АСПСП

Цитата момента



"Hу, хорошо, я не права, но ты же можешь, по крайней мере, попросить у меня прощения?"
Прошу прощения…

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Крик и брань – не свидетельство силы и не доказательство. Сила – в спокойном достоинстве. Заставить себя уважать, не позволить, чтобы вам грубили, нелегко. Но опускаться до уровня хама бессмысленно. Это значит отказываться от самого себя. От собственной личности. Спрашивать: «Зачем вежливость?» так же бессмысленно, как задавать вопросы: «Зачем культура?», «Зачем красота?»

Сергей Львов. «Быть или казаться?»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/d3651/
Весенний Всесинтоновский Слет

V

Колька Большой был уверен: это только в книгах так — побеждает тот, кто прав, а в жизни… Вот и тётя Маша, мывшая в детдоме полы, выговаривала Кольке Маленькому:

— А ты не хорохорься. Плетью обуха не перешибёшь. Повинись: так, мол, и так, Пал Иваныч, сглупил маленько. Он и простит. Повинную голову меч не сечёт. А ещё знаешь: ласковое телятко двух маток сосёт.

Но Колька Маленький топорщился, как ёж. Ходил накалённый: тронь — зашипит. Даже на Лова-ча кидался, когда тот щёлкал его или пинка давал. И от Клавдии Максимовны ему замечания бывали: и за драку с Ловачом, и за грубые ответы. Пал Иваныч только головой качал, когда ему докладывали.

— Да, да… этот неблагодарный мальчишка. От него всего можно ожидать…

Утром после завтрака все ребята к дежурной воспитательнице пристают: «На море пойдём?» И если та скажет «да», то «ура» кричат и в ладоши хлопают. Море! Тут про всё на свете забудешь. Ничего, кажется, больше и не нужно, только с горячего берега — в мягкую прозрачную прохладу! И тебя подхватит тугая, упругая вода. Даже если ты никогда не плавал, всё равно: раскинешь руки, как крылья, и лежишь, качаясь на волне. Запрокинешь голову, и уже не разобрать, где море, где небо, и сам ты кто — может, рыба, а может, птица.

Воспитательница начнёт ребят из воды звать — охрипнет, пока дозовётся. Только Колька Маленький на берегу сидит. Обхватит руками свои ноги, тоже чёрные, как и у всех, упрётся подбородком в коленки и сидит неприметный. А на днях, когда в поликлинику ходили, он стал врачиху просить:

— Пошлите меня домой. Я уже поправился.

— Ну и отлично, — сказала врачиха. — Поправляйся на здоровье. Куда тебе спешить? Ты откуда?.. Крестинка? Какая такая Крестинка? Где это? Под Рязанью, говоришь? Ну вот, там сейчас не поймёшь, весна или осень началась. Холода и дождь. А тут у нас благодать. Как в сказке. Здравница-то какая! Разве мы такое в детстве видели? Нет, нынешних детей ничем не удивишь,— сказала она медсестре, сочувственно кивавшей головой. — Оно и понятно: всё для них, вот и избаловали.

После тихого часа, когда жара немного спадает, ребята опять кто куда. Одни упросят воспитательницу на приморский бульвар идти, другие, не отпрашиваясь, потихоньку через забор махнут — и в город. Только Колька Маленький на территории сидит. Сидит и думает: сколько же это ему ещё тут отдыхать и поправляться нужно? Неужели целых два месяца, а может, и все три? И когда Сергей Петрович отпуск свой возьмёт? В мае не взял, это ясно. В мае огород сажают. Разве может он уехать, когда столько работы! В июне — конец учебного года. Экзамены. Отметки. В июне тоже нельзя. В июле — опять-таки у них лагерь, походы, прополка. А прошлый год когда он брал, интересно? Колька пытается вспомнить и не может. Он и не думал раньше о том, когда Сергей Петрович отпуск берёт. Вроде так и полагается. А тут ещё дожди. Как они только там с огородом управляются? И в футбол играть нельзя. Вот ребята писали, что никак не встретятся с деревенскими — поле размокло. Как же, интересно, теперь счёт вести, от какого…

Заметят дежурные Кольку Маленького в спальне — выгонят, потому что в спальне, как известно, торчать не полагается. Толкнётся Колька в красный уголок, а там младшие собрались, сидят рисуют. У них кружок рисования — раз в неделю специальный педагог приходит, с ними рисует. Сунется Колька в вестибюль — там его дежурная воспитательница прихватит: иди-ка помоги дежурным дорожки убирать или цветы поливать… Подметёт Колька дорожки, пустит из шланга струю на кусты и цветники и опять приткнётся в уголке.

Конечно, там у них, в Крестнике, ничего такого нет. И дом старенький, в нём ещё барин до революции жил. То крыша течёт, то венец подгнил. Сергей Петрович каждый раз в район мотается, всё выпрашивает лесу или железа на ремонт. Когда выпросит, а когда и нет — сами ремонтируют как могут. И костюмов им таких не шьют, как тут. А с обувью: беда: две пары ботинок на год, и всё. Девочки — те ничего, им хватает, а мальчишки за месяц разобьют. Сергей Петрович прямо за голову хватается. Уж ребята и так берегут эти ботинки, даже рыбьим жиром мажут. Им всю зиму рыбий жир доктор велит глотать по ложке. Но у них все этим жиром ботинки потчуют. Ботинкам — им тоже полезно. Сидит Колька в уголке на скамеечке, думает свою думу, и вдруг — хлоп! — мимо мячик пролетел и прямо в гладиолусы. Ох и гладиолусы! До чего ж красивые эти цветы! Колька даже подумывает увезти несколько луковиц домой. Они, правда, там у себя в Крестнике больше на огород нажимают да на клубнику, а так растут под окнами какие-то цветочки. Но это не то, что гладиолусы. Вот приедет Колька домой и посадит там гладиолусы. Он уже знает, как за ними ухаживать. Ну и цветы. Красота! И как это малышей угораздило мяч сюда закинуть! Тут и играть-то не разрешается. Вон за оградой на пустыре иди и играй.

— Ну, чего плакать-то? — сказал Колька малышу. Длинненький такой мальчишка, почти с Кольку ростом, а лет ему мало, глуп ещё, что с него спросить. — Не реви, — повторил Колька.

— Д-да, — прохныкал мальчишка, — не р-реви! А м-мячик?

Он и так-то заикался, этот мальчишка. Это у него после пожара. Мать его выбросила из окна, а сама сгорела. Вот он и заикается. А как заплачет — и вовсе ни одного слова не поймёшь. Только мычит.

— Эх, ты! — сказал Колька.

Оглянулся — никого нет. Ну и ладно. Тихонько перемахнул через решётку ограды, пошёл осторожно, как Гулливер среди лилипутов, стараясь не наступить на бархатные головы.

— Куда ж он задевался — мячик?

— Т-там,— мычит мальчишка, — т-там, у т-той с-с-стен-н-н-ны.

Глянул Колька вокруг воровато, точно он рвать эти цветы полез, и дальше. Как провалился мячик!.. Ой! Надо же! Сам Павел Иванович — в калитку и идёт по усыпанной песком дорожке мимо цветника. Тут уж не до мячика! Колька, как заяц, запрыгал назад. Сюда шёл — ни одного цветка не помял, а обратно — прямо по головам потопал. Скорей! Скорей! Да не вышло. Павел Иванович на дорожке остановился. Стоит и смотрит, как Колька Маленький шагает по гладиолусам. Подозвал испуганных ребятишек и велел:

— А ну, дежурных сюда!

Примчались дежурные. За ними воспитательница в белых кудрях-барашках, Клавдия Максимовна, бежит, переваливается, даже запыхалась от бега.

— Ах, какой мальчишка! Вы видите, Пал Ваныч, никакого сладу с ним нет. Никакой дисциплины…

А Колька Маленький стоит ногами на растоптанных цветах.

 

Вечером самое хорошее место — на веранде: и ветерок с моря обдувает, и цветы густо пахнут. Только комаров много. Это они на свет летят. Сидят ребята — и хлоп-хлоп себя то по шее, то по лопатке, то по голым ногам веточкой обмахивают. Только Колька Маленький не хлопает себя ладошкой, и веточки у него нет никакой. Хоть все комары в него вопьются — не заметит. До комариных ли тут укусов! На веранде полным-полно народу: и ребята, и воспитательницы обе, и уборщица тётя Маша с испуганным лицом, и завхоз, молодой толстый мужчина, на барьере пристроился, чтоб видней было. А смотреть-то на что? Смотрят все на Кольку Маленького. Он стоит посреди веранды, потому что сегодня обсуждают его недостойное поведение.

Павел Иванович, строгий и торжественный, словно на праздник собрался. На нём не белый костюм, как днём, а вечерний — тёмный. Говорит Павел Иванович тихо, так, словно ручеёк журчит. Говорит всё правильно. Что вот страна заботится о детях, всё им дала: и эту дачу у самого синего моря, и сад чудесный.

На веранде тихо-тихо. Только мерно шлёпает море. Сидят притихшие ребята, слушают. Разве не правда это? Правда. И дача-дворец у моря — правда, и сказочный сад. Ничего не жалеет для них родная страна. Утром, когда они ещё спят в своих прохладных спальнях, задёрнутых парусами-шторами, она спешит на работу. Она стоит у жаркой печи, чтобы к утру на завтрак у них был свежий хлеб. Она склоняется у стрекочущих машин — шьёт для них платья и обувь. Вытирая промасленные усталые руки, она озабоченно думает: «Ну, что ещё надо сделать ребятам?» Ей нелегко — ведь она одна заменила им отца и мать.

— …даже павлины,— журчит между тем Павел Иванович. — Но есть такие неблагодарные, — грозно повышает он голос, — которые не ценят. Готовы набезобразничать, поломать, цветы вытоптать. Вот полюбуйтесь, он стоит перед вами.

Стоит Колька Маленький посреди веранды. А тень от стриженой Колькиной головы покаянно лежит на полу. Покачнёт ветерок лампочку под потолком, где комарня крутится, и тень то скрючится, то подползёт к самым ботинкам Павла Ивановича.

— Вот и обсудите, хорошо ли это цветы топтать, красоту нашу портить.

Конечно, нехорошо портить красоту. И все знают, что нехорошо. И сам Колька Маленький знает.

Но ведь он не ломал, он не хотел ничего дурного. И то, что сказал сейчас про него Павел Иванович, несправедливо, как несправедливо многое в этом таком красивом, таком хорошем доме.

Низко опустил Колька стриженую голову с красными оттопыренными ушами, потупил глаза. Ни на кого не смотрит. Не видит Колька, как в углу молодая воспитательница Мила Александровна, волнуясь, мнёт в руках концы газовой косыночки и щёки у неё горят, как Колькины уши. И что-то хочет сказать Мила Александровна, поднимается, потом опять опускается на стул, бормочет:

— Ах, ну что же это! Нельзя так!

Ни на кого не смотрит Колька Маленький. Зато слышит он всё. Вот Лидка Самохина слово взяла:

— Недостойный это поступок! Колька ещё ниже опускает голову.

— О нас заботятся все, и Пал Иваныч, и мы должны, должны… — Что должны, Лидка забыла.

—…быть благодарными и слушаться, — подсказывает потихоньку из-за ребячьих спин, высунув свои кудряшки, Клавдия Максимовна.

—…быть благодарными и слушаться, — повторяет Лидка.

— Правильное выступление! — говорит Павел Иванович. — Я рад, что вы сами осудили недостойный поступок. И мы напишем письмо в тот детский дом, где воспитывался Кашуков, и расскажем о его поведении.

Ребята помалкивают. И только один кто-то, кажется, Ловач, кричит:

— Верно! Напишем!

И снова тихо. Слышно даже, как стукаются об лампочку бабочки и шлёпаются на пол с обожжёнными крыльями. И вдруг раздаётся ещё голос, тоже одинокий:

— Неправильно! Несправедливо!

Это Колька Большой. Но он не мастер говорить, крикнул — и в кусты. А что этот крик — пустое дело!

— Всё, — говорит Павел Иванович, — наше собрание окончено.

И все расходятся.

В спальне сегодня никого из старших. Дежурная воспитательница Мила Александровна, которая должна прийти и проверить, как легли ребята, не пришла. Она в кабинете у Павла Ивановича.

Никто не спит, даже не ложится. Жужжат, спорят. И девочки тут же. В спальню к мальчикам не входят, в дверях толпятся.

— Разве он нарочно?

— И не хулиган он!

— А Лидка-то, Лидка заюлила. Я уж её за платье дёргаю: «Чего вылезла!»

Лидка стоит, под взглядами ребят потупилась. Прячет за спину свои руки в бородавках, помалкивает. Вдруг из коридора кто-то как поднапёр.

— Ой, чего толкаетесь! — кричат девочки. — Это ты, жирный?

В дверях Ловач. Пока тут все кричат да спорят, он небось в столовой опять столы обнюхал. Сегодня почти никто и не ужинал. Компот в стаканах — пей не хочу. Теперь явился. Вошёл, расталкивая девочек:

— А ну, брысь! — и двинул плечом. Привык, что с ним боятся связываться, с таким здоровым.

Но сегодня на ребят нашло. Распалились, кричат. А Ловач, что — Ловач. Сгрудились, напирают. Вон их сколько. Ловач заюлил не хуже Лидки Самохиной. Сгорбил свои жирные плечи, вроде меньше ростом стал. Боком, боком — пробрался к своей постели и сел там в углу, смирный.

А ребята не унимаются, бушуют. Кажется, приди сюда сам Павел Иванович — не отступят.

— Не виноват Колька Маленький!

— Да и не за цветы «го вовсе ругали. Думает, мы не понимаем за что! Мы прекрасно понимаем!

— «Понимаем»! А сами языки на сучки повесили, — укоряет Колька Большой.

— Попробуй скажи! — говорит один из мальчишек.

— Эх, вы! «Скажи, скажи»! — бормочет Колька Большой зло.

Он вдруг вскакивает с кровати, стаскивает свою постель и, волоча по полу одеяло, тащит всё в комнату, сваливает на кровать, где сидит, обхватив руками коленки, Колька Маленький. Отодвинув его, Колька Большой с этой кровати тоже стаскивает постель и несёт на веранду. Стелит Колькину постель рядом с Ловачом и подносит к самым глазам оторопевшего Ловача кулак:

— Вот это видал? А не видал — погляди. Тут его место! Ясно?

Не слушая Кольку Маленького, который бормочет: «Ну зачем ты! Ну чего ты!», Колька Большой подталкивает его за плечи на веранду.

— Вот здесь ложись и спи!

VI

Вечером на веранде хорошо слышно, как волны шлёпают внизу. Колька Маленький вечерами не спит долго. Лежит, заложив под голову руки, и старается представить себе, как сейчас там, в Крестинке…

«Письмо из Крыма! — кричит дежурный. — Ребята, письмо! От Кольки!»

«Чур, мне марку», — заявляет Валерка Вакушин.

«Да подожди ты с маркой!»

«Ну, как там курортник? Поправляется?»

«А это и не от него, — недоуменно говорит Маша Тихонова, разорвав конверт. — Ой, ребята!..»

Колька Маленький проводит ладонью по сухим глазам. Он больше не плачет. Сколько дней уже нет ему писем из Крестники. Ни одного. Рассердился Сергей Петрович. А он бывает, Сергей Петрович, сердитым. И тогда только держись! И кричит, и ругает. На Зинку Канакину он даже ногами топал за то, что ленивая Зинка сестрёнку свою запустила. Это у них там, в доме, у старших ребят маленькие подшефные есть — у кого братишка, у кого сестрёнка. За ними присматривают, и учиться помогают, и так вообще. Маленькому трудно без матери. Разве воспитательнице за всеми усмотреть? Поссорится или подерётся и плакать будет. А Зинка свою сестрёнку совсем запустила. Один раз хватились, а у той девчонки в волосах чёрт знает что. Зинка и не чесала её вовсе, и вообще внимания на неё не обращала. Ох и кричал на неё Сергей Петрович! А один раз как он Алика Ланового!.. Это ещё вначале, когда Алька к ним только пришёл. У Альки и мать есть, да не могла с ним справиться, вот он и очутился в детдоме. Сначала ходил руки в карманы и щурился: я, мол, только свистну — мать прискачет и заберёт. Так вот, Алька одной девочке ругательство сказал. Сергей Петрович услыхал, стал кричать на него, а Алька стоит улыбается. Так Сергей Петрович как стукнул его! У него только одна рука, у Сергея Петровича, но крепкая рука. Алька захныкал, заревел. Все думали, он матери напишет, чтобы прискакала и забрала его. Но он не написал. Так и живёт у них в доме. И не ругается. При мальчишках, может, когда потихоньку и скажет, а при девочках — никогда.

А теперь рассердился, наверно, Сергей Петрович на Кольку: «Что же это Николай наш дом позорит!» Он горячий, Сергей Петрович. Однажды зашёл у ребят разговор про недостатки, у кого какие недостатки имеются. И Сергей Петрович тут сидел. Вишню перебирали на варенье — прошлый год у них вишни ужас сколько было; говорят, что бывает такое — вишнёвый год. Так вот, у них вишни перебирали тогда — и ребята, и воспитатели, и Сергей Петрович своей одной рукой. Он, конечно, отставал от ребят.

Заговорили про недостатки. Каждый про свои. Сенька Чухин про силу воли — она у него слабовата. Аня Брыкина говорит — трусиха. До Сергея Петровича очередь дошла, ребята хотели его пропустить, потому что какие у него недостатки, а он сказал:

«Нет, что же, у меня, ребята, тоже есть. Я вот вспыльчивый. Жалею об этом и борюсь с собой».

 

После полдника, когда раздают письма, Колька Маленький подходит к Клавдии Максимовне. В последние дни всё больше она дежурит. Раньше спрашивал: «А мне?» А теперь не спрашивает. Просто стоит и смотрит, как ребята берут конверты.

И Колька Большой тут же стоит. Ему неоткуда ждать писем. Отец, наверно, и не знает, где он теперь, Колька. И хоть не очень они дружно жили с отцом, а всё же теплится где-то: а вдруг придёт письмишко! А ещё он из-за Кольки Маленького сюда приходит. И каждый раз говорит ему:

— Напишут! Вот увидишь, напишут!

И так он уверенно говорил это, так ему хотелось, чтобы написал Сергей Петрович Кольке письмо, что он себе это ясно-ясно представлял: сидит там, в том Колькином доме крестинском, за столом высокий человек, похожий на стрельца из тира. Сидит и пишет своей одной рукой Кольке письмо. А чтобы лист не двигался, кладёт на него тяжёлый пресс.

Всё чаще в последнее время Колька Большой думает о том, о чём прежде никогда не задумывался: о жизни, о людях, о себе. Он, Колька, живущий в этом сказочном доме у самого синего моря, он, как Иван-царевич, стоит на развилке дорог: направо пойдёшь, сказано в сказке, сам сыт будешь, да конь голоден, далеко не уедешь. Налево — путь далёк лежит. Конь сытый бежит, да сам-то как?

Чего ему надо, Кольке? Тянуть и хватать всё, как Ловач? Нет. Пусть путь далёк лежит. Он тоже хочет по справедливости, как говорит Колька Маленький. Только есть ли она на свете, справедливость?

Колька Большой выскользнул потихоньку из детдома. На улицах ни души. В такую жару все или в море сидят, или в парке у самой воды. И в тире пусто. Колька уже несколько дней сюда не заглядывал и на рынке не был. Человек со шрамом сидел на своей табуретке, перебирая патроны. Когда Колька вошёл, он кивнул ему, как знакомому, и, положив ружьё, насыпал горстку патронов. Это неважно, что у Кольки сейчас с собой нет денег. Колька знает: он поверит.

«Стреляй,— скажет,— потом принесёшь». Он ведь не знает, откуда у Кольки деньги: толкучий рынок далеко отсюда. Приятно стоять здесь, под низкими сводами, прислонившись к прохладной стене, и вдыхать запах пороха. И прохладное отполированное ложе приятно чувствовать под рукой. И горстка патронов на прилавке. И человек со шрамом дружелюбно смотрит на Кольку своим единственным глазом. Он ничего не знает и никогда не узнает. Колька отодвинул ружьё, покачал головой и вышел из тира. После прохлады тира жара особенно ощутима. Кажется, улица раскалилась добела. Никого. Только мороженщица катит пустую, без мороженого, тележку, в белом халате бежит через дорогу в галантерейный магазин молоденькая медсестра, да, стараясь выбирать тень, медленно шагает почтальон, тот самый, что носит в детдом письма. Колька бросился по улице и догнал его.

— Дяденька, — сказал он, — а дяденька, а нам, в детский дом, Кашукову, нету писем?

— Кашукову? Какому Кашукову? — недовольно сказал почтальон. Ему совсем не хотелось стоять посреди раскалённой улицы и искать письмо в своей тяжёлой сумке. — Ах, ты из детдома! Ну, я ведь вам после обеда ношу. Тогда и получишь.

— Это не мне! — сказал Колька. — Это Кольке Маленькому. Такой стриженый, знаете его?

— Стриженый! Все вы там стриженые!

— Он очень ждёт.

— Кашукову нету сегодня, — сказал почтальон. — Чего ж ему ждать? И так чуть ли не каждый день ему письма таскаю.

— Как — таскаю? — рванулся Колька.

Но почтальон, не отвечая, уже зашагал дальше. Колька побежал в детдом. Открыто в калитку не пошёл — перемахнул через забор со стороны пустыря. Шуганул дремавшего в тени павлина. Кинулся искать дежурную воспитательницу. Время было обеденное. Ребята уже шумели в столовой. Но воспитательницы там не было. Колька сунулся на кухню — одна повариха хлопочет у плиты. Ничего не поймёшь — где может быть в такое время воспитательница и кто сегодня дежурит? Пробегая по коридору, услышал из кастелянской, где на полках бельё и разные вещи, завхоз кому-то выговаривает:

— Ещё за вами три полотенца и наволочка. Пробежал бы Колька дальше — какое ему дело

до полотенец и наволочек, да в ответ:

— Поищите получше и найдёте. Куда же я, по-вашему, их дела? В чемодан, что ли, спрятала? — Это Милы Александровны голос. Обиженный. Того и гляди, заплачет.

А завхоз своё:

— Я этого не могу знать. И искать мне некогда. А вам расчёт, сами говорите, срочно.

— Ах ты боже мой, ну вычтите из моей зарплаты! — Мила Александровна распахнула двери кастелянской, чуть не стукнув Кольку по лбу. Хотела что-то сказать, но Колька перебил её. Стал, загородив дорогу, в узком коридорчике.

— А Кашукову письма были? — спросил и посмотрел прямо в лицо воспитательнице.

— Какие письма? — не поняла Мила Александровна, но выяснять не стала. Сказала досадливо и устало: — Ничего я не знаю. И вообще я тут больше не работаю.

— Как — не работаете? — удивился Колька.

Но Мила Александровна только рукой махнула — не могла же она рассказывать мальчишке, что несколько дней назад она высказала Павлу Ивановичу всё, что думала о нём.

«Этот мальчик — разве он виноват в том, в чём вы его обвинили? — говорила она тогда, взволнованная собранием, на котором обсуждали Кольку Маленького. — И вообще, у нас тут действительно такое делается, а вы… «Дача… Павлины»! Пустые слова».

«Вы… вы сами, как павлин», — чуть не вырвалось у неё, когда она взглянула на чёрный отглаженный костюм и спокойно-важное лицо, на котором под стёклами в модной пластмассовой оправе зло поблёскивали маленькие глаза. Мила Александровна спохватилась и закончила неожиданно: «Вы несправедливы!» — словно любимое словечко Кольки Маленького перешло к ней.

Павел Иванович сказал со скорбным вздохом:

«Очень жаль, но вместе мы работать не можем. Кто-то должен уйти — или я, или вы».

И вот уходила она.

 

Колька Большой, стрельнув у девочек бумаги и устроившись в углу сада на скамейке, старательно писал на листке человеку, которого он никогда не видел, но которому крепко верил. Он старался писать аккуратно и без ошибок, но буквы ползли какая куда, да и ошибок он насажал полно. Он писал: «Здравствуйте, Сергей Петрович! Не верьте им. Они всё врут. И Колька ваш хороший. А писем, которые вы пишете, он не получает. Они куда-то деваются. Приезжайте, Сергей Петрович, и заберите его». Ему очень хотелось добавить ещё «и меня», но он не стал писать этого. Засунул листок в конверт и написал адрес: «Крестинка, детский дом, заведующему Сергею Петровичу».

Колька Большой ничего не сказал Кольке Маленькому. Но сам он теперь ждал Сергея Петровича со дня на день. Он почему-то был уверен, что Сергей Петрович приедет рано-рано утром, как когда-то приехал в этот белый солнечный город сам Колька. Поэтому каждое утро ещё до подъёма Колька Большой выглядывал за ворота на пустырь. А потом он вдруг спохватился, что у Сергея Петровича ведь одна рука и, наверное, ему трудно будет дотащить чемодан. Поэтому вот уже несколько дней Колька Большой поднимался задолго до того, как в детдоме начинался день, и, перемахнув через забор, бежал на вокзал.

Заслонясь рукой от солнца, с нетерпением смотрел, как из-за поворота точно в назначенное время выползал поезд. Извиваясь, он подкатывал всё ближе и ближе, пока ослепшие от пыли вагоны устанавливались по порядку вдоль платформы. Тогда из станции выбегали носильщики в белых фартуках, встречающие бегали от вагона к вагону и, кричали:

— Костя! Наденька!

— Сюда!

— Приехали!

Из вагонов высыпали люди — весёлые, громкоголосые. Колька стоял у самого выхода. Он боялся пропустить Сергея Петровича в толчее и поэтому охватывал глазами каждого человека. Но все проходившие мимо Кольки мужчины были с двумя руками. Они сами легко тащили свои чемоданы.

На женщин Колька внимания не обращал, поэтому он не заметил Милу Александровну. Она шла навстречу потоку пассажиров, хлынувшему в город. Поднимаясь по лесенке на платформу, она должна была потесниться, уступая дорогу встречным, и прямо наткнулась на Кольку.

— Ты… ты почему тут? — сказала она, тронув за руку обалдевшего Кольку.

Колька придумывал, что бы соврать, но Мила Александровна, не дожидаясь, пока он ответит, вздохнула:

— А я вот уезжаю.

— Как — уезжаете? — не понял Колька.

— А так. Я ведь из Караева. Это недалеко от Уральска. Просто я болела, и мне врачи советовали переменить климат. Вот я и приехала сюда. Думала, поработаю. Мне и жить-то негде, кроме детдома. Да вот так получилось. — И, встретив удивлённый Колькин взгляд, доверчиво пояснила: — Уволили меня.

Колька подхватил чемоданчик Милы Александровны, и они вместе прошли на платформу. Они сидели на скамейке, дожидаясь, пока подадут поезд. Мила Александровна тихонько говорила:

— Я не должна тебе этого говорить, но так уж получилось. Он нехороший человек, Пал Иваныч.

— Факт, — кивнул Колька.

— Ты там ребятам не очень рассказывай.

— А чего рассказывать — они и так знают.

— Ах, как это ужасно! Как ужасно! — повторила Мила Александровна. И, спохватившись, добавила: — Иди, иди, а то там хватятся… Да, как ты тут оказался?

Тут уж Колька не стал врать. Он рассказал всё как есть: и про Сергея Петровича, и про письма, которых так и не дождался Колька Маленький, и про своё письмо туда, в Крестинку.

— Вот и встречаю его, Сергея Петровича, — закончил Колька.

— Ах, боже мой! — сказала Мила Александровна и вскочила со скамейки. — Ну как я могла! Нет, как я могла уехать! Я только о себе. Уволили — обиделась. А ведь они остаются! Они уехать не могут. Нет! Ты посиди тут, — попросила она Кольку. — Посмотри. Я быстро.

Спотыкаясь босоножками о доски, она побежала в станционное помещение и действительно быстро, минут через десять, выбежала обратно.

— Пойдём! Пойдём! — заторопила она Кольку, подхватывая свой чемоданчик.

Ветер растрепал башенку, Мила Александровна, держа шпильки в зубах, наскоро закрутила на затылке пучок. Тёмные волосы сползали на глаза, она поспешно отбрасывала их, и глаза её блестели беспокойно и нетерпеливо.

— Куда? — сказал Колька. — Сейчас уже поезд подадут.

— Пускай подают, — отмахнулась Мила Александровна. — Пускай подают. Я сдала билет в кассу. Я не еду. Вот не еду! Я пойду! Я найду на него управу!

— А куда идти-то? — спросил Колька.

— Я-то знаю, куда идти! И как я могла убежать, струсить, бросить. И, главное, кого испугалась — павлина! Нет, — сказала она, вспомнив отглаженный костюм, плотное, спокойное лицо, — это даже не павлин, а просто ворона в павлиньих перьях.

— Какая ворона? — не понял Колька.

Но Мила Александровна не стала объяснять.

Поставив на землю свой чемоданчик, она вдруг положила Кольке на плечи маленькие горячие руки и сказала:

— Ну, беги в детдом. Всё будет по справедливости. Так и скажи Кольке Маленькому. — И, глянув в растерянное Колькино лицо, ещё раз повторила: — Так и скажи Кольке Маленькому.

СЧАСТЛИВЫЙ СЛУЧАЙ



Страница сформирована за 0.56 сек
SQL запросов: 170