ПУСТОЙ ДОМ
Тетя Варя всю жизнь работала медсестрой. Сперва обыкновенной, потом старшей, потом сестрой-хозяйкой. Она была невысокая, сухонькая, быстрая, с решительным нравом. Казалось, ее с рождения запрограммировали на преодоление жизненных трудностей. С дедом они были знакомы со школьных или даже с дошкольных времен (как Алка Баранова и Кинтель). Была ли между ними когда-то жаркая любовь, Кинтель не знал. Но то, что два дружных пожилых человека решились сойтись и жить вместе, чтобы не коротать век вдовой и бобылем, Кинтелю было понятно. Тем более, что тетя Варя ему нравилась. Он всегда покорялся ее веселому напору. И даже безропотно сносил от нее всякие процедуры и уколы, когда схватил однажды жестокую ангину.
И все-таки, все-таки… Что-то последнее время было не так. Засел в глубине души колючий шарик досады. И порой хотелось огрызнуться или хлопнуть дверью. Может, правда – переходный возраст? Или догадка, что в общем-то он, Кинтель, нужен тете Варе далеко не в первую очередь (или даже совсем не нужен). А прежде всего нужен ей Толич.
Впрочем, Кинтель сдерживался…
Переехали в конце января. Новая квартира была в пяти кварталах от прежней, в девятиэтажном корпусе на улице Титова. На шестом этаже. Трехкомнатная, с телефоном. Одну комнату Кинтелю выделили в полное распоряжение. И оказалась она гораздо больше той, в которой он обитал раньше. Живи да радуйся.
Но Кинтель не радовался. Раздражал его невысокий потолок, узкие (ненастоящие какие-то) подоконники, постоянный шум улицы за непривычно широким окном. Все чужое…
Чтобы не порвать с прошлым окончательно, Кинтель постарался собрать в своей комнате побольше привычных вещей. Хмуро, не спрашивая деда, повесил над своим столом старую карту полушарий, а над постелью – портрет прапрабабушки. Толич не спорил, вздыхал только.
Первые ночи на новом месте Кинтель почти не спал. Мешал рокот моторов, мешали чьи-то шаги вверху, над потолком. Казалось, что и снизу, и даже из-за стен слышны чужие голоса…
Кинтель жаловался Салазкину:
– Понимаешь, как-то жутко даже делается, когда представишь: над тобой люди, а над ними еще, а над теми снова… И внизу тоже. И по сторонам… Какое-то многоклеточное пространство, у меня голова пухнет.
Салазкину, который с рождения жил в многоэтажных громадах, такие чувства не были знакомы. Но он сочувственно кивал.
Впрочем, с Салазкиным Кинтель теперь виделся реже. После зимних каникул семиклассники стали учиться в первую смену, а пятиклассники остались во вторую. Так что можно было встречаться по вечерам, на короткое время, или в выходные. Чаще всего встречались у Корнеича. «Тремолино» собирался там в среду и в воскресенье. Чаще было неудобно: у Корнеича и Тани и без этого дел невпроворот: и работа, и семейные заботы, и учеба. Только Муреныш там дневал и ночевал…
В среду сбегались вечером, на часок, а в выходной бывало, что и на полдня: строили планы на лето, мечтали о новой шхуне, раскидывали на полу громадную карту для игры… Но были и учебные занятия: по устройству судна, по морским узлам, по сигналам, по маневрированию парусников. И тут Корнеич спрашивал строго. Даже с Муреныша и маленького Костика…
В новой квартире хватало забот: каждый день надо было что-то прибивать, переставлять, налаживать. Больше времени стало уходить и на другие дела. С продуктами в январе сделалось совсем паршиво, даже на хлеб ввели талоны. И конечно, всюду очереди. Торчишь перед булочной на морозе среди скандальных теток три часа ради двух батонов… Да что там хлеб, если даже соль по талонам! И цены совершенно взбесились. Называлось «либерализация», то есть «освобождение»… На фиг она нужна такая свобода! Правда, зарплату людям тоже повысили. Но толку-то… Дед однажды принес аж целую тыщу. Двумя бумажками по пятьсот рублей. Похвастался ими перед Кинтелем. Но тут же добавил, что раньше на такие деньги семья могла тянуть полгода, а теперь куда их? Только… Да и то не годятся, потому что бумага жесткая…
В очередях говорили, что правительство совсем спятило, и на кой черт надо было в августе строить баррикады и защищать демократов. Кое-кто, однако, за правительство заступался (больше мужики): мол, президент и министры сами хлеб не сеют, и, если семьдесят с лишним лет коммунисты доводили матушку Россию до ручки, чего теперь искать виноватых. Ладно, что хоть нет пока стрельбы, как в Карабахе и Цхинвали…
А в школе уроков стали задавать столько, что, если все готовить, суток не хватит. Особенно старалась учительница, пришедшая вместо Дианы. Умная тетка, рассказывала интересно и не орала зря, но замучила сочинениями. Кончилось тем, что семиклассники создали стачечный комитет во главе с Артемом Решетило. Комитет потребовал: сократить домашние задания так, чтобы тратилось на них не больше часа. Потому что домой приходишь после двух, а в три уже сумерки, голова гудит, и тянет в сон от такой жизни. А кое у кого дома еще и батареи не работают. Попробуй попиши, когда руки стынут… Педсовет, конечно, в крик:
– Если хотите бастовать, а не учиться, скатертью дорога! Нынче никого насильно не держат!
Семиклассники в ответ:
– А вы не бастовали, да? Сами затянули программу, а теперь на нашем горбу…
Учителя сдали позиции. А домашние сочинения с перепугу отменили совсем…
Как ни занят был каждый день Кинтель, а все же выпадали и свободные часы. И куда деваться? Салазкин в школе, Корнеичу надоедать неловко. И от такой неприкаянности да еще от печали по старому гнезду начал Кинтель захаживать на родную улицу Достоевского. Там пацаны залили на пустыре каток и соорудили изрядных размеров ледяную горку. Побалдеешь в шумной компании, разомнешься – и легче на сердце.
А иногда пробирались в старый дом. Он стоял теперь пустой и темный. Последнее семейство, с Витькой Зыряновым, выехало почти сразу за Рафаловыми. Окна были заколочены, но никто дом, конечно, не охранял: откуда у ЖКО ставка для сторожа?
Во всех квартирах в свое время были поставлены батареи, но печки сохранились. В кухне на первом этаже ребята облюбовали маленькую плиту. У нее-то и собиралась иногда «достоевская» компания. Разожгут дрова, сядут у раскрытой дверцы на чурбаках, грызут семечки, травят анекдоты. Хорошо у огонька, хотя порой и грустно почему-то…
Джула сказал однажды:
– Ты, Кинтель, как уехал, дак чаще прежнего бывать с нами стал.
– Ностальгия…
– Чего? – удивился необразованный Эдька Дых.
– Тоска по родине, дубина, – сказал ему Джула. – Это по-научному, тебе не понять.
– Где уж мне, с «дворянами» не дружим.
– А они там не люди, что ли? – огрызнулся Кинтель.
– Да вроде люди, – сказал Джула. – Команду склепали, пришли к нам на каток: айда, ребята, «шайбу-шайбу». Ну ничего, поиграли. Один раз только драчка вышла, один у них там шибко нахальный…
– А все равно мы их на нашу горку не пускаем, – гордо заявил Гошка Полухин, именуемый Рюпой.
Джула возразил:
– Это смотря кого. Санька Денисов, дружок твой, Кинтель, тут часто крутится по утрам. И еще несколько. Ничего, нормальные парни…
– Вы только сюда Саньку не зовите, – попросил Кинтель. – Незачем ему…
– Это само собой, – согласился Джула. И достал мятую полупустую пачку «Космоса».
Компания обрадованно охнула. Закурили все, кроме Рюпы, которому Джула показал дулю: «Подрасти сперва». Посмолил сигарету и Кинтель. Не потому, что хотелось, а так, под настроение. Старые приятели вокруг…
Во рту потом было противно, по дороге домой Кинтель плевался и даже снег пожевал, дома старался дышать осторожно, в сторонку. Но дед унюхал:
– Табачком баловаться изволили? А как же наш обет?
– Это ж когда было!.. А ты тоже нарушал! Обещал больше одной рюмки вечером не принимать, а сам…
– Ты не выкручивайся.
Но Кинтель выкручивался:
– Я и не затягивался, просто так в рот сунул разок, за компанию…
Тетя Варя сказала почти всерьез:
– Еще раз такое дело, и сниму я с тебя штаны. Такую «компанию» пропишу… У меня медицинский жгут есть, первое средство от любви к никотину.
Кинтель вспомнил Салазкина, хмыкнул, поежился. Перевел все в грустную шутку (в шутку ли?):
– Вот уйду я от вас, будете знать…
– Куда это ты уйдешь? – насмешливо спросил дед.
– Найду куда… Обратно в старый дом!
– Валяй… Только его вот-вот сроют.
– А вот это уж фиг!
У Кинтеля прорвалась торжествующая нотка. Потому что он знал: Корнеич не сидит сложа руки. Насчет дома развернул он бурную кампанию. Уже была договоренность с кооперативом «Орбита» (где работал теперь бывший трудовик Геночка), что дом общими силами постараются отстоять. И тогда одна половина помещения – «Орбите», а другая – «Тремолино». И «Орбита» обещала даже сделаться спонсором отряда. Потому что для кооператива выгодно помогать детскими коллективам, меньше берут налогов. Да и вообще ребята в «Орбите» были неплохие, готовые помочь не только ради выгоды, но и от души. Двоих там Корнеич знал еще с афганских времен.
Чтобы легче было отстоять дом от разрушительных архитекторов, Корнеич в музее раскапывал сведения о декабристе Вишневском. Никаких документов, что Вишневский жил на улице Достоевского (бывшей Купеческой), не нашлось. Но имелись сведения, что он все-таки бывал в Преображенске. И Корнеич на свой страх и риск пустил по городу слух, что чиновники готовятся снести дом, связанный с историей декабристов. Заволновалось Общество охраны памятников…
А людям из отряда «Тремолино» уже снились комнаты морского штаба, украшенные картами и атрибутами корабельной жизни. И музей парусного флота с портретами моряков-декабристов. И мастерская, где растет на стапеле корпус новой шхуны…
Может, недалеко уже время, когда оживет старый дом, вспыхнет в его окнах свет.
Кинтель зажмурился и будто наяву увидел, как в доме одно за другим загораются высокие окна. И тут вспомнил другое окно – то, на пятом этаже. На улице П. Морозова.
Кинтель ходил туда после зимних каникул несколько раз, но каждый вечер окно было темным. И такая же темная тревога приходила к Кинтелю. Подумалось даже: «А вдруг она после той открытки уехала насовсем? Потому что не хочет ничего знать про меня…»
Не выдержал Кинтель, поделился тревогой с Салазкиным.
Тот смутился почему-то, но постарался успокоить Кинтеля:
– Может, уехала в отпуск. Или работает сверхурочно, машинистки теперь нарасхват. Папе надо было статью перепечатывать, и он еле договорился…
Возможно, все было именно так. Но тоскливое беспокойство порой накатывало на Кинтеля. Накатило и сейчас. К счастью, затрезвонил в прихожей телефон. Тетя Варя сказала:
– Ваша табачная светлость, возьмите трубку.
Кинтель взял. И обрадовался:
– Салазкин! Ты откуда звонишь?
– От подъезда… Даня, можно я у тебя переночую? Мама с папой на свадьбу к знакомым уходят, а мне… ну не хочется одному. И мама волнуется: вдруг, го-ворит, ночью грабители загребут тебя… Меня то есть…
– Чего ты долго объясняешь! Беги скорее!
Салазкину и раньше случалось ночевать у Кинтеля. Так, для интереса. Хорошо лежать в полумраке и шептаться до середины ночи обо всем на свете.
Тетя Варя догадалась, о чем разговор.
– Вот и хорошо. А то мы с Толичем в кино собрались. – Она деда тоже называла Толичем. – На восемь часов. «Унесенные ветром», три серии. Придем к полуночи…
– Гуляйте, ваше дело молодое, – буркнул Кинтель. Увернулся от подзатыльника.
Тетя Варя спросила:
– Надеюсь, ты не с Саней приобщался к никотиновому зелью?
– Еще чего! И не вздумайте ему сказать!
– Тогда иди вычисти зубы, а то и говорить не надо…
Кинтель добросовестно вычистил.
Салазкин появился на пороге, когда дед и тетя Варя уже ушли.
– Ты не думай, что я боюсь один дома оставаться. Просто…
Кинтель втащил его в комнату:
– Ух и промороженный! Пошли чай пить. Полбанки сахарной смородины в полном нашем распоряжении.
Усидели эти полбанки. Порассуждали про отрядные дела, посмотрели с середины вторую серию «Узника замка Иф», потом – программу новостей. Новости все были уныло-скверные.
Затем на экране заплясали длинноногие девицы в чулках с подвязками и без юбок. Кинтель плюнул. В одиночку он, может, и поглядел бы с минуту на такое дело, но при Салазкине стеснялся. Переключил. По второй программе шел концерт иного рода. Певец в длиннополой шинели надрывно вопрошал:
Поручик Голицын! А может, вернуться?!
Зачем нам, поручик, чужая земля?!
Хорошая песня, но сколько можно одно и то же! Тем более, что было ясно: возвращаться нельзя. Иначе – обрыв над морем и хриплые от натуги пулеметы…
По Ленинградскому каналу мелькнул обрывок мультика, потом диктор сказал, чтобы смотрели передачу «Этот непростой девяносто первый» – по итогам прошлого года. И началось опять то, что видели тысячу раз: бывший вице-президент Янаев, страдающий насморком и дрожанием рук; танки перед Белым домом, депутаты, президенты, генералы… Пустые постаменты памятников. Потом – кричащие женщины-осетинки, бой на проспекте Руставели в Тбилиси, пальба в Карабахе… И мальчик лет восьми с черными пробоинами на белой рубашонке – упал ничком и в предсмертном усилии пытается вцепиться в асфальт…
– Ну что за гады… – со стоном сказал Кинтель. – Ну совсем уж сволочи психопатные… – Он опять включил Малинина, убавил звук.
Салазкин сказал:
– Меня мама в магазинные очереди не пускает. Говорит, на той неделе в гастрономе на Кировской мальчика задавили насмерть. Толпа к прилавку разом придвинулась, а там поручень такой из трубы. Его как раз шеей на эту трубу…
– Слышал я… Ну и правильно, что не пускает тебя…
– А кто должен? Они с отцом оба на работе…
Кинтель выключил телевизор.
– Давай ляжем. И поразговариваем…
– Да! О чем-нибудь хорошем, – согласился Салазкин. Но как-то неуверенно.
Разделись, залезли под одеяла. Кинтель – на свой старый диван, Салазкин – на раскладушку. Кинтель оставил включенной настольную лампу. Помолчали. Ничего хорошего для разговора в голову не шло.
– Дед хочет свою коллекцию значков в комиссионку отнести, – вздохнул Кинтель. – Потому что зарплату сколько ни прибавляют, а цены еще страшнее скачут, как бешеные… Я говорю: не надо, протянем как-нибудь…
Салазкин неуверенно спросил:
– А отец… он не помогает?
– Подбрасывает иногда. Но ему еще и тете Лизе с Регишкой платить приходится.
– Алименты?
– Ну вроде. Только не по суду, а он сам… А мне сказал: «Я ведь тебя не прогонял. Жили бы вместе, и никаких вопросов…»
В этот миг проснулся телефон. Кинтель побежал в прихожую. Крикнул оттуда:
– Салазкин, это тебя!
Звонила мама.
– Ну да! Конечно! – досадливо отвечал Салазкин в трубку и переступал босыми ногами. – Не волнуйся ты, пожалуйста, все у нас в порядке. Мы уже легли… Ну и что же, что рано! Поболтаем, потом спать… Ты больше не звони, а то мы уснем, а тут опять трезвон… Спокойной ночи.
Он вернулся, сел на раскладушку.
– Что поделаешь? Она всегда такая беспокойная из-за меня…
– Радуйся, глупый. Ты же счастливый…
Это у Кинтеля впервые вырвалось такое. Неожиданно.
Салазкин быстро глянул исподлобья. Зацарапал на колене родинку. Кинтель проговорил уже иначе, грубовато:
– Ложись давай. А то простынешь, от окошка тянет…
Салазкин не лег.
– Даня… я хочу тебе признаться… – Он вдруг встал, щуплый, виноватый, затеребил подол майки.
Кинтель дернулся от испуга за него:
– Что случилось?
– Даня… Дело в том, что я знаю, почему в окне было темно. Там…
Кинтель приподнялся. Салазкин говорил почти шепотом:
– Я тебе не рассказывал, чтобы не расстраивать. Но я узнал там, у соседской девочки. Она сказала, что Надежду Яковлевну увезли в больницу. Прямо в Новый год…
– Что с ней?!
– Этого я не знаю… Но ты не бойся, теперь она уже вернулась! Честное слово!
– Откуда ты знаешь? – Кинтель уже сидел. А сердце стукало неровно, нехорошо так.
– Я узнавал. И окно вчера светилось, я сам видел…
– Правда?
– Да!.. Ты не сердись, Даня… Ты все равно ничем бы не помог, только измотался бы весь…
Что было делать? Выругать Салазкина? Но он и так вон какой несчастный… Да и в этом ли главное?
– Но оно правда светится?
Салазкин растопырил локти и приложил к груди кулачки:
– Я же сказал!
Кинтель помолчал, зябко потирая плечи. И жалобно попросил:
– Санки, давай съездим туда, а? Сейчас… Если она правда дома, то, наверно, еще не легла и в окошке опять свет…
«Я понимаю, Санки, что это глупость. Бредятина просто. Но я не успокоюсь, пока не увижу сам. Ты, наверно, думаешь: вот дурак, переться по морозу…»
– Или ты лежи, а я сгоняю один. Я быстро…
– Ты определенно спятил. «Один»! – И Салазкин прыгнул к табурету с одеждой…
Окно светилось. Над мохнатой от инея изгородью, над заснеженными ветками горел в искрящемся от мороза воздухе желтый прямоугольник складчатых, просвеченных лампой штор. И даже неторопливая тень прошла по ним один раз.
Стояли недолго. Колючий холод хватал за щеки, за нос.
– Все в порядке, – выдохнул Кинтель и ощутил, как из губ рванулся теплый парок. – Пошли, Санки…
Они зашагали назад по скрипучей от плотного снега аллее. Опустевший постамент памятника весь был в изморози, она серебрилась под фонарем. И какой-то гад вывел на ней пальцем кривую свастику. Кинтель стер ее двумя яростными ударами варежки. Вдали звякнул трамвай.
– Бежим, Санки…
Когда вернулись, то еще через дверь услышали, как надрывается телефон.
– Это наверняка мама! Даня, скажем, что крепко спали!
Но это была не мама Салазкина. Незнакомый мужчина озабоченно спросил:
– Извините, это квартира Виктора Анатольевича Рафалова?
– Да… Но его сейчас нет.
– Простите, а вы, наверно, Даня?
– Да… – От непонятного страха стало пусто в груди.
– Видите ли какое дело. Вам звонит сосед… бывшей жены вашего папы. Ее неожиданно увезли в больницу. А девочка вся в слезах. И очень просится к вам… Вы меня слышите?
– Да… – потерянно сказал Кинтель. И встряхнулся. – Да, я слышу! Мы едем сейчас!
– Видите ли, она могла бы побыть и у нас. Но очень плачет: только к Дане, и ничего другого…
– Я понял! Я еду!
– Простите… именно вы?
– Но дедушки же нету! Он придет совсем ночью!
– Не надо ехать. У меня рядом гараж, и машина, к счастью, на ходу. Я привезу девочку сам.
ПИКЕТ
Отец и тетя Лиза не развелись официально: это дело требовало времени и немалых денег. И теперь оказалось, что у отца все права на прежнюю квартиру. Он туда и въехал опять. Виктору Анатольевичу сказал по телефону:
– А что такого? У меня тут еще и вещи кое-какие, и вообще… Чего пропадать жилплощади? Поживу, пока Лизавета в больнице. А дальше видно будет…
– Ну-ну… – только и проговорил дед.
А Валерий Викторович вдруг спросил нерешительно:
– А Регишка-то… может, со мной поживет? Под родной крышей все-таки. И с отцом…
– Чего это ты вспомнил про отцовство?
– А я, между прочим, и не забывал. У меня удочерение оформлено было, документ есть…
Дед помолчал и ответил миролюбиво:
– Валерик, ну что ей твой документ? И посуди сам: ты целый день на работе, а за ней присмотр нужен. Из школы встретить, покормить, уроки проверить. Кроха ведь еще… Да к тому же не документом надо махать, а спросить у девочки: как она сама-то хочет?
Регишка хотела быть только с Даней. Утром, когда он уходил, ее обезьянья мордашка горько морщилась, а когда Кинтель возвращался, она сияла.
Два дня Регишка в школу не ходила: не отпустишь ведь одну через весь город, а провожать-встречать некому. В понедельник пошел Кинтель к завучу Зинаиде Тихоновне и выложил ей все как есть. Зинаида Тихоновна по-женски поохала, не стала бюрократничать и определила Регину Рафалову в первый «А». Временно, до возвращения мамы из больницы.
Скорое возвращение, однако, не светило. Дед в первый же день навел в больнице справки и сказал тихо, чтобы девочка не слышала:
– С кровью у нее скверное дело. Кто бы мог подумать? Казалось, такая здоровая женщина…
Теперь Кинтель и Регишка отправлялись на занятия вдвоем, а потом она терпеливо ждала Даню, потому что у него бывало по шесть, а то и по семь уроков.
Дома Регишка тоже старалась быть рядом. Не то чтобы надоедливо липла, но все время как-то оказывалась поблизости. И следила преданным вопросительным взглядом: ты про меня не забыл? По правде говоря, сперва это даже раздражало.
Порой доходило до смешного. Вернее, и смех и грех. Пришел черед Регишке мыться в ванне. Она заявила, что искупается самостоятельно. Долго плескалась и вдруг запищала. Тетя Варя – к ней. У Регишки вся голова в мыле, ладони прижаты к глазам. И вопит жалобно:
– Не ходите, я вас стесняюсь! Пусть Даня придет!
– Регина, он же мальчик! Нехорошо же…
– Ну и что? Он зато брат, а вы неродная… Ой-ей-ей, скорее!..
Тетя Варя растерянно глянула на выскочившего в прихожую Кинтеля. Он чертыхнулся, отодвинул ее, шагнул. Набрал в таз теплой воды, вылил бестолковой девчонке на голову. Открыл душ, рывком поднял за локти это несчастное тощее существо, повертел под струями. Потом выдернул из ванны, замотал в простыню, унес в постель.
Регишка спать укладывалась в комнате Кинтеля, на раскладушке, за раздвижной ширмой, которая нашлась в тети Варином имуществе. Ночевать в большой комнате она отказывалась. Боялась одна или просто хотела, чтобы ночью брат был поближе…
Кинтель сунул Регишку за ширму.
– Одевайся, килька моченая… – И бросил ей дедов мохнатый халат.
Путаясь в этом халате, она через несколько минут выбралась из-за ширмы, села рядом. Он вздохнул, прижал ее. «Сестренка…» Регишка потерлась о его рубашку непросохшей всклокоченной головой, спросила еле слышно:
– А если мама не поправится… ты меня не бросишь?
Он испугался по-настоящему:
– Ты зачем так про маму-то?!
Регишка тоскливо молчала. Без слез. Ждала.
– Я тебя никогда не брошу, не выдумывай, глупая, – сурово сказал Кинтель. – А мама поправится. Обязательно.
Однако он знал, что это не обязательно. Даже наоборот…
Прошло уже две недели, а никакого улучшения не было. И лицо деда, когда говорили про тетю Лизу, делалось насупленным.
Кинтель наконец спросил в упор: есть ли какая-то надежда?
Дед посмотрел мимо него, сжал губы и медленно покачал головой.
– Совсем никакой? – выдавил Кинтель.
– Если не случится чуда… Что ты хочешь, лейкемия, быстротекущий процесс. Можно задержать на месяц-полтора, а потом… Наша медицина – это же каменный век. Да и спохватились поздно…
Кинтель помолчал, привыкая к безнадежности. Потом спросил:
– Толич, а помнишь, ты осенью про мальчика говорил? С такой же болезнью. Валюту искали, чтобы отправить за границу. Что с ним?
Дед рассеянно поморщился:
– Какой именно мальчик? Не помню. Таких мальчиков знаешь сколько…
Чтобы Регишка не скучала, брал ее Кинтель и к Корнеичу. Она там никому не мешала. А с Муренышем они стали приятелями: сидят в уголке со «Сказками» Андерсена, и Регишка читает вполголоса, а Муреныш почтительно слушает. Или в шашки играют…
Разговоры у Корнеича шли теперь все больше об одном: о доме. Дело с домом двигалось. Кинтель, занятый семейными заботами, не очень вникал в детали, но знал, что кооператив «Орбита» потихоньку берет верх над городскими чиновниками. А тут еще появилась в «Молодежной смене» статья Корнеича. Д. Вострецов с жаром доказывал, что это просто идиотизм – разрушать добротные дома, когда в Преображенске тысячи ребят слоняются без дела. Когда нет приюта ни для подростковых клубов, ни для библиотек, ни для чего, что идет на пользу детям. Находятся помещения только для коммерческих магазинов и видеосалонов… «Тремолино», если бы въехал вместе с «Орбитой» в этот дом, вырос бы в несколько раз. Можно было бы набрать до сотни окрестных мальчишек, построили бы эскадру! Как в прежние времена! А то наши власти вспоминают о детях лишь осенью, когда приходит очередной срок «спасать урожай»…
И кроме того, писал Д. Вострецов, что за свинство – уничтожать прошлое! Ну пусть пока не доказано, что жил в этом доме декабрист. Но все равно дом – часть городской истории. Со своим лицом. Если отремонтировать – будет загляденье. Денег нет на ремонт? «Орбита» берет это дело на себя…
И что у нас за архитекторы! Как видят старый квартал, так у них зуд начинается: скорее послать бульдозеры. Не строят, а только пустыри плодят в городе. Теперь у них бредовая идея – ради выпрямления улицы снести дом, который еще мог бы служить и служить людям… А улицу, кстати, все равно никто выпрямлять не станет, нет у города на это денег! И появятся на месте срытого дома кооперативные гаражи, как это сделано уже в десятках других мест…
В общем, все Корнеич изложил как надо. Подробно. Доказательно… А еще через неделю, в конце февраля, он сообщил завопившему от восторга «Тремолино», что «комиссия по архитектуре рассматривает вопрос и, скорее всего, решит его в нашу пользу».
– Ну подождите уж так-то орать! Всякое еще может быть. Враг силен и коварен.
В том, что враг коварен, убедились через несколько дней. Едва Кинтель и Регишка вернулись из школы, как позвонил Салазкин. Голосом звонким и отчаянным сказал:
– Добрый день! Там приехали ломать наш дом!
– Регишка, я побежал! Срочно! Нет, тебе нельзя! Ничего, посидишь одна, не дошкольница…
Оказалось, к Салазкину примчался маленький Рюпа из Джулиной компании:
– Санька, дом хотят ломать! Кран приехал с чугунной «бомбой»! Наши там стоят, не пускают…
Салазкин кинулся к телефону-автомату. К счастью, Корнеич оказался у себя на работе, в мастерской. Он скомандовал:
– Звони всем ребятам! И бегом туда!
«Достоевские» пацаны оказались молодцами. Встали перед машиной в цепочку, за руки взялись. Водитель и еще один дядька орали, матерились, но тронуть ребят пока не смели. Тем более, что собрались и несколько взрослых – тоже не в помощь «ломальщикам».
Один за другим подбегали ребята из «Тремолино», вставали вперемежку с «достоевскими». Кинтель встал между Салазкиным и Джулой.
– Шпана! – вопил водитель. – Расшибу всех, отвечать не буду, паразиты!
Его товарищ размахивал бумагой:
– У нас документ!
Ребята молчали. Стояли прочно. Ждали.
Примчался на мотоцикле Корнеич. А с ним, на заднем сиденье – кто бы вы думали? – Геннадий Романович, бывший учитель труда, а ныне член правления малого предприятия «Орбита». Подошли к орущим. Корнеич двумя пальцами взял бумажку, которой размахивал толстый небритый деятель в песцовой шапке.
– Разрешение некоего тов. Сапожникова… Беда, коль пироги нам печь начнет… Сапожников. Извините, не знаю такого. А у меня – вот. Копия решения исполкомовской комиссии.
– А я видел эту комиссию в белых тапочках! У меня свое начальство!
– Вот ты, дядя, и шагай к своему начальству, – предложил Геночка. И оглянулся на ребят. Узнал Кинтеля и Салазкина, подмигнул.
– Это ты сейчас зашагаешь, бандюга! – голосил дядька. – Вон, гляди…
Из-за угла выкатил милицейский «рафик». Это водитель крана успел оперативно сбегать к телефону-автомату. «Рафик» остановился, вышли шестеро в сером. В шнурованных высоких ботинках, с палками на поясе. Джула сказал вполголоса:
– Ну, парни, щас начнется. Я про такое раньше только по телику смотрел. Маленьких надо убрать…
Лейтенант, покачиваясь, подошел к Корнеичу:
– В чем дело?
– Мешают разбирать, – скандально сказал дядька в песцовой шапке. – Изображают, понимаете ли, защитников Белого дома… У меня документ!
– И у меня, – сказал Корнеич.
Лейтенант взял две бумажки, почитал, покачал в пальцах, словно сравнивал: какая весомее? Потом крикнул:
– Товарищ капитан!
Из «рафика» выбрался еще один. В фуражке и шинели… Ну целое собрание старых знакомых! Андрей Андреевич Глебов! Жених (или уже супруг?) ненаглядной Дианы Осиповны.
Подошел, сказал:
– Здравствуйте, Даниил Корнеевич. Вот и правда встретились…
– Мир тесен…
Глебов мельком глянул в оба документа, пренебрежительно объяснил лейтенанту:
– Комиссия какая-то. Липа… А тут подпись самого Сапожникова. Ломайте… Даниил Корнеевич, уберите ребят.
– Едва ли у меня получится… А решение комиссии, значит, липа? Это ваше официальное заявление?
– Не надо меня пугать… Лейтенант, уберите ребят.
– Ох, не надо этого делать, – вкрадчиво сказал Геннадий Романович. – Такие дела добром не кончаются. Вспомните рижский ОМОН. Даже в Сибири потом не спаслись…
– Не надо меня пугать, – повторил Глебов. – Гражданин Вострецов, вы уберете ребят?
– Этих – да, – отозвался Корнеич. – Идите, хлопцы. Теперь подежурят другие.
Выкатил еще один «рафик», зеленый. Вышли восемь человек, штатские. В пестрых куртках. Но чем-то похожие друг на друга. Семеро молча встали впереди ребят (которые так и не разошлись). Разом закурили. Восьмой подошел к Корнеичу и милиционерам.
– Кто такой? – вскинулся лейтенант.
Подошедший улыбнулся широко, по-приятельски. Только глаза как у снайпера.
– Здравия желаю… Да вы меня, лейтенант Борисов, знаете. В декабре, на митинге студентов, мы малость… повстречались. Помните? Старший лейтенант запаса Гольцев, отряд «Желтые пески», общественная охрана порядка… Что это вы, братцы, все на молодежь! Ну ладно, там хоть студенты были, а тут ведь совсем пацаны…
– Афганцы, – шепотом произнес Джула. – Можно маленьких не уводить. Хана ментам…
– Товарищ капитан! – сказал лейтенант Борисов высоким голосом. – Я так не могу. Надо сперва разобраться, кто прав. А то мы им наломаем хребты, а потом с нас же спрос… Или давайте письменный приказ.
В шеренге «Желтых песков» тихонько засмеялись.
– Можно и письменный, – отозвался Глебов.
Афганцы разом бросили окурки и слегка расставили ноги. Один оглянулся, шепнул:
– Шли бы вы, ребята…
Но уходить не пришлось. Лейтенант опять заговорил:
– И вообще… Если бы несанкционированный митинг или свалка, а то обычный пикет. Разгонять пикеты указа не было.
– Но они препятствуют работе, – сухо заметил Глебов.
– А что за работа дома ломать! – У лейтенанта появились плачущие нотки. – С нас же потом и спросят. Вы-то с вашим юридическим образованием всегда найдете доводы, а все шишки на меня. И на них… – Он кивнул на топтавшихся по снегу омоновцев.
– Можете уезжать, – бесцветным голосом проговорил Глебов. – Я доложу в штабе о случившемся.
– Ну и докладывайте! А мы тоже не нанимались, чтобы во всякую дыру затычкой…
Глебов блеснул очками, поправил фуражку и пошел прочь.
– До свидания, Андрей Андреевич, – сказал бывший трудовик Геночка.
Лейтенант Борисов кивнул своим, те полезли в машину. Желтый «рафик» укатил.
– Все, господа, ваш спектакль отменяется, – сказал Корнеич шоферу и его напарнику.
Шофер плюнул:
– А нам-то чё! Пущай разбираются в конторе…
И автокран с подтянутой к радиатору «бомбой» начал медленно разворачиваться.
– Спасибо вам, Коля, – сказал Корнеич командиру «Желтых песков». – Извини, что потревожили. Выхода не было.
– Да чего там… Но гляди, опять ведь приехать могут.
– Сейчас пойду в исполком…
– Мы будем поглядывать, – пообещал Джула. – Если что, я сразу к Саньке.
– Или мне звони, – сказал Кинтель.
…Салазкин убежал домой за портфелем – опаздывал в школу. Остальные «тремолиновцы» двинулись к трамваю. Конечно, собрались на место происшествия не все, а те, кого успели поднять по тревоге. Было их вместе с Корнеичем семеро. Кинтель шагал, заново переживая всё, что испытал недавно, когда стоял в шеренге между Джулой и Салазкиным. И ясное ощущение правоты, и бесстрашие (пусть хоть убивают, сволочи!), и яростную готовность кинуться в схватку, несмотря на дубинки. И берущее за душу ощущение победы, когда встали впереди ребят афганцы…
Видно, и другие испытывали что-то похожее.
– Все-таки наша взяла! – вслух порадовался Не Бойся Грома.
– Ни чья еще не взяла, – сумрачно отозвался Корнеич. – Опять придется разбираться…
Виталька, однако, не хотел терять свою радость:
– А все равно сегодня победили мы!
– Мы пахали, – вздохнул Дим.
– Паршиво это все, – сказал Корнеич. – Люди на людей… Вот представь, Виталик, такую ситуацию: среди тех омоновцев твой старший брат.
– На фиг нам такие братья, – насупился Не Бойся Грома.
– Братьев ведь не выбирают, – негромко объяснил ему Паша Краузе.
А в Кинтеле все еще не растаяло боевое настроение. Похожее на отголоски песни: «Подымайся, мой мальчик, рассвет раскален…» И он не удержался:
– Они же сами на нас войной пошли…
– Послали их, вот и пошли, – недовольно отозвался Корнеич. – А война всегда дело пакостное, с обеих сторон. В любых масштабах.
Андрюшка Локтев, любивший все уточнять, заявил:
– Но по истории учат, что войны бывают несправедливые и справедливые, хорошие.
– Идеи бывают хорошие, – возразил Корнеич. – А когда эти идеи начинают с кровью мешать, всякая справедливость побоку. И больших, и маленьких гробят с той и с другой стороны…
Он сегодня заметно хромал. Кинтель знал, что Корнеичу нужен новый протез, который стоит сумасшедших денег. А плату за две последние статьи Корнеич отдал фирме «Ласточка»: там обещали раздобыть по госцене рубашки из натурального хлопка для летней формы отряда «Тремолино».
Кинтель представил себя в новенькой оранжевой форме среди «достоевской» компании и ощутил какую-то неуютность, несправедливость даже.
– Корнеич… А вот те пацаны, с Достоевского… Они ведь за нас борются, дом охраняют. Когда будет у нас там просторное жилье, может, их тоже… как-то к отряду? – И тут же испугался. Вдруг кто-нибудь скажет: «На кой нам всякая шпана!»
Но Корнеич отозвался обыкновенным тоном:
– Естественно. Все равно ведь придется набирать новичков. А эти тем более люди местные…
Паша Краузе, однако, трезво заметил:
– Захотят ли? Образ жизни у них… малость иной.
– Разница образа жизни тут в одном, – сказал Корнеич. – У нас впереди новый корабль, паруса, а у них никаких парусов нет. Убрать эту разницу, и остальное приложится…
