УПП

Цитата момента



Говорят - счастье - это когда тебя понимают. Ничего не имею против. Но лично я никогда не страдала от недостатка понимания, хуже, если чего-то не понимала я. Почему он это сказал, почему не проводил - не хотел или действительно устал??? Почему не хочет встретиться, почему не берет трубку и не отвечает на литературные шедевры, оставленные мной на его автоответчике? Разлюбил? А может, и не было ничего? Когда говорит, что скучает - врет? Как объяснить этот полный любви взгляд, страстные объятия и… его молчание? Боюсь посмотреть в глаза, отступаю, хочу исчезнуть, уйти, убежать. Холодно. Тянусь за сумкой. - Подожди, - перехватывает руку, - иди ко мне… Улыбается, принимает улыбку в ответ. Смеемся. Нам очень хорошо вместе. В эту минуту весь мир принадлежит только нам.
Миледи переживает

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Если животное раз за разом терпит неудачу, у него что-то не получается, то дальнейшее применение программы запирается при помощи страха. Теперь всякий раз, когда нужно выполнить не получавшееся раньше инстинктивное действие, животному становится страшно, и оно пытается как-нибудь уклониться от его выполнения. Психологи хорошо знают подобные явления у человека и называют их фобиями…

Владимир Дольник. «Такое долгое, никем не понятое детство»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/d4612/
Мещера-Угра 2011

Тонуть надо умеючи

Если вы думаете, что утонуть – проще простого, вы глубоко ошибаетесь. Я тоже сперва так думал. Нырну, мол, с головкой, пущу пузыри, наглотаюсь воды, и дело с концом. Тогда тащи меня из бассейна и делай искусственное дыхание… В общем, спасай.

Но оказалось, что тонуть надо тоже умеючи. Короче говоря, тонуть надо со знанием дела.

В бассейне мы сперва делали разминку в зале, потом отрабатывали дыхание в воде – то есть плыли, держась руками за пробковые дощечки, и время от времени окунали лицо в воду. А в конце – начались заплывы.

Янина Станиславовна ходила по бортику, глядела, как мы плывём, давала советы. К ней подошёл тренер в белых брюках. Его группа должна была заниматься после нас. Янина Станиславовна заговорилась с тренером и перестала обращать на нас внимание.

Я понял, что настал мой час. Я огляделся по сторонам. Словно прощался со всем, что вижу. Словно хотел в последний раз взглянуть и на бассейн, и на ребят, и на Янину Станиславовну. А потом зажмурил глаза, чтобы уже ничего не видеть, и пошёл на дно.

Но далеко мне уйти не удалось. Какая-то сверхъестественная сила в одно мгновение вытолкнула меня на поверхность. Я даже капельки воды не успел глотнуть.

Но неуступчивость воды меня только раззадорила. Проплыв пару метров, я снова, набравшись храбрости и воздуха, пошёл вниз.

Нет, определённо в тот день вода была какая-то не такая. Она была словно резиновая. Она выталкивала меня. Я подпрыгивал на ней, как спортсмены на батуте или как клоуны на сетке.

А самым трудным оказалось наглотаться воды. Рот не хотел открываться ни в какую. Губы, будто склеенные, не разжимались.

Проплыв ещё пару метров, я снова совершил попытку утонуть. И снова у меня ничего не вышло. Я вылетел на поверхность со скоростью пробки. Глянул на Янину Станиславовну. Она по-прежнему беседовала с тренером.

– Здорово у тебя получается, – услышал я за спиной голос.

Я обернулся. По соседней дорожке плыл Игорь.

– Настоящий баттерфляй, – восхитился Игорь.

Игорь подумал, что я плыву стилем «баттерфляй». Конечно, ему и в голову не могло прийти, что я тону. Верно, кому такое может померещиться?

А баттерфляем плывут так. Ты широко разводишь руки, вскидываешь над головой, отталкиваешься ногами от воды и какое-то мгновение словно летишь по воздуху, а потом со всего размаху плюхаешься в воду.

– А у меня никак не выходит, – пожаловался Игорь. – Я сразу тону…

– А я как раз утонуть не могу, – признался я.

– Ну ты даёшь!

Игорь рассмеялся. Рот у него открылся до ушей. Вода хлынула в рот. Игорь закашлялся и схватился за канат, который разделял дорожки.

– Игорь, Сева, прекратите разговоры, – услышали мы голос Янины Станиславовны. – Продолжайте дистанцию…

Игорь откашлялся и поплыл брассом. Я старался держаться рядом с ним, не отставать.

Вот раньше, когда плавать не умел, на дно шёл быстрее топора. А теперь научился на свою голову не только держаться на воде, но и плавать разными стилями и утонуть по-человечески не могу. А мне это позарез необходимо.

Мы с Игорем вместе оттолкнулись от стенки и повернули назад. И тут я подумал, что неплохую идею мне подал Игорь. Надо мне научиться плыть баттерфляем. Это не простой стиль, он требует большой физической силы, а нетренированный пловец скоро устаёт.

Тренер в белых брюках наконец отстал от Янины Станиславовны, и теперь она вовсю глядела на нас. До финиша оставалось метров десять, когда я перешёл на баттерфляй.

Мгновение я парил в воздухе, а потом грохнулся в воду и пошёл на дно. Но быстро спохватился, взмахнул руками, толкнулся ногами и снова взлетел над водой.

Я здорово плыл баттерфляем. Взлетая над водой, я видел восхищённые взгляды ребят и Янины Станиславовны. Вот это да! Никто меня не учил плавать баттерфляем, я сам научился, да ещё как!

И вдруг, когда до финишной стенки оставалось пару метров, я глотнул воды – ужасно невкусной, совершенно противной – и захлебнулся. Я почувствовал, что ноги мои отяжелели, а руки словно налились свинцом.

Короче говоря, я пошёл на дно, чего я так хотел и что так долго у меня не получалось.

И тогда я заорал:

– Спаситепомогитетону!!!

Моего крика, конечно, никто не услышал, потому что я его пробулькал под водой.

Но то, что я тону, увидели все. И все кинулись на помощь. Ко мне вплотную приблизилось лицо Игоря, и я услышал его крик:

– Стань на ноги!

Я встал, вода была мне по пояс. Вот чудеса – чуть не утонул на мелком месте, а на глубине никак не получалось.

Ноги меня не держали, и я повалился на Игоря.

Меня схватили за руки и за ноги, вытащили из воды и положили на пол.

Надо мной склонилась перепуганная насмерть Янина Станиславовна:

– Ты жив?

Я закрыл глаза и тут же открыл. Этим я дал всем понять, что жив, но чувствую себя ужасно.

Мне принялись делать искусственное дыхание. Но это было лишнее. Дышать я мог.

От холода или от страха меня начало трясти. Меня снова взяли за руки и за ноги и понесли по длинному коридору. Все, кто шёл навстречу, сторонились и давали дорогу.

Наконец мы добрались до медпункта. Там меня вытерли насухо, уложили на диван и укрыли одеялом.

Врач приложила трубку к моей груди, послушала и сказала, что всё в порядке, что я просто перепугался и что скоро всё пройдёт. Она дала мне выпить успокаивающую микстуру, и я успокоился, перестал дрожать.

Все, кто нёс меня, ушли. Остались Игорь и Янина Станиславовна. Я заметил, что у моего тренера мокрые брюки. Значит, и она кинулась в воду, чтобы меня спасти.

В медпункт вошёл седой мужчина с холодными, как будто замёрзшими, глазами. Это был директор бассейна. Я почувствовал, что он страшно сердит.

– Как состояние? – спросил директор у врача.

– Нормальное, – ответила врач. – Мальчик может идти домой.

Тут только директор обратил внимание на бледную Янину Станиславовну.

– Отведите домой мальчика, Янина Станиславовна, – приказал директор, – а потом зайдите ко мне в кабинет.

И только сейчас директор увидел Игоря.

– Марш в раздевалку, – велел он ему.

Игорь помахал мне рукой на прощанье и помчался в раздевалку.

Вскоре мы с Яниной Станиславовной ехали на троллейбусе домой к бабушке. Ослабевший от пережитых треволнений, я молчал, а Янина Станиславовна всё вспоминала, как я плыл баттерфляем.

– Жаль, что я не успела поглядеть на секундомер. А где ты научился баттерфляю?

– Нигде, – признался я. – Попробовал сегодня и поплыл.

– Да и ещё раз да, – упрямо повторила Янина Станиславовна, явно кому-то возражая. – У тебя есть данные. Конечно, техника слабовата, но если основательно поработать, успех придёт…

– А зачем он вас вызывает? – неожиданно вспомнил я сердитого директора.

– Кто? Директор? – на мгновение настроение у Янины Станиславовны испортилось, но потом она махнула рукой. – А, не съест же он меня, как ты думаешь?

– Наверное, не съест, – ответил я.

– Я тоже так думаю, – рассмеялась Янина Станиславовна.

Дома Янина Станиславовна рассказала всё, как было, бабушке.

– Я недоглядела, – призналась Янина Станиславовна. – Он вдруг захлебнулся. Правда, там было уже мелко, утонуть он не мог…

– Ещё не хватало, чтобы он утонул, – бабушка испугалась не на шутку.

Она уложила меня в постель, сунула под мышку градусник.

– Ты придёшь в бассейн? – собравшись уходить, спросила Янина Станиславовна.

За меня ответила бабушка:

– Вряд ли. Мы подыщем мальчику более безопасный вид спорта или, – бабушка произнесла последние слова с нажимом, – или более квалифицированного тренера…

– До свидания, – улыбнулась мне Янина Станиславовна.

– До свидания, – сказал я.

– Прощайте, голубушка, – сказала бабушка. – И получше смотрите за детьми, раз уж вам доверили их жизни…

После ухода Янины Станиславовны бабушка долго не могла успокоиться, шумела, что отныне моей ноги не будет в бассейне, где дети брошены на произвол судьбы, грозилась пойти к директору, чтобы открыть ему глаза на безобразия, которые творятся у него в бассейне. Мне еле удалось уговорить бабушку не идти к директору.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила бабушка.

Я не знал, что ответить. Мне удалось осуществить план Гриши, я избавился от бассейна. Значит, будет у меня теперь время, чтобы играть с Гришей.

Но мне было жаль Янину Станиславовну. Бабушка на неё накричала, ещё директор, наверное, добавит. Но тут я вспомнил, как Янина Станиславовна сказала, что директор её не съест, и успокоился.

– Хорошо, – ответил я бабушке. – Я чувствую себя хорошо!

Рожки да ножки

Дома была одна Валентина Михайловна.

– А где Юля? – спросил я.

– Юля заболела, она у бабушки, – ответила Валентина Михайловна.

Я очень обрадовался, что Юли нет дома. Врать легче всего один на один. И вообще, при Юле я просто не смог бы врать.

– Всеволод, – сказала бы Юля, – почему вы врёте? Как вам не стыдно.

Она бы прямо так и сказала.

Мне показалось, что сегодня Валентина Михайловна не в своей тарелке. Так говорят про человека, который сегодня не похож на самого себя. То есть он сегодня не такой, какой был вчера, позавчера и вообще всё время.

Валентина Михайловна обычно мне улыбалась, а сегодня она совсем не улыбалась, а была даже грустная. Наверное, оттого, что Юля заболела, вот Валентина Михайловна и расстроилась.

А ещё Валентина Михайловна не могла найти себе места. Она долго рылась в нотах, искала нужные и никак не могла найти. Наконец нашла, потому что они лежали сверху и их вовсе не надо было искать.

Но вот Валентина Михайловна взяла себя в руки: она сцепила их так, что они побелели, и сказала мне:

– Садись, повторим гаммы…

Я сел и покосился на Валентину Михайловну, которая устроилась рядом на стуле. Может, не стоит сегодня врать? Может, отложить враньё на завтра?

И тут мне почудилось, что я слышу насмешливый голос Гриши: «С вами, вундеркиндами, одна только морока», и решил, что отступать поздно.

Валентина Михайловна ударила по клавише, я услышал знакомый звук «до», но я зажмурил глаза и пролепетал:

– Ре.

Глаза я не отжмуривал. Мне было неловко смотреть на Валентину Михайловну. И вдруг я услышал голос учительницы:

– Правильно.

Я чуть не свалился со стула. Как же правильно, когда я бессовестно вру? Но удивляться я долго не мог, потому что Валентина Михайловна ударила по другой клавише. Прозвучал решительный и прекрасный звук «ре». А я пропищал:

– Си.

И вновь услышал:

– Правильно.

Что происходит? Я вру напропалую, говорю, что взбредёт в голову, несу околесицу, а Валентина Михайловна считает, что я отвечаю правильно.

Я почувствовал, что на меня снизошло вдохновение. Я ощутил, что у меня выросли крылья.

И теперь, едва Валентина Михайловна ударяла по клавише, я уже не лепетал, не пищал, не бормотал, а весело и нахально говорил лишь бы что.

А когда Валентина Михайловна велела мне проиграть всю гамму с начала до конца – до-ре-ми-фа-соль-ля-си-до, я сыграл её задом наперёд – до-си-ля-соль-фа-ми-ре-до.

В душе я ужаснулся – что сейчас будет? Гром и молния – вот что сейчас будет. Ничего подобного! Снова я услышал:

– Правильно.

Но вот Валентина Михайловна попросила, чтобы я сыграл песенку «Жили у бабуси два весёлых гуся». Это была моя любимая песенка. Я пел её ещё тогда, когда не учился играть на пианино. В общем, это была любимая песенка моего детства.

Я заколебался. Очень мне не хотелось обижать добрую бабусю и ощипывать двух весёлых гусей. Мне их было жалко.

Но меня несло неудержимо. Я уже заврался, и дороги назад мне не было.

В общем, я так сыграл песенку, что два весёлых гуся превратились в двух страшных, злых разбойников с большой дороги, а бедная бабуся стала их атаманшей.

Мне оставалось совсем немного до конца. Я уже расправлялся с разбойниками, как вдруг услышал голос учительницы:

– Ты ужасно фальшивишь!

Ага, по-музыкальному фальшивишь, это значит врёшь. Вот теперь правильно – я вру.

– Что с тобой, Сева?

Валентина Михайловна приложила руку к моему лбу:

– Ты здоров?

И тогда я почувствовал, как загорелись мои уши, потом зажглись мои щёки, и вскоре я весь пылал от макушки до кончиков ногтей.

Пощупав мой лоб, Валентина Михайловна установила, что я здоров, и велела мне сыграть «Жили у бабуси два весёлых гуся» с самого начала и, разумеется, правильно.

Я попытался про себя спеть песенку. Ничего не получалось. Я начисто забыл мелодию. Я испортил её, переврал, и остались от песенки, как от бедного козлика, рожки да ножки. Я почувствовал, что никогда не сыграю песенку как надо.

– Начинай, – торопила меня учительница.

И я начал. В общем, это был кошмар пополам с ужасом. Я неутомимо барабанил по клавишам, и выходила у меня сплошная абракадабра. Я мучился, я страдал, но барабанил.

Валентина Михайловна рассердилась:

– Прекрати издеваться над музыкой!

Когда я перестал издеваться, учительница строго сказала:

– Ты сегодня совершенно не подготовился к занятию. Ставлю тебе двойку.

Я проглотил двойку молча. Мне нечего было сказать в своё оправдание. Я получил то, что хотел, но мне ни капельки не было радостно.

– Ты меня огорчил, – сказала Валентина Михайловна. – Ты всегда был такой примерный. Что у тебя произошло?

– Я учу, учу, а у меня ничего не получается, – оправдывался я. – Вы же сами говорили, что у меня средние способности к музыке…

Валентина Михайловна замялась, но потом возразила:

– Ты очень вырос за то время, что мы занимаемся…

Я почувствовал, что учительница колеблется, а значит, надо переходить в наступление.

– Но лауреатом Международного конкурса я никогда не стану, так зачем мне заниматься музыкой?

– Нет, – горячо воскликнула Валентина Михайловна, – музыкой всегда есть смысл заниматься, потому что музыка – это…

Валентина Михайловна развела руки, будто хотела поймать ускользающее слово, и наконец поймала:

– Музыка – это чудо…

Но я не собирался сдаваться. Я решил зайти с другого конца.

– Конечно, музыка – это чудо. И я благодарен вам, что вы учили меня ценить красоту музыки. Но вы же знаете, сколько у меня других занятий. У меня нет ни минуты свободного времени. И если, – я осторожно глянул на Валентину Михайловну, – я буду освобождён от музыки, к которой у меня нет больших способностей, мне сразу станет легче жить… Неужели вам меня не жалко?

– Я всегда восхищалась твоей выдержкой, собранностью, – сказала Валентина Михайловна и задумчиво добавила: – Может, и вправду тебе надо оставить занятия музыкой? Ужасная нагрузка на неокрепший организм…

Я понял, что победил.

– Вы сообщите, пожалуйста, об этом бабушке.

Я поспешно вскочил на ноги, боясь, что Валентина Михайловна передумает.

– Мне было очень приятно у вас заниматься, – сказал я, отворяя двери.

– Мне тоже, ты славный мальчик, – услышал я, когда пробирался по тёмному коридору.

– Передайте привет Юле, – крикнул я на прощанье.

Сколько я занимался – всего ничего, а столько снега намело во дворе.

По-разбойничьи свистела позёмка, снег норовил забраться мне за шиворот, но я ничего не видел и не слышал.

– Вышло, вышло, – распевал я во всё горло. – Вышло, получилось… Ай да Гриша, молодец!

Ночью мне приснились гуси.

Они были ощипаны и пели противными голосами, ужасно фальшивя, песню про самих себя. А на них с печалью глядела бабуся. Я внимательно присмотрелся. Так это же не бабуся, а Валентина Михайловна!

Проницательный взгляд

Перед дверью квартиры, где жил Лев Семёнович, решимость покинула меня. Сперва я летел как на крыльях. Удачи в плавании и музыке, когда мне так ловко удалось обвести вокруг пальца моих учительниц, вдохновили меня на новые проделки.

Но едва я очутился перед дверью квартиры Льва Семёновича, как заколебался. Я знал, что дипломаты – проницательные люди, что они видят человека насквозь. От их взгляда ничего не ускользает. Ну и что с того, что Лев Семёнович на пенсии? Проницательность с годами только возрастает.

Я подумал, что даже Гришу Лев Семёнович раскусил бы с первого взгляда. Не удалось бы Грише провести старого дипломата.

Но стоило мне вспомнить Гришу, как в ушах моих зазвучал его ехидный голос:

«Ну чего трусишь, вундеркинд? Дело движется как по маслу! Ещё усилие – и ты вольный человек».

И я нажал на кнопку звонка. Как всегда, дверь отворил сам Лев Семёнович. Сперва он поинтересовался моим здоровьем и, удостоверившись, что оно вполне благополучное, осведомился о здоровье моих родителей, а также бабушки и дедушки, поинтересовался, как они переносят эту странную зиму, когда то минус, то плюс, то мороз, то оттепель.

Я самым подробным образом, как того и требовал Лев Семёнович, поведал о здоровье своём и всех моих родных. А потом спросил, как себя чувствует Лев Семёнович, на что мой учитель, как всегда, произнёс:

– Здоров дух, здорово и тело.

Лев Семёнович снял с меня пальто и шапку и провёл в узкую комнату, где мы обычно занимались.

Как всегда, сперва учитель попросил меня почитать. Я откашливаюсь, прочищаю горло. На меня нападает страх. Едва я начну читать, он меня раскусит.

Я приступаю к чтению. Я произношу все буквы подряд. А кто знаком с английским языком, тот знает, что нет ничего ужаснее для английского, как читать букву за буквой. Потому что по-английски написано, например, шесть букв, а произносится всего четыре, остальные же просто для красоты. Если же читать все буквы подряд, то получится какой-то другой язык, а не английский.

Мне удалось прочесть всего три предложения, как Лев Семёнович остановил меня:

– Стоп!

Старый дипломат принялся внимательно изучать моё лицо. «Включил свой проницательный взгляд», – догадался я, и у меня всё внутри оборвалось.

– Будьте добры, молодой человек, откройте, пожалуйста, рот, – попросил Лев Семёнович.

Орлиный нос старого дипломата едва не залез в мою распахнутую пасть.

– Закройте, пожалуйста.

Я закрыл и посмотрел на Льва Семёновича. Учитель выключил свой проницательный взгляд и крепко задумался.

– Попробуйте ещё разок сначала, – снова попросил Лев Семёнович.

Снова буква за буквой я заскрежетал по странице.

У Льва Семёновича на сей раз хватило терпения только на две строчки.

– Минуточку, молодой человек, – он положил свою руку на мою и вновь впился в меня проницательным взглядом.

Этого я уже вынести не мог и поник головой.

Учитель одобрительно похлопал меня по руке.

– Всё ясно, – воскликнул Лев Семёнович с неожиданной бодростью.

Ну вот, он меня и раскусил. А что тут раскусывать? У меня такое произношение, как будто я первый раз в жизни читаю по-английски. Не то что старый дипломат с проницательным взглядом, тут каждый человек догадается, что я отчаянно вру.

Ужасно стыдно! А во всём виноват Гриша. Если бы я его не послушался, ничего бы не произошло.

Вот говорят: ему было так стыдно, что он готов был сквозь землю провалиться. Я бы с удовольствием провалился сквозь пол, чтобы очутиться этажом ниже и не видеть обиженного Льва Семёновича.

– Яснее быть не может, – повторил учитель. – У нас был длительный перерыв в занятиях. Сперва хворал я, потом болели вы. Произошла, как говорят спортсмены, растренировка.

Я кивал, соглашаясь с каждым его словом.

– И этот длительный перерыв привёл к тому, – продолжал, воодушевляясь, Лев Семёнович, – что ученик совершенно забыл всё, чему его учили.

Я поднял голову и посмотрел на учителя. Что он хочет этим сказать?

– Значит, – радостно объявил Лев Семёнович, – знания ученика были поверхностными, им не хватало глубины. А кто сему виной? Естественно, учитель, то есть ваш покорный слуга…

Не вставая, Лев Семёнович развёл руками и склонил голову.

– Нет, не вы, – вырвалось у меня.

Лев Семёнович мягко улыбнулся:

– Молодой человек, вы славный мальчуган. Вы бесконечно добры ко мне, но долгие годы жизни научили меня, не страшась, смотреть правде в глаза.

– Я вам сейчас расскажу всю правду, – я решил, будь что будет, открою учителю, как стал обманщиком.

– Не утешайте меня, молодой человек, – не дал мне говорить учитель.

Лев Семёнович поднялся и достал с книжной полки томик, на котором золотом сверкали английские буквы.

– Это моя любимая книга – Шекспир, – воскликнул учитель. – Я не расставался с ней нигде, куда ни забрасывала меня судьба. Позвольте мне, молодой человек, на прощанье прочитать вам монолог Гамлета, принца датского, из трагедии Уильяма Шекспира. Я хочу, чтобы вы унесли с собой музыку и красоту великого творения…

Лев Семёнович раскрыл книгу, откинул немного назад голову и прочитал первую строчку:

– То be or no to be…

«Быть или не быть…» – перевёл я, но больше переводить не мог. Потому что был захвачен тем, как читал учитель. А он читал так, как никогда ещё не читал. Слова сверкали, смеялись, плакали, сталкивались друг с дружкой, взрывались, разили наповал, погибали, воскресали и снова звали на бой.

Когда чтение окончилось, я долго не мог опомниться. Учитель закрыл книгу и молча стоял, держа её в руке.

Наконец я поднялся и спросил:

– Я пойду?

– Да, да, разумеется, – очнулся и Лев Семёнович.

В прихожей учитель помог надеть мне пальто и поинтересовался:

– Могу я вас, молодой человек, попросить об одном одолжении?

– Я сделаю для вас всё, – выпалил я.

– Спасибо, – улыбнулся одними глазами Лев Семёнович. – Спросите, пожалуйста, у бабушки, в какой день и в котором часу она могла бы меня принять.

– Спрошу, – пообещал я. – А зачем?

– Я заранее вам благодарен. – Не отвечая на мой вопрос, учитель пожал мне руку своей сухонькой крепкой рукой. – Всего вам хорошего. О наших совместных занятиях и о вас, молодой человек, я сохраню самые добрые воспоминания.

– Я тоже, – быстро сказал я и поспешно закрыл за собой дверь.

Когда я очутился на улице, у меня на душе скребли кошки. Ну что я натворил! Обманул такого замечательного человека…

Да, о чём он хочет поговорить с бабушкой? Наверное, о том, что со мной заниматься нет смысла…

Так это же здорово! Выходит, я и от английского избавился.

Всё идёт как нельзя лучше. Трёх учителей я одолел. Остался последний – А-квадрат. Крепкий орешек, ничего не скажешь…

Ладно, справимся!



Страница сформирована за 0.76 сек
SQL запросов: 170