УПП

Цитата момента



Никогда не лишайте себя радости. Никогда!
Если, конечно, этого хотите.

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Скорее всего вынашивать и рожать ребенка женщины рано или поздно перестанут. Просто потому, что ходить с пузом и блевать от токсикоза неудобно. Некомфортно. Мешает профессиональной самореализации. И, стало быть, это будет преодолено, как преодолевается человечеством любая некомфортность. Вы заметили, что в последние годы даже настенные выключатели, которые раньше ставили на уровне плеча, теперь стали делать на уровне пояса? Это чтобы, включая свет, руку лишний раз не поднимать…

Александр Никонов. «Апгрейд обезьяны»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/d3354/
Мещера

Зима

Начинает холодать. Перерыв наши чемоданы, мы надеваем все, что там есть теплого: по нескольку свитеров и по нескольку пар штанов. Но надеть вторые ботинки поверх наших сношенных до дыр ботинок мы, конечно, не можем. Да и нет у нас других ботинок. Перчаток тоже нет, нет и шапок. Руки и ноги у нас в цыпках от холода.

Небо теперь серое, улицы пусты, речка замерзла, а лес засыпан снегом. Мы больше не можем никуда ходить. Скоро мы останемся без дров. К Мы говорим бабушке:

— Нам нужны две пары резиновых сапог.

Она отвечает:

— Еще чего вам нужно? Где я, по-вашему, деньги возьму?

— Бабушка, у нас дрова кончаются.

— Значит, экономить их надо.

Мы больше не выходим из дома. Мы делаем разные свои упражнения, вырезаем из дерева ложки и хлебные доски, учимся до позднего вечера. Бабушка почти не встает с постели. Она даже на кухню почти не выходит. Нам никто не мешает.

Едим мы плохо. Не осталось ни овощей, ни фруктов, куры больше не несутся. Каждый день бабушка приносит из погреба немного сушеных бобов и несколько картофелин — хотя погреб забит копченым мясом, колбасой и банками варенья.

Иногда приходит почтальон. Он звонит в велосипедный звонок, и бабушка выходит из дома. Почтальон мусолит карандаш, пишет что-то на бумажке и передает бумажку бабушке, которая ставит на ней крестик. Тогда почтальон дает ей какие-то деньги, пакет или письмо и, насвистывая, едет обратно.

Бабушка запирается с посылкой или деньгами в своей комнате. Письма она кидает в печку.

Мы спрашиваем ее:

— Бабушка, почему вы выкидываете письма не читая?

Она отвечает:

— Я читать не умею. В школу я не ходила, всю жизнь только и знала, что работала. Я-то не то что вы, не балованная.

— Мы могли бы читать вам вслух.

— Никто не должен читать мои письма.

Мы спрашиваем:

— Кто посылает вам посылки, деньги и письма?

Она не отвечает.

На другой день, когда она спускается в погреб, мы обыскиваем ее комнату. Под кроватью лежит посылка — ящик вскрыт, в нем свитера, шарфы, шапки и перчатки. Мы ничего не говорим бабушке, чтобы она не узнала, что у нас есть ключ от ее комнаты.

После ужина мы ждем. Бабушка прикладывается к своей бутылке с водкой, а потом, пошатываясь, идет в спальню и открывает дверь ключом, который висит у нее на поясе. Мы проскакиваем в комнату за ней и толкаем бабушку в спину. Она падает на кровать, а мы делаем вид, что ищем что-то, и находим посылку.

Мы говорим:

— Бабушка, это нехорошо. Мы мерзнем, у нас нет теплых вещей, мы не можем выйти из дому, а вы хотите продать все, что мама связала для нас и прислала нам.

Бабушка не отвечает, только плачет.

Мы говорим ей:

— Это мама посылает вам деньги и пишет письма.

Бабушка говорит:

— Не мне она пишет. Она отлично знает, что я неграмотная. Вы тут живете, вот она и пишет. Да только не нужны мне ее письма! Ничего мне от нее не нужно!

Почтальон

Теперь мы караулим почтальона у калитки. Почтальон — старик. Он носит фуражку и ездит на велосипеде с двумя кожаными сумками на багажнике.

Когда он приезжает, мы не даем ему позвонить — мы мигом отвинчиваем звонок, чуть только он останавливается.

Он спрашивает:

— Где ваша бабушка?

Мы говорим:

— Это не важно. Отдайте нам то, что привезли.

Он говорит:

— Ничего нет.

Он хочет уехать, но мы толкаем его и валим в снег. Велосипед падает на него сверху, почтальон ругается.

Мы обыскиваем его сумки и находим письмо и бланк почтового перевода. Мы забираем письмо к говорим:

— Отдайте нам деньги.

Он говорит:

— Нет. Эти адресовано вашей бабушке.

Мы говорим:

— Но это для нас. Это послала нам мама. Если вы не отдадите деньги, мы не дадим вам встать и вы будете лежать, пока не замерзнете насмерть.

Он говорит:

— Ладно, ладно. Помогите встать — мне ногу велосипедом прижало.

Мы поднимаем велосипед и помогаем подняться почтальону. Он очень худой и совсем легкий. Он достает из кармана деньги и дает нам.

Мы спрашиваем:

— Подпись вам нужна? Или крестик?

Он говорит:

— Крестик сойдет. Один крестик ничуть не хуже другого.

И добавляет:

— Вы, в общем, правы, что защищаетесь. Всякий знает, что за штука ваша бабка. Скареднее ее нигде не сыщешь. Так, значит, матушка вам все это посылает, да? Она у вас ничего. Я ее еще девчонкой помню. Она правильно сделала, что уехала, — тут бы кто ее замуж взял? Со всеми этими слухами…

Мы спрашиваем:

— Какими слухами?

— Да что она муженька своего отравила. Я имею в виду — бабка ваша своего мужа. Да это старая история. Ее за то Ведьмой и прозвали.

Мы говорим:

— Мы не хотим, чтобы кто-нибудь говорил гадости про бабушку.

Почтальон разворачивает велосипед и говорит:

— Ну, как хотите. Но вам надо об этом знать.

Мы говорим:

— Мы и раньше знали. А вы теперь отдавайте всю почту нам. Иначе мы вас убьем. Вам ясно?

Почтальон говорит:

— С вас станется. Да черт с вами, получите вы свою почту, мне-то все равно. А уж на Ведьму мне вообще наплевать.

Он уходит, толкая велосипед. Он хромает, чтобы показать, как мы его сильно покалечили.

На следующий день мы, тепло одевшись, идем в город купить себе резиновые сапоги на присланные мамой деньги. Ее письмо мы несем под рубашкой по очереди.

Сапожник

Сапожник живет и работает в подвале дома возле железнодорожной станции. Комната очень большая. В одном углу стоит кровать, в другом — кухонная плита и стол. Мастерская устроена под окном, которое выходит на улицу на уровне мостовой. Сапожник, окруженный обувью и инструментами, сидит на низкой табуретке. Он смотрит на нас поверх очко; смотрит на наши изношенные и потрескавшиеся ботинки из когда-то хорошей лакированной кожи.

Мы говорим:

— Доброе утро. Мы бы хотели приобрести теплые непромокаемые сапоги. Вы такие продаете? Деньги у нас есть.

Он отвечает:

— Да сапоги-то у меня есть. Но те, что с подкладкой, теплые, очень дорого стоят.

Мы говорим:

— Нам абсолютно необходимы такие сапоги. У нас мерзнут ноги. Мы выкладываем все свои деньги на прилавок.

Сапожник говорит:

— Тут только на одну пару наберется. Ну, да вам одной пары хватит. Размер у вас одинаковый. Будете носить их по очереди.

— Это невозможно. Мы друг без друга никогда не ходим. Мы всегда вместе.

Сапожник говорит:

— Так скажите, чтоб родители вам еще денег дали.

— У нас нет родителей. Мы живем с бабушкой, которую тут называют Ведьмой. Она не даст нам денег.

Сапожник говорит:

— Ведьма — ваша бабушка? Бедные мальчики! И вы пришли сюда от самого ее дома в этих ботинках!..

— Да. У нас есть только эти ботинки. А чтобы пережить зиму, нам нужна хорошая обувь. Нам надо ходить в лес за дровами, надо расчищать снег во дворе. Поэтому нам абсолютно необходимы…

— Две пары теплых непромокаемых сапог? Сапожник смеется и дает нам две пары сапог:

— Примерьте-ка.

Мы надеваем сапоги, они нам точно впору.

Мы говорим:

— Мы берем их. За вторую пару мы заплатим вам весной, когда сможем продавать рыбу и яйца. Или, если хотите, мы наносим вам дров.

Сапожник отдает нам наши деньги:

— Вот, возьмите эти ваши деньги, они мне ни к чему. Купите себе лучше теплые носки. А сапоги я вам так дам, потому что они таки вам абсолютно необходимы.

Мы говорим:

— Мы не хотим брать подарки.

— Это почему же?

— Потому что мы не хотим говорить «спасибо».

— Так а кто вас заставляет? Берите свои сапоги и ступайте себе. Нет! Постойте! Возьмите вот еще тапочки, и эти вот сандалии на лето, да и эти башмаки тоже — они очень крепкие. Берите все, что нравится!

Мы спрашиваем:

— Но почему вы дарите нам все это?

— Потому что мне все это уже не нужно. Я скоро уезжаю.

Мы спрашиваем:

— Куда вы уезжаете?

— Кто знает? Увезут меня да и убьют…

Мы спрашиваем:

— Кто хочет вас убить и за что?

Он говорит:

— Не задавайте глупых вопросов, мальчики. Убирайтесь.

Мы берем ботинки, тапочки и сандалии. Сапоги уже на нас. Мы останавливаемся на пороге и говорим:

— Надеемся, они все-таки не увезут вас. Или если и увезут, то, может, не убьют. До свидания, сударь, и — спасибо. Спасибо вам большое.

Когда мы приходим домой, бабушка спрашивает:

— Где вы это украли, висельники?

— Мы не крали. Это подарок. Не все такие жадные, как вы, бабушка.

Кража

Теперь, когда у нас есть теплая одежда и обувь, мы снова можем выходить на улицу. Мы катаемся по льду на речке, ходим за дровами. Мы берем в лес топор и пилу. Собирать валежник и хворост больше нельзя — слишком много снега на земле. Мы залезаем на деревья, спиливаем мертвые ветви и на земле рубим их топором. За работой совсем не холодно — мы даже потеем. Поэтому мы снимаем перчатки и кладем их в карман, чтобы не снашивались слишком быстро.

Однажды, возвращаясь с двумя вязанками дров, мы делаем крюк, чтобы навестить Заячью Губу.

Снег перед крыльцом не расчищен, и следов на нем нет. Труба не дымится.

Мы стучим в дверь, никто не отвечает. Мы толкаем дверь и заходим. Вначале мы ничего не видим — в доме слишком темно, но вскоре наши глаза привыкают к темноте.

Единственная комната служит и кухней, и спальней. В самом темном углу стоят кровать. Мы подходим к кровати и зовем. Кто-то шевелится под одеялом и грудой тряпья, и появляется голова Заячьей Губы.

Мы спрашиваем:

— Твоя мама дома?

Она говорит:

— Да.

— Она умерла?

— Я не знаю.

Мы кладем дрова на пол и растапливаем печку, потому что в доме так же холодно, как и на улице. Потом мы идем в бабушкин дом и берем картошки и сушеных бобов из погреба. Мы доим козу и приносим все это в дом соседки. Мы греем молоко, растапливаем в кастрюле снег и ставим вариться бобы, а картошку запекаем в печке.

Заячья Губа встает с постели и садится у огня.

Оказывается, соседка не умерла. Мы вливаем ей в рот немного горячего молока. Мы говорим Заячьей Губе:

— Когда будет готово, поешь и покорми свою маму. Мы еще придем.

На деньги, которые сапожник вернул нам, мы купили несколько пар носков, но мы потратили не все деньги. Теперь мы идем к бакалейщику и покупаем немного муки, а также берем немного сахара и соли тайком, без денег. Мы идем к мяснику, покупаем маленький кусок копченого сала, а также берем большую колбасу и не платим за нее. Со всем этим мы возвращаемся в дом Заячьей Губы. Они с матерью уже съели все, что мы принесли. Мать все еще в постели, а Заячья Губа моет кастрюлю и миски. Мы говорим ей:

— Мы будем каждый день приносить вам вязанку дров, а также немного картошки и бобов. Но на все остальное вам нужны деньги. У нас денег больше нет, а без денег в лавку идти нельзя. Если хочешь что-то украсть, надо что-то и купить.

Она говорит:

— С ума сойти, какие вы умные. Вы говорите правильно. Только меня в лавки равно и не пускают… Но я никогда не думала, что вы способны на воровство.

Мы говорим:

— Почему бы и нет? Это можно считать нашим упражнением в ловкости. Но нам необходимо сколько-нибудь денег. Абсолютно необходимо.

Она некоторое время раздумывает и говорит:

— Пойдите к приходскому священнику, попросите у него. Он давал мне иногда деньги за то, что я показывала ему свою щелку.

— Он что, просил тебя об этом?

— Да. И еще он иногда совал туда палец. А потом давал мне деньги, чтобы я никому не рассказывала. Так вы скажите ему, что вам нужны деньги для Заячьей Губы и ее матери.

Шантаж

Мы идем к приходскому священнику. Он живет в большом доме около церкви. Мы дергаем за шнурок звонка. Дверь открывает старая женщина:

— Чего вам надо?

— Мы хотим видеть священника.

— Зачем?

— Люди умирают.

Старая женщина проводит нас в переднюю и стучит в дверь.

— Святой отец, — зовет она, — тут пришли насчет соборования!

Из-за двери отвечает голос:

— Иду, иду! Скажите им обождать!

Мы ждем несколько минут. Из комнаты выходит высокий худой человек со строгим лицом. Он одет во что-то вроде белого с золотом плаща поверх темной одежды. Он спрашивает:

— Где умирающий? Кто вас ко мне послал?

— Заячья Губа и ее мать.

Он говорит:

— Мне нужны настоящие имена этих людей.

— Мы не знаем, как их зовут. Это слепая и глухая женщина с дочерью, они живут в последнем доме на краю Городка. Они умирают от голода и холода.

Священник говорит:

— Хотя мне ничего не известно об этих людях, я готов дать им последнее помазание. Пойдемте, вы покажете дорогу.

Мы говорим:

— Им еще не нужно последнее помазание. Им нужно немного денег. Мы принесли им дров, немного картошки и сушеных бобов, но больше мы ничего не можем им дать. Заячья Губа послала нас к вам. Вы раньше давали иногда ей немного денег.

Священник говорит:

— Возможно, возможно. Я многим беднякам давал денег. Но не могу же я всех их помнить… Вот, держите!

Он роется в карманах под своей накидкой и дает нам немного денег. Мы берем их и говорим:

— Это немного. Это слишком мало. Этого не хватит даже на одну буханку хлеба.

Он говорит:

— Мне очень жаль, но бедняков слишком много. А прихожане почти перестали жертвовать храму. Всем сейчас трудно. Ступайте, Господь вас благослови!

Мы говорим:

— Мы согласны взять эти деньги сейчас, но завтра нам придется прийти снова.

— Что? Что это значит? Завтра? Я вас не впущу. Убирайтесь немедленно!

— Завтра мы будем звонить, пока вы не откроете. Мы будем стучать в окна, колотить в дверь ногами и всем расскажем, что вы делали с Заячьей Губой.

— Я ничего не делал с Заячьей Губой… Я даже не знаю, кто это такая. Она все выдумывает. Кто примет всерьез россказни сумасшедшего ребенка, дурочки! Вам никто не поверит. Все, что вы говорите, — неправда!

Мы говорим:

— Не важно, правда это или нет. Важно, что это скандал. Люди любят скандалы…

Священник садится на стул и утирает лицо платком.

— Это ужасно. Вы понимаете хоть, как называется то, что вы делаете?

— Да, сударь. Это шантаж.

— В ваши годы… Как это прискорбно!

— Да, сударь, прискорбно, что нам пришлось прибегнуть к этому. Но Заячьей Губе и ее матери абсолютно необходимы деньги.

Священник встает, стаскивает свою бело-золотую накидку и говорит:

— Это испытание, ниспосланное Господом. Надо смириться… Сколько вам надо? Я ведь не слишком богат, правда.

— Вдесятеро больше того, что вы нам сейчас дали. Раз в неделю. Мы не просим у вас невозможного.

Он вытаскивает из кармана деньги и дает нам:

— Приходите по субботам. Только не думайте, что я поддался на ваш шантаж. Я делаю это единственно из милосердия.

Мы говорим:

— Конечно, святой отец. Мы от вас ничего другого и не ждали.

Обвинения

Однажды вечером денщик заходит к нам на кухню. Мы не видели его довольно давно. Он говорит:

— Вы идти помогать разгружать машину. Мы обуваемся и выходим наружу — там, у калитки, стоит легковой вездеход, джип. Денщик дает нам ящики и картонные коробки, а мы носим их в комнату офицера.

Мы спрашиваем:

— Что, офицер приезжает сегодня? Мы еще так и не видели его.

Денщик говорит:

— Офицер нет приезжать здесь зима. Может, никогда. Он не есть счастливый в любви. Может, потом найти другой. Вы забывать, не слушать — такая история не есть для вы. Вы приносить теперь дерево для печка, греть комната. Мы приносим дрова, растапливаем маленькую железную печку. Денщик отбывает коробки и ящики и ставит на стол бутылки с вином, бренди, пивом и разную еду — колбасу, мясные и овощные консервы, рис, печенье, шоколад, сахар и кофе.

Денщик откупоривает бутылку, отпивает и говорит:

— Я греть еда в котелке, на керосинка. Сегодня есть, пить, петь песни с друзья. Мы праздновать победа над врагом. Скоро мы выиграть войну с новый чудо-оружие!

Мы спрашиваем:

— Война скоро кончится?

Он говорит:

— Да, совсем скоро! Зачем вы так смотреть на еда на этом столе? Если вы есть голодный, вы кушать шоколад, печенье, колбаса.

Мы говорим:

— Люди умирают от голода.

— И что? Не надо думать про это. Много людей умирать от голода и еще от разное. Не думать про это. Мы кушать, и мы нет умирать.

Он смеется.

Мы говорим:

— Мы знаем слепую и глухую женщину, которая живет неподалеку отсюда со своей дочерью. Они не переживут эту зиму.

— Это не есть мой вина.

— Нет, это ваша вина. Ваша и вашей страны. Вы принесли нам войну.

— А до войны, тогда как они жить, эта слепая женщина и дочь?

— До войны они жили подаянием. Люди отдавали им старую одежду и обувь, приносили им еду. Сейчас у людей у самих ничего нет. Все бедные или боятся стать бедными. Война сделала их жадными и эгоистичными.

Денщик кричит:

— Не есть мое дело! Мой все равно! Хватит! Молчать!

— Да, вам все равно, а вы едите нашу еду.

— Нет вашу еду! Я брать еду в магазин, в казарма!

— Все, что сейчас на столе, из нашей страны: напитки, консервы, печенье, сахар. Наша страна кормит вашу армию.

Лицо денщика краснеет. Он садится на кровать, кладет голову на руки:

— Вы думать, после война я хотеть еще приезжать в ваш грязный страна? Я много лучше дома! Я жить тихо, делать стулья, столы! Пить вино от моя страна, веселиться с девушки! Здесь все есть недобрые, даже вы, дети! Вы говорить, это есть моя вина. Я могу сделать что? Если я говорить — не хотеть на войну, не идти в ваша страна, меня паф-паф, расстрелять!.. Вы забирать все, все на этот стол. Праздник есть конец. Я есть печальный, вы есть очень недобрый ко мне.

Мы говорим:

— Мы не хотим брать все. Только несколько банок консервов и немного шоколада. Но вы могли бы приносить нам, по крайней мере пока стоит зима, сухое молоко, муку и что-нибудь еще.

Он говорит:

— Это я мочь. Завтра вы идти со мной в дом к слепая женщина. Но потом вы не злой ко мне, добрый. Да?

Мы говорим:

— Да.

Денщик смеется. Приходят его товарищи, а мы уходим. Всю ночь мы слышим, как они поют.

Экономка священника

Как-то утром, уже в конце зимы, мы сидим на кухне с бабушкой. Раз дается стук в дверь, и входит молодая женщина. Она говорит:

— Доброе утро. Я пришла купить картошки для…

Она замолкает и смотрит на нас:

— Господи, до чего хорошенькие!

Она пододвигает табуретку и садится:

— Подойди-ка ко мне! Вот ты!

Мы не двигаемся с места.

— Или ты!

Мы не подходим. Она смеется:

— Да что это вы? Подойдите — вы что, боитесь?

Мы говорим:

— Мы никого не боимся.

Мы подходим к ней, она говорит:

— Силы небесные, какие же вы красавчики! Но до чего грязные!

Бабушка спрашивает:

— Чего вам надобно?

— Картошки для священника. Но отчего вы такие чумазые, мальчики? Вы что, никогда не моетесь?

Бабушка сердито говорит:

— Не ваше дело. Почему старуха не пришла?

Молодая женщина смеется:

— Старуха! Она моложе вас была. Но она вчера умерла. Она была моей тетей. Я теперь вместо нее.

Бабушка говорит:

— Она меня на пять лет была старше. Померла, значит?.. Так сколько вам картошки надо?

— Килограмм десять или больше, если есть. И еще яблок. И еще… что у вас есть? Священник тощий, как кочерга, а в чулане у него хоть шаром покати. Бабушка говорит:

— Осенью думать надо было!

— Не было меня осенью. Я только со вчерашнего дня у него.

Бабушка говорит:

— Учтите, в это время еда недешево стоит — дело-то к концу зимы!

Молодая женщина снова смеется:

— Называйте вашу цену. Выбирать-то нам не из чего! В лавках тоже почти ничего нет.

— Скоро нигде ничего не останется…

Бабушка хихикает и выходит. Мы остаемся с экономкой священника. Она спрашивает:

— Так отчего вы не моетесь?

— У нас нет ни ванны, ни мыла. Негде мыться и нечем.

— А ваша одежда! Ну и тряпье, ну и грязь! У вас что, и надеть больше нечего?

— Есть еще одежда в чемоданах, что под лавкой, но она вся грязная и рваная, Бабушка никогда не стирает.

— Так Ведьма вам бабка? Ну дела!

Бабушка возвращается с двумя мешками:

— За всё десять серебряных монет или одна золотая. Бумажки я не беру. Скоро они ничего стоить не будут.

Экономка спрашивает:

— В мешках-то что?

Бабушка отвечает:

— Еда. Хотите — берите, хотите — нет.

— Беру, беру. Деньги завтра принесу. Может быть, мальчики помогут донести мешки?

— Может, и помогут, коли захотят. Они могут и не захотеть — никого не слушают.

Экономка спрашивает нас:

— Вы ведь поможете мне, правда? Вы возьмете по мешку, а я возьму ваши чемоданы.

Бабушка спрашивает:

— Чемоданы тут при чем?

— Я постираю их вещи. Принесу их завтра, вместе с деньгами. Бабушка хихикает:

— Постирать их вещи! Ну, коли вам делать нечего…

Мы выходим из дому с экономкой и несем мешки к дому священника. У экономки две длинные светлые косы, они мотаются по накинутой на плечи черной шали. Косы у нее до пояса, Она идет, качая бедрами под красной юбкой. Мы видим ее ноги между башмаками и юбкой — чулки у нее черные, на правом петля спустилась.

Купание

Мы приходим в дом священника. Экономка впускает нас через черный ход. Мы кладем мешки в кладовой и идем за экономкой в прачечную. Здесь от стены к стене натянуты веревки для белья, стоят всякие чаны и баки, а также цинковая ванна странной формы — она похожа на глубокое кресло.

Экономка открывает наши чемоданы, замачивает нашу одежду в холодной воде, потом начинает разводить огонь под двумя большими котлами. Она говорит:

— Что вам сразу понадобится надеть, я прямо сейчас постираю. Пока вы моетесь, все и высохнет. А прочее завтра принесу — все равно там еще шить и штопать надо.

Она наливает в ванну горячей воды, потом добавляет холодной.

— Ну, кто первый?

Мы не двигаемся.

Она говорит:

— Ну, кто? Ты или ты? Давайте раздевайтесь!

Мы спрашиваем:

— Вы что, не уйдете, пока мы моемся? Она громко смеется:

— Че-го? Разумеется, не уйду! Я вам еще спину и голову помою. Вы же не станете меня стесняться, а? Я вам, можно считать, в матери гожусь!

Мы по-прежнему не двигаемся. Тогда она начинает раздеваться сама:

— Ну ладно. Тогда я вымоюсь первой. Видите, я-то вас не стесняюсь! Вы ведь еще маленькие.

Она напевает что-то себе под нос, но краснеет, когда видит, что мы разглядываем ее. У нее тугие груди с острыми концами, похожие на воздушные шарики, которые надули не до конца. Кожа у нее очень белая, и на ней много белых волос. Не только между ног и под мышками, но и на животе и бедрах. Она продолжает напевать и намыливается. Потом она смывает пену, выходит из ванны и быстро накидывает купальный халат. Потом она меняет воду в ванне и, повернувшись к нам спиной, берется за стирку. Тогда мы раздеваемся и забираемся в ванну вдвоем — места нам в ванне вполне достаточно.

Через некоторое время она протягивает нам две большие белые простыни:

— Надеюсь, вы хорошенько оттерли всю грязь!

Мы садимся на лавку, завернувшись в простыни,— ждем, пока высохнет наша одежда. Прачечная полна пара, очень тепло. Экономка подходит к нам с ножницами:

— Теперь я вам ногти подстригу. И хватит валять дурака — я вас не съем! Она обрезает нам ногти на руках и ногах. Потом она стрижет нам волосы. Она целует нас в лицо и шею и не переставая говорит:

— О! Какие чудные ножки, такие красивые, такие чистенькие! О! Какие хорошенькие ушки, какая нежная шейка! О! Как бы я хотела, чтобы у меня было два таких милых, красивых сыночка, как вы, два моих милых мальчика! Я бы их ласкала и щекотала, вот так, вот так!

Она гладит и целует нас по всему телу. Она языком щекочет нам шею, подмышки и между ягодиц. Потом она встает перед скамьей на колени и сосет наши члены, которые от этого становятся больше и тверже. Потом она садится между нами, обнимает нас и крепко прижимает к себе:

— Если бы у меня было два таких малыша, я бы им давала пить сладкое молочко — вот так, вот так!

Она прижимает нас к груди, которая теперь вся снаружи, потому что халат распахнулся, и мы сосем розовые концы грудей, которые становятся очень твердыми. Она засовывает руки под халат и трет себя между ног:

— Ах, были бы вы чуток постарше!.. О! Как хорошо играть с вами!..

Она вздыхает, задыхается и потом вдруг застывает неподвижно.

Когда мы уже уходим, она говорит нам:

— Приходите сюда купаться каждую субботу. И приносите грязную одежду. Я хочу, чтобы вы были всегда чистыми.

Мы говорим:

— Мы будем приносить вам дрова за вашу работу. А летом — еще грибы и рыбу.



Страница сформирована за 1.17 сек
SQL запросов: 169