УПП

Цитата момента



Разве я не уничтожаю своих врагов, когда делаю из них своих друзей?
Авраам Линкольн

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Как только вам дарят любовь, вы так же, как в ваших фальшивых дружбах, обращаете свободного и любящего в слугу и раба, присвоив себе право обижаться.

Антуан де Сент-Экзюпери. «Цитадель»

Читайте далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/
Мещера

Глава вторая. Флигелек в саду

щелкните, и изображение увеличитсяОни углубились в сад. Но шли не по дорожкам, усыпанным песком, а сбоку, где сад был тенист, где росли могучие, как у них в Белехове, дубы, клены, ясени.

Феклуша ни о чем Дуню не расспрашивала. Шла молча, чуть вперед, легким, быстрым шагом. Дуня еле за ней поспевала. Но, поравнявшись с длинным, непонятного вида домом, она кинула Дуне через плечо:

— Театр… Барина Федора Федоровича утеха…

Слова эти она произнесла с каким-то особенным оттенком. Дуня уловила, что эту баринову утеху Феклуша не одобряет.

Дуня же с любопытством оглядела дом.

Театр? Что такое театр? Что там делается? Этого Дуня не знала и знать не могла. «Представляют комедии»,— сказал ей давеча камердинер Василий. «И балеты пляшут»,— прибавил кучер Илья. Эти слова Дуне были тоже непонятны.

Но ей очень хотелось заглянуть туда, внутрь дома, мимо которого они сейчас шли. Однако окошек в доме не было, а тяжелые двери, разукрашенные замысловатою резьбой, были заперты на висячий замок. К стене дома, по обе стороны дверей, были пристроены две большие золоченые куклы. Каждая в протянутой руке держала по фонарю.

— А эти на кой здесь стоят? — спросила Дуня, показав пальцем на золоченые куклы.

Феклуша снисходительно покосилась па девчонку. Потом с важностью объяснила:

— Жирандоли.

— Чего? Чего? — не поняла Дуня и фыркнула в кулак.

Ох уж эти господа! Придумают же… «Жи-ран-до-ли!» Очень смешным показалось ей это слово: язык свернешь, выговаривая.

Они еще больше углубились в сад. Здесь кусты и деревья уже вовсе похожи были на лесные. Пахло прелью, сыростью, и Дуня, по привычке, поискала глазами грибы: должны здесь быть, обязательно растут!..

И тут Дуня увидела еще один дом. Этот был дом как дом. На деревенский, правда, не похож. Скорее, господский. Только не такой красивый. И окна были в этом доме. И двери. И труба на крыше. Значит, топился этот дом не по-черному, а по-господски: дым вылетал в трубу.

— Пришли,— сказала Феклуша и с каким-то сочувствием поглядела на Дуню. Прежде чем стучать в дверь, она, пригнувшись к Дуниному уху, быстрым шепотком проговорила: — Не больно спорь, не перечь ей…

— Кому? — тоже шепотком переспросила Дуня. А сердце у нее вдруг так заекало, так и заколотилось, будто с испуга совсем Захотело выскочить.

Феклуша с досадой ответила:

— Да с Сидоровной же… Непонятливая ты, право! Ты больше помалкивай да поддакивай. Она — надзирательница здесь, поняла?

— Поняла.

— Я здесь с месяц жила… Ее нрав знаю. Драчунья!

— А зачем ты здесь жила? — шепотом спросила Дуня.

— Да все наш барин! Он всякую девку дансеркой али певицей норовит сделать. А я не сгодилась ему для театра. Каждый день бога благодарю за это.

— Может, и я не сгожусь? — чуть ли не с радостью спросила Дуня.

Феклуша оглядела Дуню с ног до головы: ее пыльные лапти, старый сарафан, весь в заплатах, бледное, худенькое лицо с запавшими, усталыми глазами. Ответила:

— Может, и не сгодишься. Уж больно неказиста.

— Может, меня обратно отошлют? — снова спросила Дуня, и надежда затеплилась в ее сердце.

— А ты какая? Купленная?

— Не знаю,— пожав плечами, грустно ответила Дуня.— Может, и купленная…

Да разве могла она это знать: купил ли ее здешний барин или нет? Привезли сюда — вот и все. Это она знала.

Феклуша легонько, согнутым в крючок пальцем постучалась в дверь, и они молча стали ждать.

Прошла минута. А то и две.

Дуня без слов поглядела на Феклушу: ты бы еще стукнула, да посильнее…

Но та тоже взглядом ей объяснила: нет, нет, нельзя. Стой и жди!

Прошло какое-то время, наконец за дверью послышались шаги, кряхтенье, бормотание. Кто-то загрохотал щеколдой. Кто-то со скрипом повернул в замочной скважине ключ… И дверь отворилась.

Никогда Дуне не приходилось видеть таких людей. Все у этой женщины было кругло. Будто вся она была слеплена из нескольких разных, хорошо надутых шаров. На нижнем, самом большом, стоял шар поменьше. Ко второму, меньшему, был приделан шар еще поменьше. Сбоку, из широких, похожих на белые пузыри, рукавов, выглядывали толстые руки с пухлыми ладонями и короткими пальцами.

Глаза у нее были желтые, узкие и с прищуром. Казалось, что они увязли среди толстых щек, но взгляд их был так остер и пронзителен, что Дуня невольно поежилась, когда женщина внимательно на нее взглянула.

Дуне казалось, что голос этой женщины должен быть басовит, груб и громок. Но неожиданно та пискляво крикнула:

— Дурища, чего грохочешь в дверь! Чай, думаешь, тут глухие? Эти слова относились к Феклуше.

Дуня изумилась: да разве громок был стук? Ведь Феклуша еле-еле поскребла дверь. Не громче, чем мышь в подполе.

Но глаза у Феклуши виновато забегали, точно она и вправду дубасила изо всех сил. Она низко, в пояс, поклонилась толстухе:

— Простите, Матрена Сидоровна… Простите, ваша милость.

Тут старуха скосила глаза на Дуню:

— Эта замухрышка отколь?

Феклуша объяснила.

— Дансерка?

Это она спросила уже у Дуни. Дуня, помня наказ своей провожатой, поспешно затрясла головой.

— Вершить антраша можешь?

И словно понимая, о чем ее спрашивают, Дуня в ответ опять закивала.

Тогда Матрена Сидоровна, чуть посторонившись от дверей, сказала:

— Коли барин приказал, иди в дом.

Дуня поглядела на Феклушу, будто та могла ей в чем-нибудь помочь. На ее взгляд Феклуша не ответила. Стояла строгая, опустив глаза в землю.

Дуня, трепеща от охватившего ее страха, протиснулась в дверь мимо Матрены Сидоровны.

А когда за ней захлопнулась дверь, щелкнул ключ, загремев, задвинулась щеколда, Дуне показалось, что отныне ей жить за семью затворами, за семью запорами и не видать ей белого света.

Глава третья. Девочки-актерки

Матрена Сидоровна показала Дуне на дверь в сенях. Сказала:

— Сюда ступай.

А сама, медленно и тяжело, что-то бормоча себе под нос, стала подниматься по скрипучей лесенке. Видно, она жила наверху, в светелке.

Дуня постояла, посмотрела ей вслед, потом легонько толкнула дверь, из-за которой доносились голоса.

Она вошла в небольшую горницу с низким потолком и одним-единственным оконцем. Увидела возле стены простой некрашеный стол. По обе стороны стола, одна против другой, стояли две скамейки. На скамейках сидели четыре девочки. Деревянными ложками они черпали кашу из большой глиняной миски, стоявшей перед ними на столе.

В горнице было душно, жарко. Пахло конопляным маслом. Летали мухи. На девочках, кроме простых холщовых рубах, ничего не было.

Когда Дуня, бочком протиснувшись в приоткрытую дверь, остановилась у порога, три девочки сразу обернулись и стали на нее смотреть. Четвертая же продолжала есть. Головы она не повернула, лишь слегка скосила на Дуню глаза.

Дуня поздоровалась, поклонившись в пояс. Девочки ей ответили и снова принялись за еду. А та, четвертая, и здороваться не стала.

Кто такие эти девочки и что ей надобно дальше делать, Дуня не знала. Она молча продолжала стоять у дверного косяка, прижимая к себе узелок с вещами.

Наконец одна из девочек слегка подвинулась и освободила возле себя место на скамье. Приветливо сказала:

— Чего ж ты? Садись. Не век тебе стоять-то…

Положив свой узел на пол возле двери, Дуня, робея, подошла к столу и присела на самый край скамьи. Она была рада, что за столом одни только девочки и, видать, с нею одногодки. Чуть-чуть у нее отлегло от сердца. Она приободрилась.

— Есть-то охота? — снова обратилась к ней девочка, рядом с которой она уселась и которая первая ее приветила.

Дуня покосилась на миску. Есть ей хотелось. Даже очень хотелось, а в миске лежала каша, обильно политая конопляным маслом.

— Охота,— прошептала Дуня.

— Верка, ложку!..

Это произнесла четвертая девочка, которая на нее не глянула и с ней не поздоровалась. Сказала повелительно. Такая, если прикажет, надо тотчас, немедля, исполнять.

Дуня посмотрела на эту девочку. Увидела тонкий носик с чуть приметной горбинкой, как просяное зернышко, темную родинку на щеке возле уха и длинные ресницы, от которых на розовых щеках лежали тени. Девочка набирала кашу краем ложки, а белый мизинец, чуть согнув, держала на отлете.

Верка вскочила. Чернявая, с лукавинкой в раскосых глазах, она весело посмотрела на Дуню. Смешно картавя, с поклоном спросила:

— Какую изволите подать вам ложку, сударыня? Чистого золота? Аль чистого серебра? Али хрусталя веницейского?

Дуня сперва опешила: никогда она не слыхала такого разговора, никогда не видела такого обращения, но вдруг поняла, что это шутка, и, улыбнувшись, шуткой же ответила:

— Окромя как из чистого золота, мы другими ложками есть не приучены!

— Гы-гы-гы…— басом засмеялась девочка, сидевшая напротив. Она была бела, толста, с замасленными щеками, потому что кашу пихала в рот полными ложками, да еще с верхом.

А та девочка, которая отдавала картавой Верке приказ, вдруг повернулась к Дуне и пристально на нее взглянула.

Дуня чуть не ахнула — такой необыкновенной и чистой зелени смотрели на нее глаза. И такой взгляд был у этих зеленых немигающих глаз, что Дуня сразу обомлела. Словно околдовали ее прозрачные русалочьи глаза, приворожили на веки вечные!

И бывает же на свете такая красота, о которой только в сказках сказывают…

— Чего умеешь делать? — спросила девочка с зелеными глазами, свысока оглядев Дуню.

Дуня снова оробела.

— Не знаю,— ответила, растерявшись.

— Плясать?

— Нет,— ответила Дуня, забыв, как ловко она пляшет, лучше всех девушек в Белехове.

— Песни петь?

— Нет,— снова ответила Дуня, запамятовав сейчас, что и песни она умеет петь.

— Так на кой же ты сюда пригнана? — спросила девочка и сощурила длинные ресницы, отчего глаза у нее стали как два бездонных зеленых озерца среди темных кустов.— Красоты в тебе тоже нет…

— Не ведаю,— тихо ответила Дуня.

Уж чего-чего, а этого-то она и вправду не ведала. Зачем ее привезли из Белехова в Пухово? Зачем привели сюда, в этот флигель? Останется ли она тут или ее еще куда денут? Ничего она не знала, кроме одного: приказали ей — и вот она здесь. Никому не должна перечить, ни с кем не смеет спорить. Так ей перед отъездом наказывала мать. «Дитятко, мое дитятко…— шептала она, обливаясь слезами и прижимая к себе Дуню.— Помни, доченька, подневольные мы…»

У девочки с зелеными глазами насмешливо изогнулись губы. С равнодушным видом отвернувшись от Дуни, она опять взялась за кашу, еще дальше отставя загнутый колечком белый мизинчик.

А чернявая Верка принесла Дуне ложку. Сделала глубокий поклон, согнувшись в поясе, помотала одной рукой возле пола и протянула ей ложку с выщербленными краями. Старую-престарую.

— Получай, какую просила — из чистого золота!

— Спасибочки,— ответила на это Дуня и тоже, вместе с другими, стала из миски черпать кашу. Каша была вкусная. Такой масленой у себя дома Дуне есть не приходилось. К тому же была она шибко голодная.

— Тебя как звать? — спросила девочка, которая рядом сидела. Дуня назвала свое имя.

— А меня Фросей зовут,— сказала девочка.— А вот ее,— она показала на шуструю девочку,— ее — Верой.

Дуня кивнула головой:

— Знаю…

— А эту,— Фрося глянула на толстуху, которая за обе щеки жадно уписывала кашу,— ее Ульяшей величаем.

Дуня вопросительно посмотрела на четвертую девочку, на ту, которая приворожила ее зелеными глазами.

— Василиса…— на Дунин вопросительный взгляд ответила Фрося.

«И у нас в Белехове есть девчонка, Василисой звать,— подумала Дуня.— Да разве этой ровня? Куда там…»

Глава четвертая. Превращение

Утром снова была каша с конопляным маслом. За стол сели, как вчера. На одной скамье — Ульяша рядом с Веркой. Напротив — они трое: Василиса, Фрося и Дуняша.

За ночь Дуня еще больше проголодалась. Утром, чуть проснувшись, сразу стала о каше думать. Представила себе, какая нынче будет: чтобы жирная была, чтобы сверху на ней расплылся масляный прудок, а из него чтобы желтые ручейки побежали…

Дома лишь по большим праздникам каша маслом сдабривалась. Да разве так? Матушка чуток помаслит, только чтобы запах слышался, потом поглядит на склянку с маслом, вздохнет да и приберет до следующего праздника.

И сейчас, не успела Дуня сесть за стол, как живехонько перекрестила лоб и схватилась за вчерашнюю деревянную ложку с обкусанными краями. Зачерпнула полным-полну и — в рот. Да так подгадала, чтобы было побольше масла.

Но она и глотка не сделала — на нее сверкнули зеленые глаза Василисы, и злой голос процедил:

— Заруби себе на носу… Вперед моего чтобы не сметь соваться! — и хлопнула Дуню ложкой по лбу.

От стыда Дуня залилась огненным румянцем. Не только щеки — шею и плечи опалило пламенем. Каша остановилась у нее поперек горла. Она поперхнулась и до слез закашлялась.

Ульяша, тыча в нее пальцем, загоготала:

— У-у-у-У— жадина!

Дуня низко опустила голову, горячая слеза капнула ей на руку.

— Ты-то чего суешься? — накинулась на Ульяшу Фрося.— Уж чья бы корова мычала, твоя бы молчала. Жаднее тебя на белом свете нет…

С укором посмотрев на Василису, Фрося тихо сказала ей:

— Чего ты, Васюта? Право слово, зря… Порядков-то она наших еще не знает. Как обухом по голове ее тяпнула.

— Вот и будет знать,— ответила Василиса и, оттопыря белый пальчик, не торопясь принялась за еду.

В Веркиных глазах заискрились смешинки, хотела было и она подкинуть чего-нибудь своего, озорного, но, покосившись на Дуню, смолчала. Не умела она бить лежачего.

А у Дуни одна за другой по щекам быстро-быстро скатывались слезы, и, глотая их, горькие, соленые, сидела она, низко свесив голову.

Фрося ей нашептывала:

— Ты — ладно… Ты ешь, и все! Она у нас старшая, первая начинает. Ты это наперед знай, а сейчас ешь.

Но Дуня к каше больше не притронулась. Из-за стола вышла голоднее, чем была. Да голод-то что… Сильнее голода скребло по сердцу — как Василиса будет на нее глядеть? Неужто тоже сочтет жадиной? А жадной она, Дуня, сроду не была.

Только управились с кашей, дверь с размаху отворилась, и Матрена Сидоровна, поперек себя шире, вкатилась в горницу. На руках ворох одежды.

— Девки, в репетишную комнату собирайтесь! Да чтобы мне поживее…

И кинула в самый раз подоспевшей Верке разного — розового, голубого, полосатого, малинового, блестящего…

Вот тут-то на глазах изумленной Дуни и началось превращение. Такое вдруг в горнице произошло чародейство, что Дуня, позабыв о своей обиде, лишь глаза таращила, боясь чего-нибудь упустить.

Еще вчера вечером девчонки намотали волосы на мокрые тряпичные жгуты. А намотав, стали такими, что Дуня только диву давалась. Незаметно фыркая в кулак, боялась одного: как бы ей не расхохотаться во весь голос да не обидеть смехом девчонок. А они этим занимались усердно, будто делалась не пустяковая работа, а что-то нужное и важное, без чего им не обойтись. Даже раскрасавица Василиса превратилась в чучело гороховое. Зачем они такое над собой сотворили, Дуня понять не могла. Спросить постеснялась.

Перво-наперво, как от стола поднялись, все четверо схватились разматывать волосы со жгутов. И тут-то Дуня увидела, что волосы у них стали вроде как у белеховской барышни. Завились кудрями и повисли вдоль щек. А косы каждая закрутила себе высоко на темечке. Прелесть, да и только! А уж от Василисы глаз не отведешь. Королевна…

Но дальше-то пошло еще завлекательнее.

Взбив повыше волосы, девчонки давай разбирать одежку, принесенную Матреной Сидоровной. Тут у них не только спор, вроде бы и драка затеялась.

— Мой корсаж! — кричит Верка и к себе тянет. А Ульяша ей:

— Не трожь! Этот мне в самый раз!

Но ни той, ни другой зеленый корсаж не достался. Василиса к себе дернула. Верку отпихнула, Ульяшу — бац! — со всего маху по щеке.

— На тебе, на толстой дуре, этот не затянется…

Наконец разобрались. И увидала Дуня, что каждая девчонка, кроме тряпья, взяла для себя какую-то невиданную штуку. Клетка не клетка, а что — не поймешь! Какие-то палочки, между собой связанные, холстиной обтянутые. Зачем? К чему?

Не вытерпев, Дуня спросила:

— А их куда?

Верка тут же напялила клетку из палочек себе на голову.

— Вот куда!

И, засмеявшись, показала Дуне язык:

— Это чтобы мы, чего доброго, не кусались… Намордник на собаках видела?

Дуня засмеялась:

— Ой, брешешь!

Фрося, улыбнувшись Дуне, объяснила:

— Их, Дуня, фижмами зовут. Чтобы юбки пошире держались. Глянь!

Она показала на Василису. Василиса эти самые фижмы уже пристраивала вокруг талии, крепко-накрепко привязывала их тесемками. Потом надела на себя корсаж светло-зеленого атласа и подошла к Дуне. Приказала:

— Затяни… Покрепче!

Однако с этим делом Дуня справиться не сумела. И Василиса, отойдя от нее, с презрением бросила через плечо:

— Что с тебя взять…

Она подозвала Фросю. Та ловко и быстро зашнуровала и затянула на ней атласный корсаж, и стала после этого Василиса тоненькой-тоненькой. Похожая на стрекозу с изумрудными крылышками… Ах какая!

На других девчонок Дуня и не глядела, а только все на Василису да на Василису…

Еще раньше Василиса натянула на ноги чулки. Не какие-нибудь, а беленькие, шелковые. Обулась в туфельки на красных каблучках. А потом поверх этих фижм (ох, язык сломаешь о такое слово!) накинула одну пышную юбку, другую еще пышнее, и поверх этих двух — самую главную — легкую, кисейную, нежно-розовую, усыпанную алыми цветочками.

У Дуни голова кругом пошла от этакой красоты.

Да и не только Василиса, остальные девочки тоже стали на себя непохожими. Все четверо с голыми плечиками! С голыми шейками! С высокими прическами. И каждая — в туфельках на каблучках!

Вдруг Дуня всполошилась — а она-то глупая, чего рот разинула? Почему не наряжается? Ведь и ей надобно со всеми идти в эту… как называется? Ну, в репетишную, что ли, комнату… Сейчас она наденет свой сарафан с золотенькими пуговками, который крестная подарила ей в день отъезда из Белехова. Вот и поглядят на нее девчонки. Вот и она будет не хуже их!

Дуня проворно развязала узел, все еще лежавший на полу возле дверей. Достала из него сарафан. Потрясла его, чтобы распрямился, разгладился. Звякнули, ударившись одна о другую, медные пуговки. От их звона у Дуни и сладко и грустно защемило сердце — сразу вспомнились и покинутый ею дом, и братики, и мать, и старая бабка. И тот вечер, когда, не зная устали, плясала и пела она в господском саду. А потом бежала домой, глядя на высокую яркую звезду… Все это мелькнуло, пронеслось в ее мыслях неясно, зыбко, будто в тумане.

Торопясь, чтобы догнать уже почти готовых девочек, Дуня накинула на себя голубой сарафан и скорее взялась переплетать косу. Ох, господи, да куда же лента-то лазоревая задевалась?

И вдруг Дуня услыхала смех — веселый, заливистый, громкий.

Смеялась Василиса. Смеялась, сверкая своими удивительными зелеными глазами. Смеялась, показывая пальцем на Дуню.

— Ох, девоньки, гляньте-ка… Ох, уморила! Ох, сейчас замертво упаду!

Ей вторила Ульяша, тоже трясясь от смеха. И Верка веселилась, не отставала. Только Фрося глядела молча. Она не смеялась, но в глазах у нее была жалость, и это было, пожалуй, хуже смеха.

Дуня, растерянно перебирая пальцами пряди расплетенной косы, смотрела на девочек и не понимала. Ведь они четверо — и Василиса, и Фрося, и Верка, и Ульяша, ведь они еще недавно сами ходили в таких же сарафанах, как на ней. Так чего же теперь, глядя на нее, они чуть ли не валятся на пол от смеха? Эти деревенские девчонки, наряженные барышнями…

А более других старалась Василиса.

— Ой, девоньки, до чего ж у нашей Дунечки авантажный туалетец! — повторяла она сквозь смех.— Ужесть, ужесть, какое бесподобство! Ты куда же собралась, Дунечка?

Такая красивая и такая злая была эта Василиса… Дверь в горницу снова распахнулась. Матрена Сидоровна, тоже принаряженная, стояла на пороге.

— Готовы, девки?

— Готовы, готовы, сударушка наша Матрена Сидоровна! — воскликнула Василиса, ластясь и играя глазами.— Да вот любуемся на новую нашу дансерку…

— А ты куда вырядилась, дуреха? — подойдя к Дуне, грубо спросила Матрена Сидоровна.

Дуня молчала. У нее дрожали губы.

— Спрашиваю, куда собралась? Куда вырядилась народ смешить? На машкерад, что ли?

И, размахнувшись, она влепила Дуне по одной щеке оплеуху, но другой щеке оплеуху. Потом, оборотившись к девочкам, важно промолвила:

— Пошли, девки!.. Нынче будете у мадамы прелестному обхождению обучаться.



Страница сформирована за 0.56 сек
SQL запросов: 171