УПП

Цитата момента



Занятой человек не знает, сколько он весит. Ну и не грузись — займись делом!
Полегчает.

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Дети цветы, но вы – не навоз на грядке. Цветок растет и стремится все из почвы вытянуть. А мудрость родителей в том и состоит, чтобы не все соки отдать, надо и для себя оставить. Тут природа постаралась: хочется отдать всё! Особенно женщину такая опасность стережет. Вот где мужчине надо бы ее подстраховать. Уводить детей из дома, дать жене в себя прийти, с подружкой поболтать, телевизор посмотреть, книжку почитать, а главное – в тишине подумать.

Леонид Жаров, Светлана Ермакова. «Как быть мужем, как быть женой. 25 лет счастья в сибирской деревне»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/
Мещера

ОБ УКРАШЕНИИ ПРОСТРАНСТВА

Никто и не утверждает, что мы особенно разбираемся в музыке. Подковник, например, полностью лишен слуха. (Он сам неопровержимо доказал это в период своего увлечения искусством композиции.) Радио больше других слушает Андрей, но музыка его внимания почти не привлекает, самое важное для него — это сообщение о состоянии на транспорте. Эстер, разумеется, выше всего ценит мелодии из кинофильмов. Саша поет, только находясь в ванной. Драгор, правда, часто дирижирует, но всегда воображаемым оркестром (это, кстати, самый удачный из всех известных способов привести свои мысли в состояние гармонии). Таким образом, из всего, посеянного музыкой, прорастают лишь зерна, брошенные Богомилом или Молчаливой Татьяной.

Однако часы, когда музицирует Богомил, дают возможность получить истинное наслаждение даже тем, кто не одарен этим благородным талантом. В такие минуты мы просто собираемся все вместе, иногда утром, иногда вечером, а то и ночью, и внимательно слушаем веселые или грустные композиции, которые Богомил на своем кларнете исполняет так (во всяком случае, как нам кажется), что бурьян Пустоты тут же вянет.

В зависимости от того, с чьей кожей и как интенсивно эти мелодии соприкоснулись, они потрясают или, наоборот, нежно убаюкивают. Но особенно сильное впечатление на всех нас производит Богомилова манера игры на инструменте из мистического эбенового дерева. После каждых нескольких тонов кларнетист должен вдохнуть воздуха, чтобы продолжать играть. Вдох, естественно, должен быть тихим и быстрым, а пауза — не слишком длинной. Наверное потому, из-за желания сократить ее, она и становится похожей на всхлип.

Когда играет Богомил, описанный шум вовсе не так уж незаметен. Он напоминает вздохи человека, охваченного отчаянием. Кажется, будто он приносит какую-то огромную жертву, необходимую для того, чтобы музыка могла продолжаться. Кажется, что это буквально последний вдох, доставшийся невероятно мучительно и потом великодушно подаренный изящному телу кларнета.

Но достаточно просто оглянуться вокруг, чтобы увидеть, что страдания Богомила не остаются безрезультатными, в них есть смысл. Так же как Молчаливая Татьяна своим пением приводила в порядок небесные пути, Богомил с помощью кларнета делал более красивым окружающее его пространство. И без того музыкальные объекты (морской сундук с элементарной Легкостью, Сашины глаза, пуговицы Драгора, сделанные из цветков, Лунные рыбки…) становились абсолютно музыкальными, а те объекты, которые по своей природе таковыми не были (морской сундук с элементарной Тяжестью, угрожающие письма, Этина тень…), демонстрировали признаки добровольного намерения расстаться со всем зловещим в них.

Закончив украшение гостиной, Богомил выходил во двор, а ночью продолжал это важное дело на улицах Предместья. Он шагал от перекрестка до перекрестка и играл так, как будто расшифровал старейшую нотную запись, запись настолько старую, что даже нельзя было сказать, относится ли она к эпохе мифа или к эпохе истории. То, что он делает доброе дело, подтверждает само небо — оно благословляет его труд дождем. Музыка под сочными каплями зреет, мелодии бурлят, звук пахнет полем, поросшим молодой травой. Усталый, до нитки промокший, с кларнетом под мышкой, Богомил возвращается лишь под утро. Прежде чем лечь, он со второго этажа дома без крыши еще раз осматривает окрестности: теперь в некоторых местах серые стены лабиринта Предместья не видны — может, их даже больше уже и нет.

АНАТОМИКА II

В отдельных ситуациях (промокая под дождем, ныряя, слушая музыку, занимаясь любовью или терпя боль) человек чаще всего чувствует только своей кожей. Разумеется, с давних пор хорошо известно, что кожа может быть тонкой — как прозрачное утро, средней толщины — похожей на спокойные сумерки, и толстой — вроде облачной ночи. От этого зависит и степень чувствительности человека. В то время как первых может свалить с ног даже снежинка, вторым нипочем целый град метеоров. Однако первые знают, что такое движение бабочки, лунный свет или страсть прикосновения, а для вторых это остается, как ни грустно, тайной.

УГРОЖАЮЩИЕ ПИСЬМА

С тех пор как крышей нашего дома стало небо, самый частый гость у нас почтальон Спиридон. Он приходил любоваться голубой конструкцией, вместе с нами наблюдал за рассадой музыки, разглядывал Лунных рыбок или же соревновался в знании географии с тетей Деспиной, которая всегда как бы случайно оказывалась в Северном зеркале, когда он как бы случайно заходил к нам как раз в тот момент, когда она как бы случайно оказывалась в Северном зеркале, а он как бы случайно к нам заходил, и так далее.

Но сказать по правде, Спиридон часто приходил и для того, чтобы передать нам многочисленные письма тех, кто требовал от нас вернуть на дом старую крышу. Сначала нас убеждали, потом от нас требовали, и в конце концов эти анонимные письма переросли в прямые угрозы, так что Саша разумно предложила вскрывать неподписанные конверты только в солнечные дни, когда наблюдение за природой не оставляет нам времени на чтение.

Мудростью славились строители древней Атлантиды, находившейся за Геркулесовыми столбами. Зная, что каждому городу грозит опасность превращения в лабиринт, в котором будут исчезать люди, они свои многочисленные поселения привели в порядок с помощью песен. В течение долгих лет вдоль улиц, на перекрестках и на площадях по всей Атлантиде музыканты оставляли зерна музыки. Только музыку нельзя завязать в узел, а дороги, обсаженные песнями, никогда не превратятся в бездорожье. Эту премудрость знала Атлантида, и оттого невозможно понять, что заставило ее о ней забыть. Мелодии затихли и совсем увяли, а города превратились в поросшие травой лабиринты и погибли под тяжестью тишины. Ищущие их знают, что они находятся там, за Геркулесовыми столбами, под вздымающимися немыми волнами. Пусть не забудет тот, кто воздвигает новые города на земле, что, если не посеять семена музыки, стены разбухнут и изовьются лабиринтами нижнего мира.

Иллюстрация 21. Теохарес из Атлантиды, «Расцвет и падение Атлантиды», частично восстановленная нотная запись с глиняной таблички, найденной в Угарите II (Рас Шамра, Сирия), 10x15 см, около 2000 года до нашей эры, Собрание Государственной музыкальной консерватории, Берлин.

ТВОРЧЕСКОЕ УДОВЛЕТВОРЕНИЕ

Боже! Как же мы перепугались, когда перед нами прошествовал Подковник с двумя бумажными сумками, до отказа набитыми кусками мыла в пестрых обертках. Serpentiana в руках Драгора закрылась сама собой, Богомил подавился кусочком абрикоса из наливки (это его любимый десерт), Сашин талисман зловеще зарокотал, как будто он состоял из одних только ингредиентов грозы, у Андрея прервалась нить сюжета сочиняемой им сказки, а Таня замолчала так гранитно, что стали слышны даже непроизнесенные вопросы. Что же случилось? Не сошел ли он с ума? Откуда вдруг столь неожиданная чистоплотность?

Однако мы так и остались при своем любопытстве — без единого слова объяснения Подковник удалился в свою комнату. Вскоре оттуда по всему дому пополз тяжелый запах сирени.

— Может, он купается? — подумала вслух Эстер.

— Что, без воды? — спросили мы в один голос.

— Почему бы и нет, уж от него-то чего угодно можно ждать, — тут же ответили мы сами себе в один голос, повскакали со своих мест, подошли к дверям комнаты Подковника и осторожно постучали.

Никто не отвечал, мы постучали снова, и наконец Подковник (с сухими волосами, в сухой одежде и совсем не намыленный) открыл дверь, беспощадно выпустив на нас целое облако запахов.

— Что такое, что вы здесь столпились?! — спросил он враждебно.

— Ничего, ничего, — Эстер попыталась сделать вид, что ничего не произошло, стараясь заглянуть через его плечо в таинственную глубину комнаты. — Ничего, просто хотели узнать, как у тебя дела.

Нисколько не растроганный нашим вниманием, Подковник сделал шаг назад и, прежде чем у нас под носом захлопнуть дверь, рявкнул:

— Я занят ваянием! Прошу вас оставить меня в покое!

На свои места мы вернулись притихшими. Испуганное выражение на всех лицах говорило о том, что мысли наши занимает одно и то же. Как мы сможем пережить новый припадок увлечения искусством? А главное — как выдержать все эти запахи?

Действительно, назавтра весь дом (подвал, первый этаж, второй этаж, крыша, которой нет, и сами небеса) пропитывается ароматами разных сортов мыла. Из комнаты скульптора доносятся нежные звуки поскребывания, потирания, постругивания… Время от времени Подковник выходит на свежий воздух, наверное, чтобы придать новый импульс творческому процессу. По утрам он отправляется в магазин за новым материалом. Так проходят четыре дня интенсивного труда маэстро и наших стараний нейтрализовать немыслимый букет запахов. Для этого мы порезали пополам всю нашу айву, лежащую на шкафах, и постоянно в огромных количествах завариваем чай из ромашки.

А на пятый день, когда половинки айвы уже превратились в четвертинки, а от запасов ромашки осталось всего каких-нибудь две ложки, Саша сообщила Подковнику, что в ванной кончилось мыло, причем как раз в тот момент, когда его не было дома, и она для того, чтобы умыться, воспользовалась одной из фигурок.

— Что?! — не поверил он своим ушам. — Что ты сказала?!

— Я сказала, что мне надо было умыться и я взяла розового льва, — спокойно повторила Саша.

— Льва?! Чтобы умыться?! — От гнева Подковник отяжелел, как набрякшая губка в мыльной воде.

Но Саша нисколько не смутилась. Напротив, сердитым шагом она сходила в ванную и принесла кусочек розового мыла.

— Забирай, жадина! — убийственно кратко сказала она.

Лев на ее ладони, вымытый и принявший более плавные очертания, похож на мышь. Подковник тайно влюблен в Сашу, и тепло его любви потихоньку начинает растапливать гнев. Скользя взглядом по ее мягкой коже, он начинает чувствовать определенное удовлетворение от того, что его скульптура послужила такой цели. С каждой секундой глаза его становятся все более мирными, и в конце концов в них появляются даже какие-то трогательные переливы.

— Ничего, оставь его себе, — говорит он примирительным тоном. — Я тебе еще дам и белого слона. Да вообще-то, берите кому что нравится.

Так что дело закончилось вполне благополучно. К влюбленным взглядам Подковник добавил в свой арсенал и особое, любовное вдыхание запахов, сопровождающееся угадыванием того, какой фигуркой Саша пользовалась, принимая в очередной раз ванну или душ. Все остальное время он посвятил работе над эссе с длинным и довольно напыщенным названием «Характерные особенности нового предпринимательского искусства, с примерами и доказательствами его возвышеннейших достоинств».

Покончено с эксгибиционистским искусством. Пришел конец его примитивным попыткам навязать себя вниманию публики в тщетной надежде пробудить хоть какие-нибудь, пусть даже самые скромные, эмоции. Покончено с этой постыдной и недостойной потребностью обнажаться перед чужими глазами и чужими сердцами. Грядет новая эпоха! Воцарятся новые отношения! На сцену вступит новое искусство — искусство вуайеризма! Произведения искусства будут рассматривать публику. Они, подобно вирусам, беспрепятственно проникнут во все доступные им места через поры и слабо защищенные участки. Теперь публика станет объектом, выставленным для обозрения. Слова литературы будут следить за человеческими душами, а музыка расставит сети, в которых запутаются чувства. Картины в головах посетителей галерей будут рождать новые картины. Произведения искусства будут любить, наказывать, насиловать, загонять в глубины или возносить на высоты человеческие тела и души с такой легкостью, будто они не тяжелее птичьего пуха. Человеческому роду не остается ничего другого, кроме как подписать капитуляцию перед искусством, которое тысячи лет собирало силы для совершения этого переворота. В противном случае его настигнет грозная судьба — окончательная и бесповоротная Пустота.

Иллюстрация 22. Подковник, «Характерные особенности нового предпринимательского искусства, с примерами и доказательствами его возвышеннейших достоинств», факсимиле части заключительной главы, графитовый карандаш на бумаге, 20x10 см, 1991 год, собственность автора.

ОПЕРАЦИЯ «ХАРТМАН»

После долгих обсуждений и оценки, как из близкой, так и из далекой перспективы, многих предложений мы наконец решили, каким образом потратить деньги, полученные от продажи части бриллиантов, которые мы собрали с персикового дерева. А так как любую медлительность всегда догоняет какая-нибудь быстрота, то относительно человека, подходящего для осуществления нашей идеи, слишком долго раздумывать не пришлось. Предложение почтальона Спиридона о том, чтобы им стал известный нам Арон Хартман, поддержали все единодушно. Биография этого господина была блестящей. До недавнего времени и сам служащий почты, коллега Спиридона, Арон Хартман в начале прошлого года был уволен из-за того, что вскрывал чужие письма с печальным содержанием и подменял их веселыми. Доводы защиты, в которых особо подчеркивалось, как много радости принесли действия Хартмана, в расчет приняты не были. Те, чьи сердца слушаются того, что продиктует им рука, объявили господина Хартмана виновным в том, что он позволил своей руке послушаться голоса сердца.

В том, что мы не ошиблись, нас убедила первая же встреча. Страстный и вечный поклонник всех видов любви, господин Хартман внимательно глянул на нашу идею, взял ее под мышку, прогулялся с ней по двору и, вернувшись в гостиную, торжественным тоном заявил:

— Она весьма привлекательна. Даю слово, что не расстанусь с ней до тех пор, пока не облеку ее в реальность, самую прекрасную реальность, какая и подобает ее гармонично задуманному облику.

И несмотря на то что в знак доверия мы не хотели обязывать господина Хартмана принятием данного нам слова, он взялся за осуществление нашей договоренности столь энергично, словно всей своей жизнью поклялся в верности нам. Он сплел в сеть все свои силы, бесстрашно взял курс в унылую безысходность Града и адрес за адресом начал составлять список одиноких, разведенных, вдовцов, вдов, покинутых детьми родителей, брошенных родителями детей, забытых и других несчастных людей.

Спустя два месяца, когда список фамилий был готов, когда был обследован самый дальний закуток, этот неутомимый человек на деньги, полученные благодаря персиковому деревцу, основал специальную службу, задачей которой было посылать каждому, чье имя значится в списке, в день его рождения самые лучшие пожелания, запрятанные (чтобы дольше сохраняли силу) в букет лекарственных трав, которые глазами собрал один художник-примитивист. Из своего домика, со всех сторон окруженного цветами, судьба которого каким-то чудом разошлась с судьбой всего, что было красиво и потому оказалось разрушено, господин Хартман отечески руководил персоналом своей службы, подобранным на основе тестирования искренности почерка.

Руководствуясь красиво написанными и систематизированными списками адресов, составленными Ароном Хартманом, несколько его служащих ежедневно посылали в унылую безысходность Града сотни букетов, состоявших из поздравлений и трав. И как радостно бились сердца одиноких людей, когда среди лепестков они находили подтверждение того, что кто-то подумал и о них, а наша идея тем самым превращалась в редкую по красоте действительность.

СЛУЖЕБНАЯ ЗАПИСКА

Конфиденциально. Недавно на одном из тех особнячков, которые выделяются своим внешним видом и ухоженностью, появилась небольшая, но не скрывшаяся от моего острого глаза бронзовая табличка с загадочной надписью «Голубые сети». Осторожно наведя справки о том, что скрывается за столь необычным названием, я, во-первых, убедился в оправданности своих подозрений, а во-вторых, раскрыл личность основателя этой организации заговорщиков. Его зовут Арон Хартман, и он известен тем, что его руки слушаются голоса сердца. Этот опасный поклонник всех видов любви, один из тех, кому хотелось бы воплощать в жизнь красивые идеи, на сей раз сплел сеть поздравлений с днем рождения всех одиноких, используя в качестве вспомогательного средства репродукцию картины одного не менее опасного травника и одновременно художника. Не хотелось бы перегружать это сообщение многими ужасающими подробностями, которые стали мне известны в ходе предпринятого расследования, такими, например, как ухоженный домик, якобы благотворительное финансирование, лекарственные растения, искренность почерка и тому подобное… Все это отдельные фрагменты грозящей нам голубизны. Тем не менее кое-что я бы подчеркнул: Арон Хартман уже распространяет свои Голубые сети и на другие города и страны, надеясь на то, что его служба вскоре доберется до некоторых международных организаций, которые насаждают голод, сглаз, саранчу, несправедливость, малярийных комаров, крыс, печаль, болезни и разные другие страдания. Поэтому я надеюсь, что в ответ на это письмо последует ваша незамедлительная реакция, которая позволит, пока еще не поздно, разорвать Голубые сети и восстановить добрые старые порядки.

Шалфей, ирис, подорожник, переступень, марьянник, ромашка белая, черника, примула, душица, мелисса, чудо-цвет, амми, ромашка полевая, рябина, яснотка, крестовник, медуница, зубчатка, пион, лютик, сумах, белена, клевер, шафран, росянка, колокольчик, дурман, репейник, молочай, тысячелистник, барвинок, льнянка, вьюнок, базилик, чернокорень, мак, фиалка, щавель, мать-и-мачеха, осот, повой, пикульник, чертополох, чернушка, марена, очанка, дуб, зверобой, цикорий, ландыш, дурнишник, пупавка, василек, заячья капуста, пижма, бирючина, белладонна, иглица, мята, мальва, дремлик, крапива, бодяк, лаванда, чина, кипрей, хохлатка, дубравник, паслен, ракитник, могильник, нарцисс, одуванчик, водосбор, жасмин, валериана, лядвенец, красавка, анютины глазки, безвременник, хвощ, молодильник, любка, наперстянка, гранат, золототысячник, горечавка, можжевельник, полевой мак, горицвет, настурция, петров крест, купена, лунник, повилика, очный цвет, розмарин, ясенец, медуница, воронец, чистотел, дымянка, земляника, сирень, бересклет, мыльнянка, ноготок, марь, куколь, копытень, плаун, аир, смолевка, спаржа, волчий аконит, зубянка, брусника, перуника, вербейник, погремок, разрыв-трава, остролист, пузырник, хрустальная трава, бузина, вербена, вероника, тмин, любисток и живучка.

Иллюстрация 23. Видан Ковачевич изселаТравице, «Букет», масло на стекле, 120x110 см, 1978 год, Галерея художников-самоучек, Светозарево.

СНЫ I

Это была одна из тех ночей, по горло погруженных во тьму, когда мелководье превращается в водную бездну и пускаться в путь становится опасно, а еще опаснее переправляться с одного берега на другой. Одна из тех ночей, когда необыкновенно активны призраки, кикиморы, упыри, лешие, оборотни, нехристи, вурдалаки, трехголовые чудища, колдуны, водяные, чертенята, домовые, ведьмы и всякая другая нечисть и поэтому не следует делать вообще ни шага. Но зато в такие ночи (чтобы успокоить волнение души) к человеку приходят длинные и разветвленные сны, и в этих снах можно забраться так далеко, куда тело не доберется никогда:

Эстер — Пока киномеханик меняет пленку

Дверь зала кинотеатра неожиданно распахнулась, и в волне легкого воздуха желтые лампы, освещавшие помещение, казалось, разгорелись сильнее. Дорожка из кадров скрутилась и исчезла. Сеанс прервался. По залу пронесся легкий шум. Зрители завертели головами, послышались отдельные реплики. Некоторые даже тихо вскрикивали. Кое-кто привстал. Послышались аплодисменты. По проходу между рядами шел он — Аугусто.

— Простите, вы Эстер? — спрашивал он, поворачиваясь то налево, то направо и расточая улыбки.

Сердце забилось у меня, как у усталой птицы. Вдох комком застрял в груди, так что мне стало трудно дышать. Боже, он ищет меня, пронеслось в голове. Неужели это возможно? Неужели просто так, как во сне, безо всякого предупреждения?

— Извините, вы Эстер? — спросил он меня. Блеклые светильники зала отбрасывали на его лицо мягкие тени. Он был таким же прекрасным, как и на экране, улыбающимся, с чувственными губами.

Я хотела закричать: да! да! — но пересохшее горло не издавало ни звука. Хотела подтвердить это кивком головы, но шея словно окостенела. Хотела поднять к нему руки, но кто-то привязал к ним два тяжелых металлических шара. Хотела встать, но неведомая мне сила крепко держала меня за ноги.

— Барышня, не вы ли Эстер? — спросил Аугусто девушку, сидевшую в следующем ряду. Она отрицательно замотала головой, и он двинулся дальше. А потом и дальше. И еще дальше.

— Посмотреть бы на эту счастливицу! — восхищенно прошептала толстушка, сидевшая рядом, со мной.

Боковое освещение в зале неожиданно увяло. Зрители, довольные тем, что увидели великого артиста Аугусто, снова заговорили, но, когда от кинопроектора через весь зал опять пролегла светлая дорожка, замолкли. Побелка на стенах продолжала понемногу отслаиваться, монотонно потрескивая, а может быть, это зрители тихо зашагали по световой дорожке, протянувшейся над их головами.

Молчаливая Татьяна — Каменоломня песен

После долгой и утомительной дороги, проходившей по живописным окрестностям, обрамленным густыми лесами, дороги, пересекаемой прозрачными ручьями и осененной небесной далью, я добралась до каменоломни песен. Обеими руками, пальцами, израненными в предыдущих снах, я расширяю трещины, образовавшиеся в склоне горы, и в мешок из лунного света собираю куски камней. Этот тяжкий груз будет постепенно уменьшаться в течение следующих дней — тогда, когда я буду петь свои песни.

Саша — Визит

В жилище Подковника я попадаю по коридору с воздушными стенками. На первом перекрестке нужно повернуть налево, потом немного попетлять, а после этого все время прямо — пока не попадешь на поляну, заросшую корявыми кустами и пожелтевшей травой. Подковника я застала врасплох. Похоже, он и не надеялся на мой приход.

— Прости, я не успел украсить сад, — говорит он и опускает на землю рядом с собой коробку с разноцветными ленточками, которые он минуту назад привязывал к кустам.

Я смотрю на него молча. Он такого же роста, как всегда. Два пестрых бантика смешно торчат на кусте возле него. И что же, это все? Неужели это и есть тот самый сон, в который он меня так упорно приглашал?

— Гораздо лучше выглядит, если украсить… — бормочет он запинаясь. — Вообще-то трава здесь значительно гуще. А кусты очень даже хорошие…

Я молчу. Не знаю, что бы ему сказать. Подковник через силу, уголками рта пытается изобразить улыбку. Но даже это ему не удается. Глаза его затуманиваются, как запотевшие стекла.

— Да-да! — больным голосом восклицает он. — Такова истина! Завет моего рода — это или апокриф, или его вообще не существует. Заблуждение! Чья-то неудачная шутка, гнусная фальсификация… Я остался таким, каким и был, такого же роста. Теперь и ты это знаешь!

— Тсс! — шепчу я, подходя к нему ближе.

Заглядываю в коробку. Там еще много всяких украшений. Вынимаю бумажный китайский фонарик и подвешиваю его на ветку. Потом поправляю один полуразвязавшийся бантик.

Подковник смотрит на меня с благодарностью. Нагибается и осторожно, кончиками пальцев распрямляет поникшую траву.



Страница сформирована за 0.82 сек
SQL запросов: 169