не боюсь, да противно… Ну его, пошли!

Мы положили пакеты на кресло, Валя первая выскочила из комнаты.

В дверях я обернулся, чувствуя, что Олег не идет за мной. И правда, он осторожно, на носках пробирался к кровати…

— Куда ты идешь? С пьяным вздумал связываться! — шепнул я.

В это время итальянец громко застонал, дернул ворот пижамы и что-то быстро забормотал.

Я выбежал в коридор.

— Ужас какой! — сказала Валя.

Олег не выходил из комнаты, и я заглянул туда. Смотрю — он держит руку итальянца и говорит быстро-быстро:

— Шесть, семь, восемь…

Считает пульс. Вот положил руку на лоб итальянца, повернулся ко мне. Лицо у Олега строгое, серьезное.

— Он болен, без сознания… сильный жар, — сказал Олег. — Ты, Веня, побудь с ним, а я побегу за доктором. Надо «Скорую помощь». Вдруг это аппендицит.

Мы с Валей недолго сидели у кровати больного. Пришел Олег с доктором и еще какие-то люди, пришли санитары с носилками. Нас попросили выйти; мы стояли в коридоре, и Олег волновался еще больше нас. А потом мы проводили Кьязини до самой машины, пока его несли на носилках. Итальянец открыл глаза и улыбнулся мне, но сразу снова закрыл их. Я прямо сгорел от стыда, что так плохо подумал о нем, и Валя, по-моему, тоже сильно переживала.

Когда машина отъехала, Олег сказал:

— Хотите, побежим в больницу, тут недалеко. Узнаем, как пройдет операция.

— Конечно, хотим! — сказала Валя. — И как это мы… Если бы не ты…

Долго сидели мы в садике больницы, пока Витторио Кьязини делали операцию. Утро было тихое, солнышко грело, на ветках деревьев таял снег и падали блестящие чистые капли. Суетились воробьи. Так хорошо, весело, а бедный итальянец мучается… Будет ли жив? Олег сказал, что это страшно опасно, такой запущенный случай болезни.

— Ты прямо настоящий доктор, — сказал я. — Как ты узнал, что аппендицит?

— В Киеве с нашим жонглером случилось такое же. Я помогал маме смотреть за ним, пока вызывали «Скорую». Мама потом мне объяснила, какие бывают признаки.

Наконец нас позвали к доктору. Какое счастье, все благополучно! Доктор расспросил, как мы попали к итальянцу и кто из нас поднял тревогу и вызвал врачей. Валя показала на Олега и стала объяснять, почему мы были в гостинице.

— Еще бы часа два, три, и возможно, нам не удалось бы спасти вашего друга, — сказал доктор, крепко пожимая Олегу руку. — Молодец, просто молодец!

Олег смутился и заспешил домой, а Валя выпросила разрешение у доктора навещать итальянца почаще.

Олег действительно молодец. Ни капельки не загордился. И, когда по дороге в цирк мы заговорили об этой истории, он стал рассказывать о другом, — видно, хотел нас отвлечь.

А ведь подумать страшно. У Кьязини выходной день, могли не хватиться его хоть до завтрашнего утра, — лежал бы один без памяти у себя в номере… Конечно, Олег спас ему жизнь. Когда я сказал об этом, Олег ответил:

— Если уж говорить честно, то спасла его Валя.

— Ты что, смеешься? — рассердилась она.

— А вспомните, как было дело. Мы постучались в комнату, никто не ответил, и я хотел уйти. Валя открыла дверь? Валя.

— А вошел первый ты, Веня. Правильно? — спросила Валя.

— Верно, — засмеялся я. — Значит, мы все его спасли!

Ну, я-то знаю. Если бы не Олег… Вот это настоящий парень! Я гордился им. Мы шли по улице рядом, и я от радости схватил его за руку и начал трясти.

— Ну что ты, оставь меня! — недовольно сказал Олег и отодвинулся, глядя в сторону.

Опять сердится… После того случая, когда он опоздал на репетицию и великан накричал на него, Олег стал часто дуться. Я не мог понять: что с ним творится?

— Какой ты злющий бываешь, Олег. Прямо противно, как старый дед.

— Ну уж дед! — засмеялся Олег, посмотрел на меня и взял под руку. — Не хочу быть злющим. Все, хватит. Идем-ка в цирк, проверим, как себя чувствует медвежонок. Он ведь скучает без хозяина.

Не могу я обижаться на Олега, когда он улыбается и показывает свои ровные зубы и когда смотрит на меня как-то виновато, будто просит прощения…

В цирке здорово переживали из-за Кьязини. Интересно получилось с его товарищами, итальянцами, которые тоже гастролировали у нас. Они ходили озабоченные, все время шушукались.

Оказалось, что они собирали для Кьязини деньги на больницу и на обратную дорогу. Смехота, как они удивились, когда узнали, что в больницах у нас лечат даром, и еще зарплату выдадут за это время. Так что никаких денег собирать не надо.

Мы почти каждый день навещали Кьязини. Поправлялся он медленно, потому что сильно тосковал. Ему все казалось, что он может умереть, и тогда Джиджи и его мама погибнут с голоду. Он говорил, что у них женщине без специальности, как его жена, невероятно трудно получить работу. А помочь некому, родных нет.

Мы тоже расстраивались, представляли себе, как его малыш — голодный, оборванный — ходит по красивым солнечным городам Италии. А потом уверили Кьязини, что выпишем к нам в Союз Джиджи, устроим его в детский сад и возьмем над ним шефство. Кьязини долго не мог понять, что такое шефство, а когда понял, немножко успокоился.

Я вспомнил, как мы с Катей жили одни, без родителей, и у Кати еще не было специальности. За все время мы ни разу не подумали, что можем погибнуть…

Только итальянцу начало становиться лучше, как он опять заволновался: вспомнил про Флайка. Так зовут медведика. Что Флайк скучает, кормят его плохо, работать он разучился. И похудел, — наверно, не узнать будет медвежонка. Конечно, Флайк его кормилец. Там, за границей, выкинут в два счета из цирка, если заболеешь и не сможешь каждый день работать.

В общем, совсем замучил наш итальянец меня и Валю. Вот Олегу было лучше. Он сам замучивал вопросами всех врачей и сестер в больнице. Насчет разных лечений, болезней и так далее. Когда получал ответы, сиял, как новый автомобиль.

— Не могу смотреть, как итальянец переживает, — сказала Валя. — Теперь он каждый день в садике прогуливается. Приведем ему Флайка. Пускай целуются.

— Да ты что! Медведя. Во-первых, из цирка не пустят. И по улице — толпу собирать на весь район, — говорю.

Но Валя все устроила. Флайка отпустили с условием, что с нами поедет служащий, который ухаживает за медведиком, а отвез нас один из оркестрантов; у него своя «победа».

Все было замечательно. Правда, нас не хотели пускать в больничный садик, но мы устроились в сторонке у забора и привели туда Кьязини. Вот-то было радости. Он обнимался с Флайком, чуть не орал от восторга. А Флайка не оторвать было от хозяина, — старался лизнуть в лицо, ворчал от удовольствия, приплясывал. Здорово приятно было на них смотреть. Валя даже хлопала в ладоши.

Но музыкант вдруг подозвал Валю и говорит:

— Некогда ждать.

— Что вы! — испугалась она. — Итальянец еще не нагляделся на своего дружка. Сейчас их разлучить — это хуже, чем отнять у человека недочитанную книгу или не дать досмотреть кино. И не думайте отнимать сейчас Флайка.

— Ну ладно. Тогда вот что, — улыбнулся музыкант. — Я съезжу по своему делу, а вы здесь побудьте. На обратном пути захвачу вас.

Вместе с музыкантом уехал и служащий — ему надо было в магазин. Мы были довольны. Пускай Кьязини вволю побудет с медведиком. Итальянец на глазах веселел. Прямо не узнать.

— Друзия! — сказал он и положил руку на сердце. — Русски пионэро! Спасьиба!

Когда его позвали обедать, он крепко нас обнял, Флайка поцеловал и пошел, поминутно оглядываясь и помахивая рукой. Медведик рвался за ним, мы с трудом его удержали.

А машины все не было. У Вали закоченели ноги, Олег тер уши, я тоже порядочно замерз. Мы ждали еще минут двадцать, и наконец Олег сказал:

— Ничего не поделаешь, придется идти пешком. Хорошо, цирк близко. Надо скорей, а то простудим Флайка, хоть мороз небольшой.

Он проверил ошейник медведика, крепко навернул на руку ремень, и мы пошли. Флайк вел себя прекрасно. Спокойно шел между мной и Олегом на задних лапах, и я его поддерживал под мышку. Получалось совсем как будто прогуливаются три друга.

— Ой, глядите, медведь! — завопил какой-то мальчишка и запрыгал перед нами, мешая идти.

Мигом целая толпа окружила нас; все больше и больше народу собиралось. Пошли шутки, смех. Флайк занервничал и рванулся. Олег поскользнулся, упал, и Флайк, уже на четвереньках, повез его за собой. Мы с Валей попытались схватить медвежонка за ошейник, но он огрызнулся, шлепнул Валю лапой и разодрал когтями пальто.

Расталкивая толпу, появился милиционер и строго спросил:

— Что за непорядки? Почему зверь без намордника? И вообще зачем он здесь?

— Он из больницы, вот из этой, — сказал Олег.

Я все-таки поймал ремень и помог удержать медведика. Олег поднялся с земли, гладил его, успокаивал. Все стояли кругом и смотрели на нас. Ужасно неудобно.

— Почему медведь вдруг в больнице? Глупости болтаешь! — возмутился милиционер.

— Он правда из больницы идет, — сказала Валя.

— Стыдно врать! Большая девочка, а издевается. В больнице люди, а не медведи.

Не знаю, что бы с нами было дальше, но в это время, к счастью, подкатила машина музыканта. Служащий быстро впихнул Флайка в середину, мы тоже сели и уехали.

Оказывается, у музыканта что-то испортилось в машине, и он задержался, пока чинил. Приехали мы в цирк грязные, перемазанные, а Валя потом долго штопала и зашивала пальто. Но на медведика не рассердилась.

Флайк не виноват, что испугался шума и криков.

ДОМИШКО С РУЖЬИШКОМ

Мы привыкли к медведику и его хозяину, и, когда они со своей труппой уехали на родину, нам было очень грустно.

У меня даже в школе вышла неудача. Как раз накануне мы проводили Кьязини на вокзал, и на уроке английского языка я все думал о медведике. Мы уже привыкли с Олегом хватать пятерки — натренировались с итальянцем. А сегодня у меня вдруг еле-еле тройка. И то, наверно, поставили за старые заслуги. Я вместо «гуд бай» сказал «арривэдэрчи». И еще перепутал итальянские и английские слова. Весь класс хохотал, а учительница рассердилась. Решила, что я нарочно. А я вовсе и не нарочно. Я расстраивался, что больше не увижу итальянца и Флайка.

И, кроме того, дядя Коля обещал поговорить с директором цирка обо мне. Это чтобы меня приняли учеником.

Сразу после уроков мы с Олегом побежали в цирк на репетицию. Великан помогал устанавливать на манеже качели, ворчал на рабочих, вертел тяжелые подпорки, точно бамбуковую этажерку.

Он взглянул на меня и еще больше нахмурил густые брови, вытер об штаны руки и сердито отвернулся. Не видел я дядю Колю в таком скверном настроении. Он когда ругает, и то чувствуется, что все равно ему весело. Может быть, я его рассердил? Но чем? Если человек сердится, лучше не задавать ему вопросов. В этом я уже убедился. А очень хотелось узнать, говорил ли дядя Коля с директором насчет моей работы…

Великан тряхнул качели с такой силой, что они сами закачались, как бешеные, нахмурил брови — глаз не стало видно — и сказал:

— Ну ладно, давай работать. Он лег на коврик, и я сделал стойку на его вытянутых руках — ладонь в ладонь. До чего мне нравятся крепкие, теплые, верные его руки! Как точно они всегда подхватывают, держат меня. И ни разу не сделали больно. Когда он рядом, я ничего не боюсь, и забываю про усталость, и не хочется думать, что репетиция кончится, что кончится необыкновенное и сильное счастье, от которого хочется кричать какую-нибудь дикую песню. Пускай у меня бывает докрасна натерта поясница от лонжи, пускай дядя Коля ругается и заставляет по тридцать раз, до самого пота повторять одно и то же. Пускай! Лишь бы работать с ним, видеть, как он радуется, когда у меня правильно выходит… И он тоже забывает про все во время работы, я знаю. Он даже не слышит, если его кто-нибудь позовет.

И только сейчас я понял, сколько же терпения было у дяди Коли в работе со мной! Вот хотя бы с дыханием. Я все не вовремя брал дыхание перед упражнением. Ну и повозился же, пока научил меня правильно дышать!

Мы с ним отдыхали на качелях, а в это время Олег тренировался с нашим акробатом. Раза четыре подряд Олег срывался с плеч акробата — не получилась стойка. Олег махнул рукой и сел на качели рядом с отцом.

— Решил: хватит, можно отдыхать! Может быть, опять пойдешь в музей развлекаться своей медициной? — насмешливо спросил дядя Коля и резко поднял Олега с качелей. — Эх работничек! Иди повторяй, пока не выйдет!

— Папа, я устал!

— От корявой работы всегда устают быстрее. Почему это Веня не хнычет, что устал?

— Я не хнычу, — сказал Олег и сильно покраснел.

— Ну так иди, работай как следует! Мне с Веней поговорить надо. Ему-то можно отдыхать. Он работает внимательно. Стойку, как тебе, по двадцать раз повторять не надо!

Олег сжал кулаки и тихо, так что великан не услышал, проворчал:

— Все Веня да Веня…

И с каким-то необыкновенным старанием снова начал тренировку.

Но дядя Коля, не обращая на него внимания, посмотрел на меня, потом опустил глаза и медленно, нехотя проговорил:

— Вот что, Веня. Директор мне сегодня отказал. Нет свободных мест… В общем, пока оформить тебя учеником нельзя.

Я хотел ответить, но не мог и только громко глотал слюну.

— Да ты не огорчайся, — слышишь, погоди! — Он потряс меня за плечо. — Еще время есть. Мы только через две недели кончаем в Ленинграде гастроли. Так что в Москву поедем…

— Как! Уедете? А я, а я! — заорал я и вцепился в локоть великана.

— Чудак человек! Зачем так психовать? Подумаем, устроим что-нибудь.

— Нет, нет, вы уедете — и все!

— Ну, ты как маленький. Ты, брат, запомни: во-первых, нипочем не теряй бодрости, а во-вторых, работай, работай и работай. А все эти житейские дела сами собой устроятся, если будешь толковым работником. Понимаешь?

Но я ничего не хотел понимать, кроме одного: все, все уезжают! И дядя Коля, и Анна Ивановна, и пес Руслан, и мои знакомые артисты. А я останусь один. У меня стало холодно в животе от этих мыслей.

Больше мне не удалось поговорить с дядей Колей, к нему пришли фотографы из какой-то газеты и увели его. Я спросил Олега, что мне делать, а он почему-то обиженно пожал плечами, еле попрощался и убежал за отцом.

Я не заметил, как пришел домой. Может быть, мне самому попросить директора? Или написать в Москву? А кому надо писать?

В нашей комнате горел свет и у стола сидел дядя Афанасий. Да, я и забыл о нем. Дядя Афанасий с круглой плешью в черных волосах. Круглые плечи, круглая спина. Все круглое и скучное. Почему не великан мой дядя? Хочу, чтобы он был моим дядей и взял меня на гастроли в Москву. А вместо этого — дядя Афанасий из городка на Енисее.

И почему он не уезжает к себе домой? Только все говорит, что ему пора, а сам шныряет по магазинам целыми днями и что-то покупает, покупает без конца. Зачем ему столько всего, не знаю.

И сестру мою Катю совсем извел с этими обедами, ужинами. То ворчит, что много масла положено в картошку, то мяса Катя купила слишком мало и кусок почему-то невыгодный… Кошмар. Сестра, по-моему, даже похудела за последнее время и, как придет домой, старается подольше в кухне возиться, чтобы не сидеть в комнате с нашим унылым родственником.

И вот я вернулся из цирка и слушал дядю Афанасия из городка на Енисее. Наверное, в сотый раз слушал, как дядя писклявым голосом бубнил одно и то же.

— Увидал бы ты, Веня, мой домишко с садом! Про все на свете забудешь от этакой благодати… А поросеночек растет. Красавец! Сала-то одного будет, знаешь? А курочки, одна к одной. Так и квохчут, так и квохчут целый день. А жрут-то, не напасешься. Только и следи, чтобы в огород не забрались… Да, хозяйство у меня заправское, слова худого не скажешь. Знай пошевеливайся, а то не управиться… А на охоту все равно выберусь, без этого я никак! Ружьишко-то у меня знатное, весь город завидки берут. Пристают: продай да продай. Я, хоть миллион давай, а своего ружьишка в руках подержать и то никому не дам.

Первые дни даже интересно было слушать дядю Афанасия. А сейчас немыслимо. Скорей лечь спать и не разговаривать. Не слышать этот противный скрипучий голос. Не могу.

Домишко с ружьишком. А у дяди Коли даже стула своего нет. Смелый, сильный и красивый великан. Да он в сто тысяч миллиардов раз счастливее дяди Афанасия со всеми его курами, домишками и ружьишками.



Страница сформирована за 0.7 сек
SQL запросов: 170