УПП

Цитата момента



В конце концов каждый остается один; и вот тут-то и важно, кто этот один.
Из старого философского трактата

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Человек боится вечности, потому что не знает, чем занять себя. Конструкция, которую мы из себя представляем рассчитана на работу. Все время жизни занято поиском пищи, размножением, игровым обучением… Если животному нечем заняться, психика, словно двигатель без нагрузки, идет вразнос. Онегина охватывает сплин. Орангутан в клетке начинает раскачиваться взад-вперед, медведь тупо ходит из угла в угол, попугай рвет перья на груди…

Александр Никонов. «Апгрейд обезьяны»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/
Мещера
щелкните, и изображение увеличится

Мишка сидел в пустой кухне и ел хлеб с повидлом. Обед сегодня не готовили: мама вместе с фабричными девчатами ушла хоронить Веру Константиновну.

До чего же тихо. И радио молчит. Мишка хотел включить, но так и не включил — раздумал.

Три недели назад Вера Константиновна заболела. Мама вызвала врача. Он пришёл, посмотрел Веру Константиновну, потом вышел на кухню. Мишка слышал, как он спрашивал у мамы, с кем живёт Вера Константиновна, есть ли у неё родные. Мама сказала, что есть племянница, но она живёт в другом городе, а больше никого нет — сын погиб во время войны. «Но вы не беспокойтесь, — сказала мама врачу, — она без ухода не останется». Врач сказал «спасибо», выписал рецепты и ушёл. Мама готовила Вере Константиновне еду. Прибегали девчата с фабрики, где работала Вера Константиновна. Весёлыми голосами рассказывали разные новости, тоже весёлые. Вера Константиновна слушала, кивала седой головой:

— Так, так… А Зина-то ходит в школу?

— Ходит, ходит, — уверяли девчата. — Даже к вам не выбралась — на занятиях.

— Так, так, — кивала Вера Константиновна и просила: — Вы уж с ней полюбезней. Характер такой.

— Мы и так любезно. Была б она человеком, ваша Зина!..

— Ну-ну! Какие быстрые. Человеком! — говорила Вера Константиновна и повторяла задумчиво: — Это не просто — человеком!

Вера Константиновна устало откидывалась на подушку. Девчата тревожно переглядывались. Весёлыми голосами говорили «до свиданья». А потом, тихо прикрыв дверь, выходили на кухню. Выкладывали на столик апельсины, конфеты, яблоки. «На рынке брали — шампанский ранет. Может, ещё чего нужно? Вы только скажите», — спрашивали Мишкину маму.

Мишка тоже иногда заглядывал к Вере Константиновне. Часто-то ему некогда по гостям расхаживать — у него вон сколько дел. Но уж очень Вера Константиновна радовалась, стоило ему просунуть голову в дверь.

«А… Мишенька, — скажет и даже спицы отложит в сторону, — заходи, заходи, милый».

Потом подвинет ему вазочку с конфетами, апельсины.

Ужас до чего Вера Константиновна любит угощать! Съел Мишка конфету, съел апельсин и собрался уходить. А Вера Константиновна: «Посиди да посиди, Мишенька». И опять угощает. Если бы были одни апельсины или одни конфеты, Мишка ни за что бы не съел столько. А так — съест апельсин, а после кислого всегда хочется сладкого. Конфету съест, а после сладкого кислого хочется. Пока сидел в гостях, на тарелке одни корки апельсинные остались да бумажки от конфет.

Однажды Мишка вошёл, сел на краешек табуретки рядом с кроватью.

«Скучно лежать без дела, — пожаловалась Вера Константиновна Мишке серьёзно, как взрослому, и повторила: — Ой как скучно!»

«А вы спите, — посоветовал Мишка. — Я в воскресенье, когда в школу не идти, сплю и сплю, пока мама не заругается».

Вера Константиновна улыбнулась бледными губами:

«Твоё дело такое — спать, сил набираться. Ты ещё наработаешься».

А сама опять за вязание. Перебирает жёлтыми пальцами блестящие спицы, да так быстро — не разберёшь, где пальцы, где спицы.

А ещё через несколько дней Вере Константиновне стало хуже. Приехала машина «скорой помощи». Веру Константиновну вывели под руки, усадили в машину и увезли в больницу. И вот теперь она умерла. Оказалось, у неё такое сердце, что ничего нельзя было сделать.

Мишка сидел в тихой кухне, ел хлеб с повидлом и думал, как это получается: человек живёт, живёт, и вдруг…

Невозможно даже себе представить, что Вера Константиновна никогда больше не будет жить у них в квартире, в своей комнатке, где над узенькой железной кроватью, застланной голубым одеялом, висит картина: мальчишка, шагающий по лужам. Голова у мальчишки опущена, наверно, он рассматривает отражающиеся в лужах ещё голые ветки деревьев и облака и бредёт, не разбирая дороги. Картину эту нарисовал сын Веры Константиновны, Гриша, тот, что погиб на фронте. И хотя картина была немного не закончена, Вера Константиновна повесила её на стену. Мишка любил смотреть на Гришину картину. И ему всегда хотелось узнать, куда идёт этот мальчишка. Но это так и осталось неизвестным.

Нет, всё-таки очень странно: живёт человек — потом вдруг исчезает. Нет его, будто и не было на свете.

Мишка быстро дожевал хлеб с повидлом, запил водой из чайника, схватил портфель, чтоб больше не возвращаться перед школой в пустую квартиру, и выбежал во двор.

На дворе сегодня было гораздо теплее, чем вчера. Снег под окошками был прошит ровной строчкой капели. Громко кричали воробьи. Мягко шумел тоненький ручеёк, подтачивая огромный снежный остров.

И Мишка, стоя на крыльце и щурясь от света, невольно подумал о том, что Вера Константиновна не увидит ни этого синего дня, ни ручьёв, всё больше и больше набирающих силы, ни мокрой, в первых проталинах земли.

У него было такое чувство, словно кто-то жестоко обидел его, а кто обидел — не поймёшь.

Он бесцельно бродил по двору и обрадовался, когда настало время идти в школу. В школе он слушал, что объясняла учительница, писал в тетрадке упражнения, но на перемене так же бесцельно, как и перед этим по двору, бродил по коридору. Не сдвинулся с места, стоял, прижавшись спиной к холодной стене, когда куча мала навалилась на толстого Генку Пухова.

Потом к Мишке протиснулся его дружок Колька и, откинув голову и чуть прищурясь, как всегда, когда он бывал увлечён, зачастил скороговоркой:

— Защита разбрелась. Шайба! И никого на месте! Надимов кинулся, но куда там! — Колька рассказывал про вчерашний хоккейный матч.

В другое время Мишка бы заспорил, потому что Колька всё перепутал. Надимов никогда и не был в защите. Но говорить не хотелось. Он отошёл от Кольки и снова стоял у стены молчаливый среди орущих, толкающихся ребят. Только потом совсем не к месту почему-то всё же сказал:

— А у нас Вера Константиновна умерла. Соседка.

И все сразу замолчали и смотрели на Мишку. А когда начался урок, Таня Орехова сказала:

— Галина Львовна, у Воронова умерла соседка.

— Да? — сказала Галина Львовна и тоже помолчала, но потом уже другим голосом проговорила: — Давайте заниматься.

Странно всё-таки: человека нет, а всё идёт, как шло и раньше — учительница объясняет уроки, кричат, беснуясь на солнце, воробьи. Так и он, Мишка, может умереть, а вокруг ничего не изменится. И опять чувство непонятной обиды навалилось на Мишку тяжёлым грузом.

Когда Мишка вернулся из школы, в кухне горел свет и за столиком сидели и разговаривали мама и незнакомая молодая женщина с заплаканными глазами, как оказалось, племянница Веры Константиновны, Людмила. Она опоздала на похороны, и теперь мама рассказывала ей, как всё было, утешала её и сама плакала. Даже у Мишки защекотало в горле и стало трудно дышать.

— Народу набралось… Ведь Вера Константиновна здесь столько лет проработала!

— Тридцать с хвостиком, как она говорила.

— Всю жизнь. Любили её. Одна девушка… Зина, что ли, так плакала. «Я, говорит, дура, грубила ей, характер выказывала. Она со мной столько возилась».

— Ас кем она не возилась — тётя Вера? И со мной тоже, — сквозь слёзы улыбнулась Людмила.

— И со мной, — тихо сказал Мишка.

Они долго сидели на кухне, не расходясь по комнатам.

— Люда, вы возьмите вещи, — вспомнила мама, — у Веры Константиновны ведь кое-что осталось.

Но та ответила:

— Ой, да разве в этом дело! — и снова заплакала. — Тётя Вера очень постарела, когда Гришу убили, — стала она рассказывать. — И болеть с тех пор стала, но всё работала и отдыхать не хотела. Говорила: «Я без людей не могу». Очень ей тяжело было. Его ведь убили под конец войны, в Чехословакии. Там даже памятник ему стоит, нашему Грише. И тётя Вера туда ездила несколько лет назад.

— Я знаю, — тихо сказала мама, — хотя мы тогда здесь ещё не жили. Мы всего три года, как получили эту комнату.

— Да, это раньше Гришина комната была, — сказала Людмила. — Тётя Вера его всё ждала, говорила, может, приедет. А когда побывала на могиле, перестала ждать. Там, в Чехословакии, ей много про Гришу рассказывали: как он печку починил, когда ночевали там наши солдаты, и ребятишек угощал своим пайком. А утром начался бой, и он бросился к соседнему дому, где засел фашистский пулемётчик. И тогда тётя Вера сама сказала: «Он!» А когда вернулась, эту комнату отдала. «Что мне из угла в угол одной ходить», — говорила она.

— Да,— сказала мама, — большой души человек Вера Константиновна… — И тихо добавила: — Была.

Людмила собиралась на другой день уезжать. У неё дома остался маленький ребёнок.

— Надо им написать, тем, в Чехословакию. Они ведь всё время тёте Вере писали.

Вечером Людмила позвала Мишку в комнату Веры Константиновны. Он осторожно, словно больная ещё лежала там, переступил порог и остановился.

— Тебе нравится Гришина картина? — спросила Людмила.

Мишка кивнул головой.

— Возьми её, — сказала Людмила, — пусть она напоминает тебе о Вере Константиновне. Ведь вы с ней были друзьями, правда?

Друзьями? Мишка как-то никогда не думал об этом. У него и без того столько друзей. Колька Нестеров — изобретатель. Такую штуку может придумать! Никому и в голову не придёт, а Кольке придёт. Генка Пухов — первый силач. И не только в их классе. Во всех четвёртых и даже в пятых никто с ним не сладит. А Вера Константиновна — она и не изобретатель и не силач, конечно. Утром уходит на фабрику. «В мои обутки весь город нарядить можно, — скажет иной раз Вера Константиновна. — Чего только я за свою жизнь не шила: и модельные-размодельные, и сапоги солдатские, и башмаки ребячьи».

А сама Вера Константиновна дома зимой и летом — в старых валенках. Для неё это самое милое дело — валенки. Она так Мишке и сказала. Мишка как-то посоветовал:

«Вы купите себе туфли. В магазине продаются. Модельные».

Вера Константиновна посмотрела на Мишку, вздохнула:

«У меня, милый, ноги не для модельных — ревматизм».

Топчется Вера Константиновна на кухне в валенках, слушает радио. Когда нету мамы, разогревает Мишке обед.

«Вот иду я вчера со смены, а ребята в парадном сгрудились и спичками в потолок стреляют. Это как? Ведь его недавно белили — потолок. Понимать надо».

У них в парадном и вправду от гари черно, будто в пещере, хотя совсем недавно работали маляры — весь дом выкрасили: и снаружи и в лестничных пролётах.

«Это не спички, это самолётики, — кричит Мишка, — самолётики!»

«Да ты не кричи»,— скажет Вера Константиновна. А у самой голос громкий. Шаркая валенками, ходит Вера Константиновна по кухне, грузно переставляя ноги. И сама она грузная и толстая. И голос, как у чудища из «Аленького цветочка», который недавно по радио передавали. Как начнёт она «бу-бу-бу да бу-бу-бу», по всей квартире слышно. Потом спохватится.

«Это я почему так? — скажет. — Машины в цехе вон как стрекочут. Попробуй перекричи их. Вот и привыкла за тридцать с хвостиком. Да ты ешь. Я ещё подложу, если в охотку. Это хорошо, когда в охотку».

Мишка стоит в непривычно тихой комнате. Людмила, подставив табуретку, уже сняла со стены мальчика, шагающего по лужам. И вблизи у этого мальчика, такого знакомого и загадочного, лицо взрослее и строже.

Мишка берёт картину и, осторожно прижимая к боку холодное стекло, выходит из комнаты.

щелкните, и изображение увеличится

Вечером он лежит в своей кровати и долго думает о том, что это всё-таки очень горько: был человек и нет его. Будто снег — растаял и следа не осталось. И тут же думает, что это не так, что-то остаётся, остаётся навсегда.

Вот мама сказала, что она всегда будет помнить Веру Константиновну, и Людмила тоже, и та неизвестная Зина «с характером», которая сегодня так горько плакала, и другие девчата, то и дело бегавшие сюда, в маленькую комнату, по соседству. И в далёком белом городке с островерхими крышами незнакомые люди огорчатся, когда получат письмо, и будут думать о Вере Константиновне и жалеть её. И сам Мишка. Разве он забудет её усталое лицо, седые волосы и громкий голос: «Понимать надо». И ему кажется, что он понимает. Всё понимает.



Страница сформирована за 0.58 сек
SQL запросов: 170