АСПСП

Цитата момента



Человек, который поставит себе за правило делать то, что хочется, недолго будет хотеть то, что делает.
И это здорово!

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Наши головы заполнены мыслями относительно других людей и различных событий. Это может действовать на нас подобно наркотику, значительно сужая границы восприятия. Такой вид мышления называется «умственным мусором». И если мы хотим распрощаться с нашими отрицательными эмоциями, самое время сделать первый шаг и уделить больше внимания тому, что мы думаем, по-новому взглянуть на наши верования, наш язык и слова, которые мы обычно говорим.

Джил Андерсон. «Думай, пытайся, развивайся»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/abakan/
Абакан

Джералд ДарреллЗоопарк в моем багаже

Книга английского ученого-зоолога Джеральда Даррелла рассказывает об экспедиции в глубь Африки. Цель экспедиции - поимка и доставка в Англию живых представителей богатейшей фауны этого малоизученного уголка земного шара.

Интересно, увлекательно, с большим чувством юмора рассказывает автор о трудной, но полной приключений работе зверолова в чаще тропического леса на протяжении многих месяцев.

Для среднего и старшего школьного возраста.

ВСТУПИТЕЛЬНОЕ СЛОВО

Эта хроника шестимесячного путешествия, которое мы с женой совершили в Бафут, королевство горной саванны в Британском Камеруне*, в Западной Африке. Смею сказать, что нас привела туда не совсем обычная причина. Мы задумали устроить свой собственный зоопарк.

______________

* В 1960 году Камерун стал независимым государством (путешествие Даррелла относится к 1957 году).

После войны я одну за другой снаряжал экспедиции в разные концы света за дикими животными для зоологических садов. Из многолетнего горького опыта я знал, что самая тяжелая, самая грустная часть такой экспедиции - ее конец, когда после нескольких месяцев неусыпных забот и ухода за животными надо с ними разлучаться. Если вы заменяете им мать, отца, добываете пищу и оберегаете от опасностей, достаточно и половины года, чтобы между вами возникла настоящая дружба. Животное не боится вас и, что еще важнее, ведет себя при вас совсем естественно. И вот, когда дружба только-только начинает приносить плоды, когда появляется исключительная возможность изучать повадки и нрав животного, надо расставаться.

Я видел только один выход - завести свой собственный зоопарк. Тогда я смогу привозить животных, заранее зная, в каких клетках они будут жить, какой корм и какой уход будут получать (к сожалению, в некоторых зоологических садах в этом нельзя быть уверенным), и никто не помешает мне изучать их в свое удовольствие. Конечно, мой зоопарк придется открыть для посетителей, он будет своего рода самоокупающейся лабораторией, где можно держать добытых мной животных и наблюдать за ними.

Но была еще одна, на мой взгляд, более важная причина создать зоопарк. Меня, как и многих людей, очень тревожит то обстоятельство, что повсеместно из года в год человек медленно, но верно, прямо или косвенно истребляет разные виды диких животных. Много уважаемых организаций не жалея сил пытаются решить эту проблему, но я знаю массу видов, которые не могут рассчитывать на надлежащую защиту, так как они слишком мелки и не представляют ценности ни для коммерции, ни для туризма. В моих глазах истребление любого вида - уголовный акт, равный уничтожению неповторимых памятников культуры, таких, как картины Рембрандта или Акрополь. Я считаю, что одной из главных задач всех зоопарков мира должно быть создание питомников для редких и исчезающих видов. Тогда, если дикому животному грозит полное истребление, можно будет хотя бы сохранить его в неволе. Много лет я мечтал учредить зоопарк, который поставил бы себе эту цель, и вот как будто пришло время начать.

Любой рассудительный человек, замыслив такое дело, сперва оборудовал бы зоологический сад, а уж потом добывал бы животных. Но за всю мою жизнь мне редко удавалось чего-либо достичь, действуя согласно логике. И я, как и следовало ожидать, сперва раздобыл животных и только после этого принялся искать участок для зоопарка. Это оказалось далеко не просто, и теперь, оглядываясь на прошлое, я поражаюсь собственной дерзости.

Итак, это рассказ о том, как я создавал зоопарк. Прочтя книгу, вы поймете, почему зоопарк довольно долго оставался в моем багаже.

Письмо с нарочным

Сидя на увитой бугенвиллеей веранде, я смотрел на искристые голубые воды залива Виктория, испещренного множеством лесистых островков - словно кто-то небрежно рассыпал на его поверхности зеленые меховые шапочки. Лихо посвистывая, пролетели два серых попугая, и в ярком синем небе призывно отдалось их звонкое "ку-ии". Маленькие лодки черными рыбами сновали между островами, и через залив до меня доносились невнятные крики и речь рыбаков. Вверху, на затеняющих дом высоких пальмах, без умолку щебетали ткачики, прилежно отрывая от листьев полоски для своих гнезд-корзинок, а за домом, где начинался лес, птица-медник монотонно кричала: "Тоинк… тоинк… тоинк" - словно кто-то безостановочно стучал по крохотной наковальне. По спине у меня катился пот, рубаха взмокла, а стакан пива рядом на столике быстро нагревался. Я снова в Западной Африке…

Оторвав взгляд от крупной оранжевоголовой агамы, которая взобралась на перила и усердно кивала, будто приветствуя солнце, я опять принялся за письмо.

Фону Бафута,
Дворец Фона,
Бафут,
Округ Беменда,
Британский Камерун.

Я остановился, ища вдохновения. Закурил сигарету, обозрел потные следы, оставленные моими пальцами на клавишах пишущей машинки, отпил глоток пива и сердито посмотрел на письмо. По ряду причин мне было трудно его составить.

Фон Бафута - богатый, умный, обаятельный монарх, правитель обширного государства, которое раскинулось среди саванны в горах на севере. Восемь лет назад я провел несколько месяцев в его стране, собирая обитающих там необычных, редких животных. Фон оказался чудесным хозяином, и мы устраивали немало великолепных вечеринок, ибо владыка Бафута твердо верит, что жизнью надо наслаждаться. Я изумлялся его способности поглощать спиртное, его могучей энергии и юмору и, вернувшись в Англию, в книге об этой экспедиции попытался нарисовать его портрет, показать проницательного и доброго человека, по-детски умеющего веселиться, большого любителя музыки, танцев, вина и прочего, что придает жизни прелесть. Теперь я собирался опять навестить Фона в его уединенном и прекрасном королевстве и возобновить нашу дружбу. Однако я был слегка обеспокоен. Слишком поздно меня осенило, что созданный мной портрет может быть неверно понят, что Фон мог усмотреть в нем изображение престарелого алкоголика, который проводит дни, накачиваясь вином среди выводка жен. Поэтому я не без трепета принялся писать ему письмо, чтобы выяснить, буду ли я желанным гостем в его королевстве. Вот вам оборотная сторона литературного труда… Я вздохнул, затушил сигарету и начал.

Мой дорогой друг!
Возможно, ты уже слышал, что я вернулся в Камерун снова добывать животных, чтобы отвезти их к себе на родину. Как ты помнишь, когда я был здесь последний раз, я приехал в твою страну и поймал там самых интересных животных. И мы очень хорошо повеселились.
Теперь я приехал опять, привез с собой жену, и мне хотелось бы познакомить ее с тобой и показать ей твою замечательную страну. Можно нам приехать в Бафут и погостить у тебя, пока мы будем ловить животных? Я хотел бы, как в прошлый раз, поселиться в твоем рестхаузе, если ты позволишь. Надеюсь, ты мне ответишь?
 Искренне твой,  Джеральд Даррелл

Я отправил это послание с гонцом, приложив две бутылки виски и строго-настрого наказав гонцу, чтобы он не выпил их по дороге. Теперь нам оставалось только ждать и надеяться, а гора нашего снаряжения тлела тем временем под раскаленным от солнца брезентом, и оранжевоголовая агама отсыпалась на вершине этой горы. Через неделю гонец вернулся и вытащил из кармана рваных серо-зеленых шортов письмо. Я живо разорвал конверт, положил листок на стол, и мы с Джеки наклонились над ним.

 Дворец Фона,
 Бафут, Беменда.
 25 января 1957 года.
Мой дорогой друг!

Твое письмо от 23-го получил с большой радостью. Я был счастлив, когда прочел его и узнал, что ты снова в Камеруне.
Я буду ждать тебя, приезжай в любое время. Оставайся у нас, сколько захочешь, никаких возражений. Мой рестхауз всегда открыт для тебя, когда бы ты ни приехал. Пожалуйста, передай мой искренний привет своей жене и скажи ей, что у нас найдется, о чем поболтать, когда она приедет.
 Преданный тебе,  Фон Бафута

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ. В ПУТИ

Письмо с нарочным

Зооинспектору, Управление OAK, Мамфе
Глубокоуважаемый сэр!

Я был вашим поставщиком, когда вы в первый раз приезжали в Камерун, и добывал для вас различных животных.
Посылаю вам с моим слугой животное, не знаю, как оно называется. Прошу вас назначить цену по вашему усмотрению и прислать мне деньги. Этот зверь прожил в моем доме около трех с половиной недель.
С уважением, сэр, остаюсь искренне ваш,  Томас Тембик, охотник

Глава первая. Строптивый питон

Я решил, что по пути в Бафут мы задержимся на десять дней, в городке под названием Мамфе. Здесь кончается судоходная часть реки Кросс, и дальше простирается безлюдный край. Во время своих двух предыдущих приездов в Камерун я убедился, что Мамфе - очень удобная звероловная база.

Мы выехали из Виктории внушительной колонной в три грузовика. На первом - Джеки и я, на втором - наш молодой помощник Боб, на третьем - Софи, моя многострадальная секретарша. В пути было жарко и пыльно, и на третий день, когда наступили короткие зеленые сумерки, мы добрались до Мамфе, измученные голодом и жаждой и покрытые с ног до головы тонким слоем красной пыли. Нам посоветовали обратиться по прибытии к управляющему "объединенной Африканской Компании", и вот наши грузовики, рыча, одолели подъездную аллею, взвизгнули тормозами и остановились перед великолепным, сияющим огнями домом.

Ничего не скажешь, этот дом занимал лучшее место во всем Мамфе. Его воздвигли на макушке конического холма, один склон которого круто падает к реке Кросс. Когда стоишь на краю сада, обнесенного непременной живой изгородью из кустов гибискуса, и с высоты четырехсот футов смотришь в ущелье, внизу виден густой кустарник и деревья, прилепившиеся на тридцатифутовых гранитных скалах, покрытых плотным ковром дикой бегонии, мха и папоротника. У подножия этих скал, среди сверкающего белого песка и причудливых полосатых плит, словно тугой коричневый мускул, извивается река. На противоположном берегу вдоль реки тянулись маленькие возделанные участки, а за ними стеной возвышался лес. Поражая глаз обилием оттенков и форм, он простирался в дальние дали, где расстояние и знойное марево превращали его в мглистый, трепещущий зеленый океан.

Но когда я вылез из раскаленного грузовика и спрыгнул на землю, мне было не до красивых видов. В эту минуту я больше всего на свете хотел пить, купаться и есть, все в указанной последовательности. А еще мне был нужен деревянный ящик для нашего первого зверя. Речь шла о чрезвычайно редком животном, детеныше черноногой мангусты, которого я приобрел в деревне в двадцати пяти милях от Мамфе, где мы останавливались, чтобы купить фруктов. Я был очень рад, что наша коллекция начинается таким редким экспонатом, но моя радость поумерилась, после того как я два часа промучился с мангустой в кабине грузовика. Малыш решил непременно обрыскать все уголки и закоулки, и, боясь, как бы он не застрял в рычагах и не сломал себе ногу, я посадил его к себе за пазуху. Первые полчаса мангуста, фыркая носом, сновала вокруг моей поясницы. В следующие полчаса она пыталась прокопать своими острыми коготками дырочку у меня в животе, когда же я убедил звереныша прекратить это занятие, он захватил пастью кожу на моем боку и принялся упоенно сосать, орошая меня нескончаемым потоком горячей, остро пахнущей мочи. Весь в пыли, мокрый от пота, я от этой процедуры не стал краше, и, когда шагал вверх по ступенькам дома управляющего OAK с болтавшимся из-под застегнутой на все пуговицы мокрой рубахи мангустовым хвостом, вид у меня был довольно эксцентричный. Сделав глубокий вдох и стараясь держаться непринужденно, я вошел в ярко освещенную гостиную, где вокруг карточного стола сидели трое. Они вопросительно посмотрели на меня.

- Добрый вечер, - сказал я, чувствуя себя не совсем ловко. - Моя фамилия Даррелл.

Кажется, после встречи Стенли и Ливингстона такая реплика не очень-то звучит в Африке. Все же из-за стола поднялся невысокий человек с черным чубом и, дружелюбно улыбаясь, пошел мне навстречу. Мое внезапное появление и странный вид как будто ничуть его не удивили. Он крепко пожал мне руку и серьезно посмотрел в глаза:

- Добрый вечер. Вы, случайно, не играете в канасту?

- Нет, - оторопел я. - К сожалению, не играю. Он вздохнул, словно оправдались его худшие опасения.

- Жаль… очень жаль. - И он наклонил голову набок, изучая мое лицо.

- Как вы сказали, ваше имя? - спросил он.

- Даррелл… Джеральд Даррелл.

- Силы небесные, - воскликнул он, озаренный догадкой, - это вы тот одержимый зверолов, о котором меня предупреждали в правлении?

- Очевидно, да.

- Послушайте, старина, но ведь я вас ждал два дня назад. Где вы пропадали?

- Мы были бы на месте два дня назад, если б наш грузовик не ломался с таким нудным постоянством.

- Да, здешние грузовики чертовски ненадежны, - сказал он, словно поверяя мне секрет. - Выпьете стопочку?

- С превеликим удовольствием, - пылко ответил я. - Можно, я схожу за остальными? Они ждут там в грузовиках.

- Ну конечно, ведите их, что за вопрос. Я всех угощаю!

- Большое спасибо. - Я повернулся к двери.

Хозяин поймал меня за руку и потянул обратно.

- Скажите, дружище, - произнес он хриплым шепотом, - я не хочу вас обидеть, но все-таки: это мне из-за джина мерещится или ваш живот всегда так колышется?

- Нет, - спокойно ответил я, - это не живот. У меня мангуста за пазухой.

Он пристально посмотрел на меня.

- Вполне разумное объяснение, - вымолвил он наконец.

- Да, - сказал я, - и притом это правда.

Он вздохнул.

- Что ж, лишь бы дело было не в джине, а что у вас под рубашкой, мне все равно, - серьезно заявил он. - Ведите остальных, и мы до обеда раздавим стопочку-другую.

Так мы вторглись в дом Джона Гендерсона. В два дня мы превратили его в самого, должно быть, многострадального хозяина на западном побережье Африки. Для человека, дорожащего своим уединением, приютить у себя четверых незнакомцев - поступок благородный. Если же он не любит никакой фауны, даже относится к ней с какой-то опаской и тем не менее предоставляет кров четверым звероловам, это героизм, для описания которого нет слов. Через двадцать четыре часа после нашего приезда на веранде его дома кроме мангусты были расквартированы белка, галаго и две обезьяны.

Стоило Джону выйти за дверь, как его тотчас хватал за ноги молодой бабуин. Пока он привыкал к этому, я разослал письма местным охотникам, своим старым знакомым, собрал их всех вместе и объяснил, какие звери мне нужны. Теперь нам оставалось только сидеть и ждать результатов. Они последовали не сразу. Но вот в один прекрасный день на аллее показался охотник Огастин. Он был в красно-синем саронге и, как всегда, подтянутый и деловитый. Его сопровождал один из самых рослых камерунцев, каких я когда-либо видел, здоровенный хмурый детина шести футов, черный, как сажа, в отличие от золотисто-смуглого Огастина. Он тяжело ступал огромными ножищами, и я даже решил сперва, что у него слоновая болезнь. У крыльца они остановились. Огастин расплылся в радостной улыбке, а его товарищ пытливо оглядел нас, словно старался определить наш чистый вес глазом кулинара.

- Доброе утро, сэр, - сказал Огастин и поддернул свой яркий саронг, чтобы он лучше держался на тощих бедрах.

- Доброе утро, сэр, - подхватил великан. Голос его звучал подобно далекому раскату грома.

- Доброе утро… Вы принесли зверей? - с надеждой спросил я, хотя у них не было в руках никаких животных.

- Нет, сэр, - скорбно ответил Огастин, - зверей у нас нет. Мы пришли просить масу, чтобы маса одолжил нам веревку.

- Веревку? Зачем вам веревка?

- Мы нашли большого боа, сэр, там в лесу. Но без веревки нам его никак не взять, сэр.

Боб, специалист по рептилиям, подскочил на стуле.

- Боа? - взволнованно сказал он. - Что он хочет сказать… боа?

- Они называют так питона, - объяснил я.

У пиджин-инглиш есть свойство, которое особенно сбивает с толку натуралиста, - это обилие неправильных названий для различных животных. Питонов именуют боа, леопардов тиграми и так далее. В глазах Боба загорелся фанатический огонек. С той минуты, как мы сели на судно в Саутгемптоне, он почти только о питонах и толковал, и я знал, что ему свет не будет мил, пока он не пополнит нашу коллекцию одним из этих пресмыкающихся.

- Где он? - Боб не мог скрыть своего волнения.

- Он там, в лесу, - ответил Огастин и широким взмахом руки отмерил добрых пятьсот квадратных миль леса. - Он там, в норе под землей.

- А большой? - спросил я.

- Ва! Большой? - вскричал Огастин. - Очень, очень большой.

- Вот такой большой, - сказал великан и шлепнул себя по бедру, а оно у него было с бычий окорок.

- Мы с самого утра ходили по лесу, сэр, - объяснил Огастин. - Потом увидели этого боа. Мы побежали быстро-быстро, но поймать не сумели. Эта змея очень сильная. Она ушла в нору под землей, а у нас не было веревки, и мы не могли ее поймать.

- А вы кого-нибудь оставили сторожить нору, чтобы боа не убежал в лес? - спросил я.

- Да, сэр, двоих оставили.

Я повернулся к Бобу.

- Ну вот, тебе повезло: настоящий дикий питон заперт в норе. Пойдем попробуем его взять?

- Господи, конечно! Пойдем сейчас же, - загорелся Боб.

Я обратился к Огастину.

- Пойдем посмотрим, что за змея?

- Да, сэр.

- Вы подождите немного. Сперва надо взять веревку и ловчую сеть.

Боб побежал к груде снаряжения, чтобы раскопать там веревку и сети, а я наполнил две бутылки водой и вызвал нашего боя Бена, который сидел на корточках у черного хода и завлекал своим красноречием любвеобильную прелестницу.

- Бен, оставь в покое эту легкомысленную женщину и приготовься. Мы отправляемся в лес ловить боа.

- Слушаюсь, сэр, - сказал Бен, с сожалением покидая свою приятельницу. - А где этот боа, сэр?

- Огастин говорит, он в норе под землей. Для этого ты мне и нужен. Если нора такая узкая, что мы с мистером Голдингом не сможем туда пролезть, ты заберешься внутрь и поймаешь боа.

- Я, сэр? - переспросил Бен.

- Да, ты. Полезешь в нору один.

- Ладно, - ответил он с философской улыбкой. - Я не боюсь, сэр.

- Врешь, - сказал я. - Сам знаешь, что безумно боишься.

- Ничуть не боюсь, сэр, честное слово, - с достоинством возразил Бен. - Я никогда не рассказывал масе, как я убил лесную корову?

- Рассказывал, два раза, и все равно я тебе не верю. А теперь ступай к мистеру Голдингу, возьми веревки и сети, да поживей.

Чтобы попасть туда, где прятался наш зверь, надо было спуститься с холма и переправиться через реку на большой лодке, по форме похожей на банан. Сделана она была, наверно, лет триста назад и с тех пор медленно приходила в негодность. Веслом орудовал глубокий старик, у которого был такой вид, словно его вот-вот хватит удар. Мальчишка, его помощник, вычерпывал воду. Это был неравный поединок, так как мальчишка был вооружен всего-навсего ржавой консервной банкой, а борта у лодки напоминали решето. К тому времени, как лодка достигала противоположного берега, пассажиры оказывались в воде дюймов на шесть.

Когда мы со своим снаряжением подошли к причалу - сглаженным водой ступеням в гранитной скале, - лодка стояла на той стороне. Пока Бен, Огастин и богатырь-африканец (мы прозвали его Гаргантюа) во всю глотку орали перевозчику, чтобы он мигом возвращался, мы с Бобом присели в тени и стали рассматривать местных жителей, которые купались и стирали белье в бурой воде.

Стайки шоколадных мальчишек с визгом прыгали с камней в воду и тотчас выныривали, сверкая розовыми пятками и ладонями. Девочки, более застенчивые, купались в саронгах, но когда они выходили из воды, ткань так плотно облегала тело, что, собственно, ничего не скрывала. Один карапуз лет пяти-шести, не больше, высунув язык от напряжения, осторожно спускался вниз по скале. На голове у него был огромный кувшин. Добравшись до берега, малыш не стал ни раздеваться, ни снимать кувшина с головы, а вошел в реку и медленно, но решительно двинулся вперед, пока не скрылся весь под водой. Только сосуд словно чудом сам скользил по поверхности, да и он вскоре исчез. Несколько секунд ничего не было видно, потом кувшин показался опять, теперь уже передвигаясь в сторону берега, и наконец вынырнула голова мальчугана. Он громко фыркнул, выпуская воздух из легких, и осторожно пошел к берегу с полным кувшином. Бережно поставив его на каменный выступ, он вернулся в реку, по-прежнему не раздеваясь. Откуда-то из складок извлек обмылок и одинаково добросовестно намылил и себя и свой саронг. Когда мыльная пена превратила его в розового снеговика, мальчик окунулся, смыл ее, вышел на берег, снова водрузил сосуд себе на голову и не спеша поднялся вверх по скале. Превосходная африканская иллюстрация к теме "время и движение".

Лодка уже подошла. Бен и Огастин горячо спорили с престарелым перевозчиком, требуя, чтобы он отвез нас к широкой песчаной косе в полумиле выше по течению. Тогда нам не надо будет идти целую милю по берегу до тропы, ведущей в лес. Но старик почему-то заартачился.

- В чем дело, Бен? - осведомился я.

- А! - сердито повернулся ко мне Бен. - Этот глупый человек, сэр, отказывается везти нас вверх.

- Почему вы отказываетесь, мой друг? - обратился я к старику. - Если вы отвезете нас туда, я заплачу больше, и в придачу вы еще получите подарок.

- Маса, это моя лодка, если я ее потеряю, я не смогу больше зарабатывать деньги, - твердо ответил старик. - Не будет еды для моего живота… Ни одного пенни не получу.

- Но как же ты потеряешь лодку? - удивился я.

Я хорошо знал этот участок реки. Там не было ни порогов, ни коварных стремнин.

- Ипопо, маса, - объяснил старик.

Я вытаращил глаза. О чем толкует этот лодочник? Ипопо, что это такое - какой-нибудь грозный местный ю-ю, о котором я до сих пор не слышал?

- Этот ипопо, в какой стороне он живет? - Я старался говорить увещевающе.

- Ва! Маса никогда не видел его? - Старик был поражен. - Да вон там, в воде, около дома окружного начальника… огромный такой, как машина… ого!.. силища страшная.

- О чем это он говорит? - недоумевающе спросил Бен.

Вдруг меня осенило.

- Это он про стадо гиппопотамов, которые обитают в реке по соседству с домом окружного, - сказал я. - Просто сокращение необычное, вот и сбило меня с толку.

- Он думает, что они опасны?

- Очевидно, хотя я не понимаю - почему. Прошлый раз, когда я здесь был, они вели себя тихо.

- Надеюсь, они и теперь тихие, - сказал Боб.

Я снова повернулся к старику.

- Послушай, мой друг. Если ты отвезешь нас вверх по реке, я заплачу шесть шиллингов и подарю тебе сигарет, хорошо? А если ипопо повредят твою лодку, я дам тебе денег на новую, ты понял?

- Понял, сэр.

- Ну, согласен?

- Согласен, сэр, - ответил старик; алчность взяла у него верх над осторожностью.

Лодка медленно пошла против течения. В ней было на полдюйма воды, и мы сидели на корточках.

- Не верится мне, что они опасные, - заметил Боб, небрежно опустив пальцы в воду.

- В прошлый раз я подходил к ним на лодке на тридцать футов и фотографировал, - сказал я.

- Теперь эти ипопо стали злые, сэр, - возразил бестактный Бен. - Два месяца назад они убили трех человек и разбили две лодки.

- Утешительное сообщение, - сказал Боб.

Впереди из бурой воды торчали камни. В другое время мы бы их ни с чем не спутали, теперь же каждый камень напоминал нам голову гиппопотама - злого, коварного гиппопотама, подстерегающего нас. Бен, вероятно вспомнив свою повесть о поединке с лесной коровой, попытался насвистывать, но это у него вышло довольно жалко, и я заметил, что он тревожно рыскает взглядом по реке. В самом деле, гиппопотам, который несколько раз нападал на лодки, входит во вкус, словно тигр-людоед, и всячески старается сделать людям гадость. Для него это становится своего рода спортом. А меня вовсе не соблазняла схватка над двадцатифутовой толщей мутной воды со зверюгой весом в полтонны.

Я заметил, что старик все время прижимает лодку к берегу, крутит и так и этак, стараясь идти по мелководью. Берег был крутой, но весь в выступах - можно выскочить, коли что. Скалы смяты гармошкой, словно кто-то бросил здесь кипу толстых журналов, а они окаменели и обросли зеленью. Примостившиеся на скалах деревья простерли свои ветви далеко над водой, и мы бросками, по-рыбьи, шли сквозь тенистый туннель, спугивая то зимородка, который голубым метеором проносился перед самой лодкой, то бородатую ржанку - она улетала вверх по течению, глупо хихикая про себя и задевая лапами воду. По бокам клюва у нее нелепо болтались длинные желтые сережки.

Выйдя из-за поворота, мы увидели на той стороне, в трехстах ярдах, белую, как бы гофрированную, песчаную отмель. Старик облегченно крякнул и быстрее заработал веслом.

- Совсем немного осталось, - весело заметил я, - и никаких гиппопотамов не видно.

Не успел я это сказать, как камень в пятнадцати футах от лодки вдруг поднялся из воды и удивленно воззрился на нас выпученными глазами, пуская ноздрями струйки воды, будто маленький кит.

К счастью, наша доблестная команда не поддалась панике и не выскочила из лодки, чтобы плыть к берегу. Старик со свистом втянул в себя воздух и резко затормозил веслом. Лодка вильнула вбок и остановилась, вспенивая воду. Мы смотрели на гиппопотама, гиппопотам смотрел на нас. Он явно удивился больше, чем мы. Надутая розово-серая морда лежала на поверхности реки, как отделенная от тела голова на спиритическом сеансе. Огромные глаза изучали нас с детским простодушием. Уши дергались взад и вперед, словно зверь махал нам. Глубоко вздохнув, он приблизился к нам на несколько футов все с тем же наивным выражением на морде. Вдруг Огастин взвизгнул так, что все подскочили и едва не опрокинули лодку. Мы сердито зашикали на него, а зверь продолжал смотреть на нас все с такой же невозмутимостью.

- Да вы не бойтесь, - громко сказал Огастин, - это самка.

Он выхватил из рук старика весло и стал шлепать им по воде, брызгая на гиппопотама. Зверь широко разинул пасть. Обнажились такие зубищи! Кто не видел, просто не поверил бы. Внезапно, без каких-либо видимых усилий, огромная голова ушла под воду. Несколько секунд ничего не было видно, но мы не сомневались, что чудовище рассекает воду где-то под нами. Потом голова снова вынырнула - на этот раз, слава богу, в двадцати ярдах выше по течению. Гиппопотам опять выпустил две струйки воды, призывно помахал ушами и скрылся, чтобы через секунду показаться вновь еще дальше от нас. Старик буркнул что-то и отобрал весло у Огастина.

- Огастин, что за безрассудство такое? - спросил я, стараясь говорить резко и строго.

- Сэр, этот ипопо был не самец… это самка, - объяснил Огастин, обиженный моим недоверием.

- Откуда ты знаешь? - требовательно вопрошал я.

- Маса, я всех здешних ипопо знаю. Это самка. Если бы это был самец ипопо, он бы сразу нас сожрал. А это самка, она не такая злая, как ее хозяин.

- Да здравствует слабый пол, - сказал я Бобу.

Тем временем старик, стряхнув оцепенение, пустил лодку стрелой через реку, и она врезалась в гальку. Мы выгрузили снаряжение, попросили старика подождать нас и зашагали к логову питона.

Тропа шла через старый огород, где лежали огромные гниющие стволы поваленных деревьев. Между этими великанами выращивали маниоку, потом землю оставили под паром, и тотчас всю расчистку сплошным покровом затянули колючие кустарники и вьюнки. Такие заброшенные расчистки всегда полны всякой живности. Пробиваясь сквозь густые заросли, мы видели кругом множество птиц. В воздухе серо-голубыми пятнышками на зеленом фоне парили маленькие красивые мухоловки, вокруг притаившихся во мраке, оплетенных вьюнками пней бойко прыгали, отыскивая кузнечиков, какие-то птички, поразительно похожие на наших английских зарянок. Впереди с земли поднялась пестрая ворона и тяжело полетела прочь, предостерегая всех хриплым криком. В гуще колючего кустарника с россыпью розовых цветов, над которыми жужжали большие голубые пчелы, нас встретил каскадом нежных рулад дрозд. Некоторое время тропа извивалась среди влажного и душного кустарника, но он вдруг кончился, и мы вышли на окутанный трепещущим маревом золотистый луг.

Хороши на вид эти луга, но ходить по ним не очень-то приятно. Трава была жесткая и колючая, и росла она кочками, которые, словно западня, подстерегали невнимательного путника. Там, где свет солнца падал на выходы серого камня, миллионы чешуек слюды искрились и слепили глаза. Палящие лучи жгли нам шею и, отражаясь от блестящей поверхности камня, обдавали лицо жаром, как раскаленная печка. Обливаясь потом, мы брели по этим пронизанным солнцем просторам.

- Надеюсь, у проклятой рептилии хватило ума скрыться в нору в таком месте, где есть хоть немного тени, - сказал я Бобу. - На этих камнях можно зажарить яичницу.

Огастин - он бодро топал впереди, и его алый саронг весь потемнел от пота - повернул ко мне покрытое испариной лицо и осклабился.

- Жарко, маса? - участливо спросил он.

- Ага, очень жарко, - ответил я. - Далеко еще идти?

- Нет, сэр, - сказал он, показывая вперед. - Вон там… Маса не заметил человека, которого я оставил сторожить?

Я проследил за его указательным пальцем и увидел поодаль участок, где при каком-то древнем катаклизме породы были подняты и смяты, будто простыня, и образовалась низенькая гряда, пересекающая саванну. На макушке гряды под лучами солнца терпеливо сидели два охотника. Заметив нас, они встали и приветственно замахали грозными копьями.

- Он там, в норе? - с тревогой крикнул Огастин.

- Там, там, - донесся ответ.

Когда мы подошли к гряде, я сразу понял, почему питон решил занять оборону здесь. Поверхность скал была иссечена множеством сообщающихся мелких пещерок, отполированных водой и ветром, а так как они слегка уходили вверх, обитатели могли не опасаться, что их затопит во время дождей. Устье каждой пещерки было около восьми футов в ширину и трех в высоту. Для змеи вполне достаточно, хотя и маловато для большинства других животных. Догадливые охотники спалили всю траву кругом, надеясь выкурить рептилию. Змея не обратила на дым никакого внимания, зато мы теперь очутились по щиколотку в золе и мягком пепле.

Мы с Джоном легли на живот и вместе вползли в пещеру, чтобы высмотреть питона и составить план действий. В трех-четырех футах от входа пещера сужалась, дальше мог протиснуться только один человек. После яркого солнца здесь казалось особенно темно, и мы ничего не увидели. Присутствие змеи выдавало лишь громкое, злобное шипение, звучавшее всякий раз, когда мы двигались. Потом нам передали фонарь, и мы направили электрический луч в узкий ход.

Впереди, в восьми футах от нас, туннель заканчивался, и там в углублении, свернувшись кольцами, лежал питон, блестящий, словно только что покрытый лаком. Насколько мы могли судить, он был около пятнадцати футов в длину и очень толстый. Недаром же Гаргантюа сравнивал его со своим мощным бедром. Питон был явно не в духе. Чем дольше мы на него светили, тем громче и протяжнее он шипел. Наконец шипение перешло в жуткий визг. Мы выползли из туннеля и сели передохнуть. Из-за приставшей к нашим потным телам золы мы стали теперь почти такими же черными, как охотники.

- Надо только набросить ему петлю на шею, потом потянуть что есть силы, - сказал Боб.

- Все правильно, но в том-то и дело - как набросить петлю? Не хотел бы я застрять в этой щели, если он задумает напасть. Там так тесно, что не развернешься, и никто не поможет, если дело дойдет до поединка.

- Что верно, то верно, - признал Боб.

- Остается только одно, - продолжал я. - Огастин, пойди-ка сруби побыстрее палку с рогулькой на конце… длинную… Слышишь?

- Слышу, сэр, - сказал Огастин, взмахнул своим широким мачете и затрусил к опушке леса, до которого было ярдов триста.

- Запомни, - предупредил я Боба, - если нам удастся его вытащить, на охотников не надейся. В Камеруне все считают питона ядовитым. Они убеждены, что у него не только укус смертелен, а есть еще ядовитые шпоры на хвосте снизу. Так вот, когда вытянем питона, не рассчитывай, что мы схватим его за голову, а они за хвост. Ты берись с одного конца, я - с другого, и дай бог, чтобы они решились помочь нам посередине.

- Прелестная перспектива, - сказал Боб, задумчиво цикая зубом.

Вернулся Огастин с длинной прямой рогатиной. Сделав петлю из тонкой, но прочной веревки (фирма заверила меня, что она выдерживает триста английских фунтов), я привязал ее к рогульке. Потом отмотал футов пятьдесят, а оставшийся клубок вручил Огастину.

- Сейчас я полезу внутрь и попробую надеть эту веревку ему на шею. Если надену - покричу, и пусть все охотники дружно тянут. Ясно?

- Ясно, сэр.

- Только ради бога, - сказал я, осторожно ложась на золу, - пусть тянут не слишком сильно… Я не хочу, чтобы эта тварь свалилась на меня.

Держа палку и веревку в руке, а фонарик в зубах, я медленно пополз вверх по пещере. Питон все так же яростно шипел. Теперь надо было как-то протолкнуть вперед палку, чтобы накинуть петлю на голову змеи. Оказалось, что с фонарем в зубах этого не сделаешь. Чуть шевельнешься, и луч уже светит куда угодно, только не в нужную точку. Тогда я пристроил фонарь на камнях, направив луч прямо на питона, после чего бесконечно осторожно стал пододвигать палку к рептилии. Питон свернулся в тугие кольца, поверх которых лежала голова. Нужно было заставить его поднять голову. Для этого был только один способ - хорошенько ткнуть в питона рогатиной.

После первого тычка блестящие кольца словно вздулись от ярости, и раздалось такое резкое и злобное шипение, что я едва не выронил палку. Стиснув ее покрепче в потной руке, я ткнул еще раз и опять услышал резкий выдох. Пять раз пришлось мне ткнуть палкой питона, прежде чем мои усилия увенчались успехом. Голова вдруг взметнулась над кольцами, и широко разинутая розовая пасть попыталась схватить рогатину. Движение было таким внезапным, что я не успел накинуть петлю. Питон трижды повторил выпад, и каждый раз я пытался его заарканить, но мне это никак не удавалось, потому что я не мог подползти достаточно близко. Рука все время вытянута, а палка тяжелая, и оттого все мои движения очень неловки. Весь в поту, с ноющими мышцами, я выполз на свет божий.

- Не годится, - сказал я Бобу. - Он прячет голову в кольцах и только делает выпады… никакой возможности заарканить его.

- Давай я попробую, - предложил Боб, сгорая от нетерпения.

Он взял палку и полез в пещеру. Долго мы видели только его широкие ступни, которые скребли камень, стараясь нащупать опору. Наконец он выполз обратно, отчаянно ругаясь.

- Не годится, - сказал он. - Так мы его никогда не поймаем.

- А если срубить палку с крючком на конце, вроде пастушьего посоха, сможешь ты зацепить удава за кольцо и вытащить? - спросил я.

- Думаю, что смогу, - ответил Боб. - Во всяком случае заставлю его развернуться, и мы опять попробуем захватить петлей голову.

Получив точные указания, какой толщины палка нам нужна, Огастин снова отправился в лес и вскоре принес двадцатифутовую жердь с кривым сучком на конце.

- Если бы ты мог залезть вместе со мной и светить мне через плечо, было бы легче, - сказал Боб. - А то я все время сталкиваю фонарь с камня.

Мы заползли в пещеру и остановились, плотно притиснутые друг к другу. Я светил в глубь туннеля, Боб медленно продвигал вперед свою палку с огромным крючком. Осторожно, чтобы раньше времени не спугнуть питона, он зацепил верхнее кольцо, лег поудобнее и изо всех сил дернул.

Эффект был несколько неожиданным. Весь клубок после секундного сопротивления поехал вниз, прямо на нас. Ободренный успехом, Боб отполз назад (отчего нам стало еще теснее) и опять потянул. Змея подвинулась еще ближе и стала расправлять кольца. Новый рывок - из клубка высунулась голова и метнулась в нашу сторону. Стиснутые, будто два шпрота-переростка в чересчур маленькой банке, мы могли двигаться только назад. Со всей скоростью, какую можно было здесь развить, мы дружно поползли на животе к выходу. Наконец туннель чуть-чуть расширился, позволяя как-то маневрировать. Боб взялся за палку и с мрачной решимостью рванул. Он напоминал мне долговязого черного дрозда, который сосредоточенно старается выдернуть из земли толстого червя. Мы снова увидели питона. Он неистово шипел, и кольца трепетали от страшного напряжения мышц, силившихся сбросить крючок. Еще один хороший рывок - и Боб подтянет змею к самому выходу. Я быстро выкарабкался наружу.

- Давайте веревку! - заорал я охотникам. - Живей… живей… веревку!

Они кинулись выполнять команду. В ту же секунду Боб выполз из пещеры, встал и шагнул назад, готовясь последним усилием выдернуть змею на открытое место, где мы сможем навалиться на нее. Но камень под ногой Боба качнулся, и он упал навзничь. Палка выскочила у него из рук, змея мощным усилием освободилась от крючка и, словно капля воды на промокашке, буквально всосалась в трещину, где на первый взгляд и мышь не поместилась бы. Только хвост - каких-нибудь четыре фута - торчал наружу, когда мы с Бобом упали на него и вцепились изо всех сил. Могучие мышцы питона пульсировали, он отчаянно старался утащить свой хвост в расщелину. Гладкие чешуи дюйм за дюймом выскальзывали из наших потных рук, и вдруг змея исчезла. Из трещины до нас дошло торжествующее шипение.

Хватая ртом воздух, мы с Бобом глядели друг на друга - черные от золы и пепла, руки и ноги в ссадинах, одежда мокрая от пота. Говорить мы не могли.

- Она ушла, маса, - заметил Огастин, у которого явно была склонность подчеркивать очевидные вещи.

- Эта змея очень сильная, - уныло заключил Гаргантюа.

- Никто не справится с такой змеей, - сказал Огастин, пытаясь нас утешить.

- Она очень, очень сильная, - снова затянул Гаргантюа, - намного сильнее человека.

Я молча угостил всех сигаретами. Присев на корточки, мы закурили.

- Ладно, - в конце концов философски произнес я, - мы сделали все, что могли. В следующий раз повезет больше.

Но Боб не мог успокоиться. Питон, о котором он так мечтал, был уже в его руках и вдруг ушел - разве можно с этим примириться! Мы укладывали сети и веревки, а Боб бродил вокруг, бормоча себе под нос какие-то яростные слова. Когда мы двинулись в обратный путь, он уныло зашагал следом.

Солнце клонилось к горизонту. К тому времени, когда мы миновали луг и ступили на заброшенную расчистку, мир уже окутался зелеными сумерками. Всюду в сырых зарослях, точно изумруды, мерцали и переливались огромные светляки. Они парили в теплом воздухе, вспыхивая розовыми жемчужинами на фоне темного кустарника. Воздух был полон вечерних запахов - дыхание леса и влажной земли, сладкий аромат смоченных росой цветов. Сова прокричала дряхлым, скрипучим голосом, отозвалась другая…

Мы вышли на шуршащую, молочно-белую песчаную косу. Перед нами бронзовой лентой струилась река. Старик и мальчик спали, свернувшись калачиком на носу лодки. Проснувшись, они сразу взялись за весла, и в полной тишине лодка заскользила вниз по темной глади. Из окон большого дома, стоявшего на холме высоко над нами, падали снопы света и, как аккомпанемент к плеску и бульканью наших весел, тихо звучала граммофонная пластинка. У самого берега лодку окутало облачко белых мотыльков. Сквозь филигрань леса позади нас просвечивала хрупкая, немощная луна, из сгустившейся между деревьями тьмы снова вырвался печальный крик совы…



Страница сформирована за 0.79 сек
SQL запросов: 173