УПП

Цитата момента



Твоя жизнь движется к финишу со скоростью 24 часа в сутки.
А мы ее — обгоним!

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Кто сказал, что свои фигуры менее опасны, чем фигуры противника? Вздор, свои фигуры гораздо более опасны, чем фигуры противника. Кто сказал, что короля надо беречь и уводить из-под шаха? Вздор, нет таких королей, которых нельзя было бы при необходимости заменить каким-нибудь конем или даже пешкой.

Аркадий и Борис Стругацкие. «Град обреченный»

Читайте далее…


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/
Мещера

Крепкий орешек

– Гриша, – восхищённо протянул я, – я никогда не думал, что врать так легко… То есть врать трудно, но люди легко верят, когда им врёшь…

Встретившись с Гришей, я живописал моему другу, как я избавился от трёх учителей.

Гриша ни капельки не удивился, только слегка надулся от гордости.

– Что я тебе говорил!

– Остался последний – А-квадрат, – сообщил я и хвастливо добавил: – С ним я легко разделаюсь. Я у него целыми днями картинки в книжках разглядываю и совсем не занимаюсь математикой.

– Вообще-то, матеша – ценная наука, – осторожно заметил Гриша.

– Да ты что! – удивился я, что мой друг пошёл на попятную. – Со всеми расставаться, так со всеми! Вспомни, как сам меня уговаривал…

– Ты прав, – без особой охоты согласился Гриша.

Мы распрощались, и я отправился к А-квадрату.

На этот раз опоздал я. Явился к концу занятия. И, не дав кандидату опомниться, с места в карьер сказал, чтобы он позвонил бабушке и заявил, что никаких математических способностей у меня нет и в помине, а потому нет смысла попусту тратить его (А-квадрата) время и её (бабушкины) деньги.

Выслушав мою тираду, А-квадрат рассмеялся мне прямо в лицо:

– И не подумаю.

– Но я же у вас ничего не делаю, – растерялся я. – Книжки только листаю.

– А тебе что… не нравится?

– Книжки я могу и дома листать.

– А у тебя дома есть такие книжки? – А-квадрат хитро сощурился.

У меня дома таких книжек не было, потому я их с удовольствием и просматривал.

– Во-первых, – не сдавался я, – я их уже все перелистал…

А-квадрат меня перебил:

– …и тем самым основательно расширил свой кругозор, чего и желала твоя бабушка.

– А во-вторых, – упорствовал я, – я скажу бабушке, что вы обманщик. Вы обманывали её всё время и ни за что ни про что получали деньги…

А-квадрат уже не улыбался. Поглаживая бородку, он с любопытством глядел на меня. Наверное, не ждал от меня такого выпада.

– Хорошо, я обманщик, – вдруг согласился А-квадрат. – А ты разве не обманывал свою бабушку? Говорил ей, что занимаешься математикой, а сам, оказывается, листал книжки…

Мне нечего было ему возразить.

– Так что мы с тобой одного поля ягодки, – снова заулыбался А-квадрат, – и не в наших интересах изменять статус-кво? То есть, всё должно остаться по-прежнему.

Я никак не ожидал, что кандидат будет так защищаться. Я думал, что стоит мне заикнуться, как он сразу со мной согласится.

– Тебе что, плохо у меня?

А-квадрат снял очки и стал их протирать. Без очков вид у учителя был растерянный и грустный. Словно рыцарь поднял забрало и оказалось, что под железом симпатичное человеческое лицо.

А-квадрат снова нацепил очки, поднялся и заходил по комнате.

– Я мечтал бы о такой жизни, как у тебя. Пару часов в день ты читаешь книжки, какие нигде не достанешь. Скажу тебе по секрету, что, кроме меня, ты единственный читатель моей библиотеки… Попутно, между прочим, ты набираешься знаний по математике и физике. Кое-что осело в твоей голове?

– Угу, – промычал я.

– И потом ты мне очень помогаешь. – А-квадрат остановился напротив меня. – За это я тебе весьма благодарен. И ещё… мне просто хорошо, когда ты приходишь…

А-квадрат взлохматил мне волосы. Я поднял голову и уставился на него во все глаза. Никогда я не слыхал от него таких речей.

А учитель, видно, спохватился и тут же перевёл разговор на другое. Показав на стену, сплошь завешанную чеканкой, он спросил:

– Как тебе мои новые творения?

– Здорово!

Я не мог сдержать восхищения. Чеканку он сделал замечательную. Ну точно такую в магазинах продают.

– Хочешь научу? – предложил А-квадрат.

– Хочу, – тут же согласился я. – А у меня получится?

– Получится, – рассеял мои сомнения А-квадрат. – Приходи завтра. Придёшь?

– Приду, – пообещал я. – А куда вы деваете старые творения?

А-квадрат расхохотался:

– Дарю друзьям. У меня много друзей.

– Я знаю, – сказал я. – Вы их продаёте…

– Продаю, – не возражал А-квадрат. – Если людям нравится, почему бы не продать? А ты меня осуждаешь?

– А вот эту почему не продаёте?

Я показал на чеканку, которая висела в стороне от других, прямо над изголовьем. На ней был изображён лохматый весёлый – рот до ушей, хоть завязочки пришей – мальчишка, босоногий, в засученных штанинах. Из-за плеча мальчишки вылетала птица.

– Потому что это не продаётся, – глухо ответил учитель и сел в кресло.

– А почему вы всё время один? – спросил я.

А-квадрат неопределённо хмыкнул.

– У вас семья есть? – не отставал я.

– Была, – коротко ответил он.

– А это сын? – я показал на чеканку.

– Сын, – кивнул он и стал разглядывать лохматого весёлого мальчишку, как будто видел его в первый раз.

– А почему он к вам не приходит?

– Не знаю, – пожал плечами А-квадрат. – Может, потому, почему ты хочешь от меня уйти…

Учитель подсел к столику, на котором стоял телефон.

– Какой номер у бабушки?

Я сказал.

А-квадрат набрал номер и, глядя на меня, словно говорил со мной, а не с бабушкой, сказал в трубку:

– Елизавета Петровна, добрый вечер! Вас беспокоит Смелковский. Как здоровье? Рад слышать. Елизавета Петровна, у меня к вам не очень приятный разговор, к сожалению. Да, он касается Севы. Не волнуйтесь, с ним ничего не случилось. Вы знаете, после года занятий с ним я пришёл к твёрдому убеждению, что у мальчика нет ярко выраженных математических способностей. Ну что поделаешь, не все становятся учёными. Вот почему я считаю, что абсолютно нет смысла тратить моё время и ваши деньги. Послезавтра – первое число, так вот с послезавтра мы расторгаем наш договор. До свидания, Елизавета Петровна. Да, надо смотреть правде в глаза.

Положив трубку на рычаг, А-квадрат спросил:

– Ты этого хотел?

– Да, – ответил я. – Вы сказали правду.

– Нет, я соврал, – горячо воскликнул учитель. – У тебя есть способности, и через пару лет ты сам в этом убедишься. Но раз ты хочешь уходить, значит, уходи…

Я быстро оделся, потоптался в прихожей.

– До свидания, Александр Александрович.

– Будь здоров! – учитель положил мне руку на плечо. – Завтра придёшь? Научу делать чеканку…

– Приду, – с лёгким сердцем пообещал я.

Я ещё не знал, что не приду к Александру Александровичу ни завтра, ни послезавтра, ни послепослезавтра, и даже через неделю не приду. Снова у меня не будет ни капельки свободного времени. Правда, совсем по другой причине.

Когда я сообщил Грише, что последний учитель сам от меня отказался и теперь я вольный человек, мой друг нахмурил брови:

– Ты поступил необдуманно.

– Это почему же? – опешил я.

– Все остальные науки, верно, ничего не стоят, – рассуждал Гриша, – но матеша – очень полезная наука. Потому что она приносит пользу не только тебе, но и твоим друзьям.

Ах, вот оно что! Теперь мне стало понятно, почему Гриша отговаривал меня бросать занятия у Александра Александровича. Гриша беспокоился о себе.

– Не волнуйся, – успокоил я друга. – Моих знаний хватит, чтобы справиться с любой задачкой для третьего класса…

– Ну тогда другое дело, – просиял Гриша.

– А во что мы будем играть?

Мне не терпелось поноситься сломя голову по улице. Я застоялся, как жеребёнок в конюшне.

– Счас придумаем, – небрежно бросил Гриша. – Айда во двор!

Мы спустились на лифте вниз и выскочили во двор.

У меня начиналась новая, детская, жизнь.

Гром среди ясного неба

До родительского собрания было ещё добрых полтора часа, а мама уже стала наряжаться. Когда она облачилась в своё самое праздничное платье, в котором она обычно ходит в театр или в гости, в спальню заглянул папа. Увидев мамины приготовления, папа слегка побледнел:

– Ирина, позволь узнать, куда ты собираешься?

Не отрывая взгляда от зеркала, у которого она примеривала бусы и откуда она прекрасно видела папу, хотя он стоял у неё за спиной, мама ответила вопросом на вопрос:

– А ты куда?

Папа тоже облачился в вечерний костюм и сейчас ломал голову, какой из его многочисленных галстуков лучше всего подойдёт к нему. Мамин вопрос застал папу врасплох. Папа растерянно повертел в руках галстуки, будто они могли помочь ему найти ответ.

Папа был человек прямой, и он сказал правду:

– К Севе на собрание. А ты куда?

– И я туда же, – невозмутимо ответила мама.

Она уже надела бусы, поглядела в зеркало и осталась собой довольна.

Мамино спокойствие и вывело из себя папу.

– Но послушай, Ирина… – возвысил голос папа.

– Я слушаю, – ещё невозмутимее произнесла мама.

Папе надоело разговаривать с маминым отражением, он стал рядом с зеркалом и посмотрел маме прямо в глаза.

– Ирина, сегодня моя очередь, – твёрдо сказал папа.

– Ну и что? – Маму ничем нельзя было пронять.

– Если ты помнишь, – папа заговорил мягко, но настойчиво, – в прошлый раз, когда ты вернулась с собрания, ты жаловалась на ужасную духоту.

– Верно, – согласилась мама. – В школе невыносимо топят.

– Вот видишь, – радостно ухватился папа за мамино согласие. – Зачем тебе снова мучиться? Сегодня пойду я…

Папа повернулся к зеркалу и стал завязывать синий в красную полоску галстук.

– Но сегодня, – произнесла мама так, как будто не слышала, что говорил папа, – но сегодня я всё предусмотрела. Я надела лёгкое платье с короткими рукавами.

Папины руки задрожали, галстук не захотел завязываться. С досады папа сунул галстук в карман пиджака.

– Ну хорошо, – собрав всю силу воли, папа заговорил спокойно. – Неужели тебе не надоело каждый раз выслушивать одно и тоже: «Ах, какой ваш сын прекрасный-распрекрасный, он гордость и слава школы, спасибо, большое спасибо, что воспитали такого сына».

– Я вижу, что тебе надоело слушать, как хвалят твоего сына, – парировала мама. – Ну что ж, сегодня я избавлю тебя от этой малоприятной и скучной обязанности.

Папа простонал. Он понял, что допустил промах. А мама, воспользовавшись папиной оплошностью, нанесла ему решительный удар.

– Целый день крутишься на работе, устаёшь, как собака, – пожаловалась она. – А вечером за вами убираешь, стираешь, готовишь… Неужели я не имею права хоть на несколько минут радости? Неужели я не могу пойти к Севе на собрание, чтобы услышать, какого прекрасного сына я воспитала?

Мама поняла, что папа повержен. Но насладившись победой, проявила великодушие:

– А почему бы нам не пойти вдвоём на собрание?

– В самом деле, – обрадовался папа. – Отличная мысль.

Он достал из кармана синий в красную полоску галстук и в одно мгновение завязал его.

Всё кончилось миром, и мама с папой отправились на родительское собрание, совершенно не подозревая, что их там ждёт.

Я захлопнул книжку, которую вовсе не читал, а лишь делал вид, что читаю. Теперь мне не было перед кем притворяться!

…Я могу во всех подробностях представить, как всё произойдёт на собрании.

Торжественные и гордые, мама с папой усядутся на первую парту, чтобы быть поближе к Клавдии Васильевне и чтобы не пропустить мимо ушей ни единого слова учительницы, когда она станет хвалить меня. Маму с папой не смутит, что Клавдия Васильевна чуть сдержаннее обычного с ними поздоровается и с некоторым укором поглядит на них.

Упоённые славой, скорее всего, мама с папой ничего не заметят и не почувствуют, что гроза надвигается.

Первый гром среди ясного неба грянет в ту минуту, когда Клавдия Васильевна, вместо того чтобы восхвалять их удивительного сыночка, начнёт превозносить Люду Тисович, которая всегда шла второй, следом за мной.

Но уверенность во мне так велика, что мама с папой решат, что Клавдия Васильевна просто изменила своему принципу и самое интересное оставила напоследок.

Тут они не ошибутся. И правда, самое потрясающее произойдёт в конце.

Подробно рассказав об успехах тех, кто получил пятёрки и четвёрки, Клавдия Васильевна скороговоркой сообщит о двоечниках и лентяях. Почему скороговоркой? Да потому, что родители двоечников и лентяев, как обычно, не пришли на собрание и некому было слушать, какие не очень хорошие дети у них растут.

И вот настал мой черёд.

Я даже зажмурился, потому что всё представил себе так ярко, словно сам сидел вместо мамы с папой на родительском собрании.

Клавдия Васильевна откашляется, наберёт побольше воздуха и, наконец, произнесёт:

– А теперь о Соколове. Я не знаю, что с ним произошло. За последние две недели Сева получил столько двоек и троек, сколько не получал за всю свою жизнь. Я не знаю также, что случилось с Севиными родителями. Я передавала, чтобы они зашли в школу, неоднократно писала в дневнике, но всё впустую…

И тут мама с папой вспомнят, что уже с месяц они не заглядывали в дневник сына. А чего заглядывать? Чтобы в сотый раз полюбоваться на мои пятёрки?

Правда, пятёрок давно не было. Всё моё время поглощала борьба с учителями, и я перестал делать уроки.

Заглянув случайно в мою тетрадку, Клавдия Васильевна ахнула. Целую неделю я не выполнял домашних заданий. Тогда Клавдия Васильевна и произвела первую запись в моём дневнике. А мама с папой, как известно, не заглянули в дневник.

Но самое ужасное произошло на открытом уроке. Как вы помните, открытый урок – это был единственный урок, на котором Клавдия Васильевна меня вызывала. Я вышел к доске, глянул на задачку и не узнал её. Просто таких задачек я никогда не решал. Ребята, наверное, решали, а я сидел и читал книгу. Я начал соображать, как же к ней подступиться.

А мне надо было не думать, а быстро решать. Я стал мямлить, нести какую-то чепуху, словно я не Всеволод Соколов, гордость и слава школы, а, например, Ситников.

Девочки, не сводившие с меня восхищённых глаз, в это мгновение решительно и бесповоротно выбросили меня из своих сердец.

А Клавдия Васильевна посадила меня на место и поставила двойку.

Наверное, про всё про это учительница рассказала на собрании. А может, и не рассказывала.

Просто моё воображение отказалось дальше работать. Я уже не мог представить, что говорили в оправдание мои родители, какими глазами глядели на них другие родители и что ещё сказала Клавдия Васильевна. Мои фантазии были прерваны вторжением грубой реальности. Мама с папой вернулись с родительского собрания.

На папу было больно смотреть. Таким подавленным я никогда его не видел. Ну, может, лишь в те дни, когда проигрывала его любимая команда.

Против ожидания, мама была спокойна. Она лишь бросила на меня гневный взгляд, от которого я весь сжался:

– Разговор отложим на завтра, а сейчас иди спать.

В постели я долго ворочался. Ничего не поделаешь – за свободу надо платить дорогой ценой.

Ну теперь маму с папой калачом не заманишь на родительское собрание. Теперь в нашей семье будет так, как в некоторых семьях. Там поступают двояко. Или никто из родителей не идёт на собрание, хотя кто-то из них идти должен, потому что собрание называется родительским. Или родители вместо себя посылают бабушку, дедушку, а то и хуже того – старшего брата, старшую сестру ученика, хотя они никакого права не имеют приходить на собрание, которое называется родительским.

Нуль без палочки

Я открыл дверь, и у меня испуганно забилось сердце. В доме было ужасно тихо. Ни в одной из комнат не горел свет, хотя за окном сгущались сумерки. Может, родители куда-нибудь ушли?

На цыпочках я пробрался по коридору, заглянул в большую комнату, и у меня ещё сильнее застучало сердце.

В комнате были мама с папой и бабушка с дедушкой. В сумерках не очень-то разберёшь, но я увидел, что сидели они, поникнув головами, явно чем-то опечаленные.

– Что случилось? – громко спросил я. – Почему вы не включаете свет?

Мама с папой и бабушка с дедушкой вздрогнули, зашевелились, но не сказали ни слова. Наконец дедушка подал голос:

– А и правда, Сева, зажги свет.

Я щёлкнул кнопкой выключателя. От яркого света мама и бабушка зажмурились, папа прикрыл ладонью глаза, а дедушка расплылся в улыбке и радостно потёр рукой лысину. Дедушка любил, когда светло.

Но если они все дома, то выходит, что с ними ничего не случилось. Ну, а всё-таки, что произошло?

– Итак, у тебя нет никаких талантов?! – то ли спросила, то ли сообщила мама.

– Ну, отец, не ждал я от тебя такого финта, – папа страдальчески сморщился, как будто пропустил левый прямой в челюсть. – Знаешь, как это называется? Удар ниже пояса.

– Столько потрачено сил и денег, – бабушка всплеснула руками. – И всё насмарку.

Фу, гора с плеч. Значит, все живы-здоровы… Теперь всё понятно. Мои учителя сообщили моим родным, что я никакой не вундеркинд, а самый обыкновенный третьеклассник, каких хоть пруд пруди или набирай класс за классом.

Я достаточно хорошо знал моих учителей и потому мог представить, как всё произошло.

Валентина Михайловна, которая разрывалась между учениками и больной Юлей, вероятней всего, позвонила и сказала:

– У Севы очень средние данные. Я пыталась развить его слух, есть сдвиги, но весьма скромные. Сева перегружен занятиями, поэтому освобождение от музыки пойдёт ему лишь на пользу.

Лев Семёнович договорился с моей помощью о дне и часе, когда его сможет принять бабушка. В назначенное время он явился – строгий чёрный костюм, галстук-бабочка трепещет под кадыком, бледное, оттого и более торжественное лицо.

– Как ни грустно сознавать, – произнёс, вполне вероятно, Лев Семёнович, – но на старости лет я потерпел фиаско. В одну реку нельзя войти дважды, как справедливо утверждали древние. Дар педагога, учителя – дар бесценный, и не каждому дано им владеть, поэтому позвольте мне откланяться.

Лев Семёнович шаркнул ножкой, а рукой сделал такое движение, как будто галантно помахал широкополой шляпой с перьями.

Бабушка долго и мучительно соображала, в чём смысл слов старого дипломата, а потом робко призналась:

– Лев Семёнович, дорогой, я ничего не понимаю… Объясните по-человечески…

Я представляю, как расстроился учитель. Ему казалось, что он выразился изящно, а теперь приходилось обыкновенными словами растолковывать то, что и так всем ясно.

– Милая Елизавета Петровна, что тут непонятного? Просто-напросто я оказался никудышным учителем. Я не только ничему не научил Севу, но я разучил, отучил его от того, что он знал. Севины знания английского сейчас ниже, чем они были тогда, когда я стал с ним заниматься. Теперь вам всё ясно?

Бабушка кивнула. Теперь ей было всё ясно.

Пожелав бабушке крепкого здоровья, а мне – настоящих учителей и больших успехов, Лев Семёнович удалился.

А перед визитом старого дипломата был телефонный звонок от Александра Александровича.

А ещё раньше я чуть не утонул в бассейне, и о занятиях плаванием не могло быть и речи.

И что же получается? Была у меня куча учителей, а теперь ни одного. Можно кричать «ура». Но почему такое уныние среди моих родных? Надо радоваться, а не печалиться.

– Столько надежд мы на тебя возлагали, – мечтательно протянула бабушка. – Я думала, доживу до того счастливого дня, когда тебя покажут по телевизору и о тебе все заговорят… Нет, не доживу…

И правда, столько учителей со мной занималось, и всё напрасно. Бабушка так на меня надеялась, а я её подвёл. И мама с папой надеялись, и я тоже их подвёл. Один дедушка на меня не возлагал своих надежд. Хорошо, что хоть дедушку не подвёл.

– Может, с горем пополам окончит восемь классов и пойдёт в слесари-водопроводчики, они прилично зарабатывают. – Мама, как всегда, не поддавалась всеобщей панике. – Впрочем, блестящее будущее водопроводчика не для тебя – на двоечках да троечках далеко не уедешь.

– Тогда уж лучше в футболисты, – воспрянул духом папа. – Или в хоккеисты… Заграничные поездки и всё такое прочее…

Я понимал, что у моих родных произошло крушение надежд.

Но при чём тут я? Таких, как я, миллионы мальчишек и тысячи девчонок. Но их родители не мучают.

Ну что я им сделал? Почему они глядят на меня, как на прокажённого?

Я повернулся и ушёл к себе в комнату.

Если говорить честно, я страшно огорчился, что у меня нет никаких талантов. То есть мне, конечно, ужасно надоело быть вундеркиндом, но в глубине души я надеялся, что хоть какой-нибудь завалящий талантишко у меня отыщется. Не отыскался. Оказалось, что ровным счётом ничего… В общем, нуль без палочки.

Я упал на тахту и уткнулся лицом в подушку.

Вдруг чья-то рука коснулась моего плеча. Я обернулся – дедушка.

– Ты чего тут разлёживаешься? – сердито спросил дедушка. – Мы опоздать можем.

– Куда? – пробурчал я.

– А это ты видел?

Дедушка помахал перед моим носом билетами в кино. Билеты были настоящие – синие с чернильными штампами.

– На что? – я приподнялся и сел на тахте.

– На Чарли Чаплина, – объявил громогласно дедушка.

И мне показалось, что сейчас дверь отворится и в комнату влетит смешной и грустный человек, похожий на мальчишку.

Вскоре я сидел вместе с дедушкой в тёмном зрительном зале и визжал от хохота, глядя на приключения Чарли Чаплина – золотоискателя. А когда я вспомнил, что завтра после школы мы встречаемся с Гришей, я напрочь забыл все огорчения сегодняшнего дня.



Страница сформирована за 0.55 сек
SQL запросов: 169