Поступил он на новую службу. И что же ты думала! Он говорит: «Ну, теперь хоть оставь меня в покое!»… То есть как? Я чуть не кончилась. Я чуть не бросила его… но я — человек долга. Как я над ним билась, чтобы его перетащить в просторный дом! И ничего, ни капли радости! Другой бы спасибо сказал, когда его встречают на пороге и говорят: «Вот что, Боб. Обедать нам некогда. Надо идти смотреть дом. За час управимся!» А он! Истинное мучение… К этому времени твой драгоценный Роберт ничем не интересовался, кроме еды.
Ну, притащила я его в новый дом. Да, да, сама знаю! Он был для него великоват, не совсем по средствам. Но я завела приемы! Нет, уж увольте, его друзей я не звала. Я звала нужных людей, для него же и нужных. Тут уж всякому ясно, приходится быть элегантной. Казалось бы, чего ему еще? Но с ним просто сил не было, никаких сил! Постарел, молчит, ворчит… Скажи: зачем он сутулился? Я ему вечно твердила: распрямись! А с гостями? Все я, все я одна. Я ему сотни раз говорила, что он изменился к худшему. Я вышла замуж за живого молодого человека, общительного, даровитого… Да… Я вечно спрашивала: «Что с тобой творится?!» А он вообще не отвечал. Сидит, уставится на меня своими черными глазами (я просто возненавидела черноглазых мужчин) и ненавидит меня, да, теперь я знаю, ненавидит. Вот и вся благодарность. Никаких чувств, ни капли нежности — а он ведь к тому времени вышел в люди! Я ему вечно твердила: «Роберт, ты просто разлагаешься!» К нам ходили молодые люди — я не виновата, что я им интереснее, чем он! — так вот, они просто смеялись над ним, да, смеялись!
Я выполнила свой долг до конца. Я купила дога, чтобы Роберт с ним гулял. Я каждый вечер звала гостей. Я возила его повсюду. Когда все было из рук вон плохо, я даже разрешила ему писать, вреда это уже не принесло бы. Что ж, я виновата, если у него случился этот криз? Моя совесть чиста. Я свой долг выполнила, да мало кто его так выполнял. Теперь ты видишь, почему я не могу…
Нет, постой: вот что, Хильда. Встретиться я с ним не хочу, то есть — встретиться, и все. Но я согласна о нем заботиться. Только вы уж не вмешивайтесь. Впрочем, времени тут много, чего-нибудь, может, и добьюсь… Один он не справится. Ему нужна твердая рука. Я его знаю лучше, чем ты. Что, что? Нет, нет, давай его сюда, слышишь? Мне так плохо! Мне нужно кого-то… э-э… опекать. Я там одна, никто со мной не считается! А Роберта я переделаю! Это просто ужасно, вы все тут торчите, а толку от вас нет! Дайте его мне! Ему вредно жить по своей воле. Это нечестно, это безнравственно. Где мой Роберт?! Какое вы имели право его прятать?! Я вас всех ненавижу! Как же я буду его переделывать, если вы нас разлучили?
И призрачная дама угасла, как слабое пламя свечи. Секунду-другую в воздухе стоял неприятный запах, потом не осталось ничего.
Небычайно тяжелой была встреча между еще одной призрачной дамой и светлым духом который, по-видимости, приходился ей братом на земле. Мы застали их, когда они только что увиделись — Дама говорила с явным огорчением:
— Ах, это ты, Реджинальд!
— Да, это я, — сказал Дух, — я знаю, что ты не меня ждала, но ты обрадуйся и мне… Хоть ненадолго.
— Я думала, меня Майкл встретит, — сказала Дама и резко спросила: — Он хоть здесь?
— Он там, — отвечал Дух, — Далеко в горах.
— Почему он меня не встретил? Ему не сообщили?
— Сестричка, ты не волнуйся… Он бы тебя не увидел и не услышал. Но скоро ты изменишься…
— Если ты меня видишь, почему мой собственный сын не увидит?
— Понимаешь, я привык, это моя работа.
— А, работа! — презрительно сказала Дама. — Вот оно что! Когда же мне разрешат на него взглянуть?
— Тут дело не в разрешении, Пэм. Когда он сможет разглядеть тебя, вы увидитесь. Тебе надо… Поплотнеть немного.
— Как? — резко и угрожающе спросила Дама.
— Поначалу это нелегко, — начал ее брат, — но потом пойдет быстро. Ты поплотнеешь, когда захочешь чего-нибудь, кроме встречи с Майклом. Я не говорю «больше, чем встречи», это позже придет. А для начала нужно немного, хоть капельку, потянуться к Богу.
— Ты что, о религии? Нашел, знаешь ли, минуту! Ладно, что надо, то и сделаю. Что вы от меня требуете? Говори, говори! Чем я раньше начну, тем скорее меня пустят к моему мальчику.
— Памела, подумай сама! Так ты начать не можешь! Для тебя Бог — средство, чтобы увидеть Майкла. А плотнеть мы начинаем только тогда, когда стремимся к Самому Богу.
— Был бы ты матерью, ты бы иначе заговорил.
— То есть, если бы я был только матерью.Но этого не бывает. Ты стала матерью Майкла, потому что ты — дочь Божья. С Ним ты связана раньше и теснее. Памела, Он тоже любит тебя. Он тоже из-за тебя страдал. Он тоже долго ждал.
— Если бы он меня любил, он пустил бы меня к моему сыну. И вообще, если он меня любит, почему он забрал от меня Майкла? Я не хотела об этом говорить, но есть вещи, которые простить нелегко.
— Ему пришлось, Памела. Отчасти — ради Майкла…
— Кто-кто, а я для Майкла все делала! Я ему жизнь отдала.
— Люди не могут долго делать друг другу счастье. А потом — Он и ради тебя это делал. Он хотел, чтобы твоя животная, инстинктивная любовь преобразилась, и ты полюбила Майкла, как Он его любит. Нельзя правильно любить человека, пока не любишь Бога. Иногда удается преобразить любовь, так сказать, на ходу. Но с тобой это было невозможно. Твой инстинкт стал неуправляем, превратился в манию. Спроси дочь и мужа. Спроси свою собственную мать. О ней ты и не думала. Оставалось одно: операция. И Бог отрезал тебя от Майкла. Он надеялся, что в одиночестве и тишине проклюнется новый, другой вид любви.
— Какая чушь! Какая жестокая чушь! Ты не имеешь права так говорить о материнской любви. Это — самое светлое, самое высокое чувство.
— Пэм, Пэм, естественные чувства не высоки и не низки, и святости в них нет. Она возникает, когда они подчинены Богу. Когда же они живут по своей воле, они превращаются в ложных богов.
— Моя любовь к Майклу не могла стать плохой, хотя бы мы прожили миллион лет.
— Ты ошибаешься. Придется тебе сказать. Ты встречала — там, в городе — матерей с сыновьями. Счастливы они?
— Такие, как эта Гатри и ее чудовище Бобби — конечно, нет! Надеюсь, ты нас не сравниваешь? Мы с Майклом были бы совершенно счастливы. Я-то не болтала бы о нем, как Уинфред Гарти, пока все не разбегутся. Я не ссорилась бы с теми, кто его не замечает, и не ревновала бы к тем, кто заметил. Я бы не хныкала повсюду, что он со мной груб. Неужели, по-твоему, Майкл мог бы стать таким, как этот Бобби? Знаешь, есть пределы…
— Именно такой становится естественная любовь, если не преобразится.
— Неправда! Какой ты злой, однако! Я его так любила… Только для него и жила, когда он умер…
— И плохо делала. Ты сама это знаешь. Не надо было устраивать этот десятилетний траур — трястись над его вещами, отмечать все даты, держать насильно Дика и Мюриэл в том несчастном доме.
— Конечно, им-то что! Я скоро поняла, что от них сочувствия не жди.
— Ты не права. Дик очень страдал по сыну. Мало кто из сестер так любил брата, как Мюриэл. Их не память о Майкле мучила — их мучила ты, твоя тирания.
— Какой ты злой! Все злые. У меня ничего нет, кроме прошлого…
— Ты сама того хочешь. Но ты неправа. Это египтяне так относились к утрате, бальзамировали тело.
— Конечно! Я неправа! Тебя послушать, я все неправильно делаю!
— Ну, конечно! — обрадовался Дух и засиял так, что глазам стало больно. — Тут мы все узнаем, что всегда были неправы. Нам больше не надо цепляться за свою правоту. Так легко становится… Тогда мы и начинаем жить.
— Как ты смеешь издеваться? Отдай мне сына! Слышишь? Плевать я хотела на ваши правила! Я не верю в Бога, который разлучает сына с матерью! Я верю в Бога любви. Никто не имеет права нас разлучать! Даже твой Бог! Так ему и скажи. Мне Майкл нужен! Он мой, мой, мой…
— Он и будет твоим, Памела. Все будет твоим, даже Бог. Но ты не то делаешь. Ничем нельзя овладеть по праву природы.
— То есть как? Это же мой сын, плоть от плоти!
— А где сейчас твоя плоть? Разве ты еще не поняла, что природа тленна? Смотри! Солнце всходит. Оно может взойти каждую минуту.
— Майкл — мой!
— В каком смысле — твой? Ты его не сотворила. Природа вырастила его в твоем теле, помимо твоей воли. Да… ты как-то забыла, что ты тогда не хотела ребенка. Майкл — несчастный случай.
— Кто тебе сказал? — перепугалась дама, но тут же взяла себя в руки. — Это ложь. Это неправда. И вообще, не твое дело. Я ненавижу твою веру… Ненавижу твоего Бога… Я его презираю. Я верю в Бога любви.
— Тем не менее, ты не любишь ни нашу маму, ни меня.
— Ах, вон что! Так, так, ясно… Ну, Реджинальд, не ждала! Обидеться на это…
Дух засмеялся.
— Бог с тобой! — воскликнул он. — Тут у нас никого нельзя обидеть.
Дама застыла на месте. По-видимому, эти слова поразили ее всего сильнее.
— Идем, — сказал учитель, — пойдем дальше. — И взял меня за руку.
— Почему вы меня увели? — спросил я, когда мы отошли подальше от несчастной дамы.
— У них разговор долгий, — отвечал учитель, — ты слышал достаточно.
— Есть для нее надежда?
— Кое-какая есть. Ее любовь к сыну стала жалкой, вязкой, мучительной. Но там еще тлеет слабая искра, еще не все — сплошной эгоизм. Искру эту можно раздуть в пламя.
— Значит, одни естественные чувства хуже других?
— И лучше, и хуже. В естественной любви есть то, что ведет в вечность, в естественном обжорстве этого нет. Но в естественной любви есть и то, за что ее можно принять за любовь небесную, и на этом успокоиться. Медь легче принять за золото, чем глину. Если же любовь не преобразишь, она загниет, и гниение ее хуже, чем гниение мелких страстей. Это — сильный ангел, и поэтому — сильный бес.
— Не знаю, можно ли говорить об этом на земле. Меня обвинили бы в жестокости. Мне сказали бы, что я не верю в человека… что я оскорбляю самые светлые, самые святые чувства…
— Ну и пусть говорят, — сказал учитель.
— Да я и не посмел бы, это стыдно. Нельзя пойти к несчастной матери, когда ты сам не страдаешь.
— Конечно, нельзя, сынок. Это дело не твое. Ты не такой хороший человек. Когда у тебя самого сердце разобьется, тогда и поглядим. Но кто-то должен вам напомнить то, что вы забыли — любовь, в вашем смысле слова — еще не все. Всякая любовь воскреснет здесь, у нас, но прежде ее надо похоронить.
— Это жестокие слова.
— Еще жесточе скрыть их. Те, кто это знает, боятся говорить. Вот почему горе прежде очищало, а теперь — ожесточает.
— Значит, Китс был не прав, когда писал, что чувства священны?
— Вряд ли он сам понимал, что это значит. Но нам с тобой надо говорить ясно. Есть только одно благо — Бог. Все остальное — благо, когда смотрит на него, и зло, когда от него отвернется. Чем выше и сильнее что-либо в естественной иерархии, тем будет страшнее оно в мятеже. Бесы — не падшие блохи, но падшие ангелы. Культ похоти хуже, чем культ материнской любви, но похоть реже становится культом. Гляди-ка!
Я поглядел и увидел, что к нам приближается Призрак, а у него что-то сидит на плече. Он был прозрачен, как и все призраки, но одни были погуще, другие пожиже, как разные клубы дыма, одни — побелее, другие — потемней. Этот был черен и маслянист. На плече у него примостилась красная ящерка, которая била хвостом, как хлыстом, и что-то шептала ему на ухо. Как раз, когда я увидел его, он с нетерпением говорил ей: «Да отстань ты!», но она не перестала. Сперва он хмурился, потом улыбнулся, потом повернулся к западу (раньше он шел к горам).
— Уходишь? — спросил его чей-то голос.
Дух, заговоривший с ним, был как человек, но побольше, и сиял так ослепительно, что я почти не мог на него смотреть. Свет и тепло исходили от него, и я почувствовал себя, как чувствовал прежде в начале летних жарких дней.
— Да, ухожу, — отвечал Призрак. — Благодарю за гостеприимство. Все равно ничего не выйдет. Я говорил вот ей (он указал на ящерку), чтобы она сидела тихо, раз уж мы тут, — она ведь сама подбивала меня поехать. А она не хочет. Вернусь уж я домой…
— Хочешь, чтобы она замолчала? — спросил пламенный Дух, теперь я понял, что он — ангел.
— Еще бы! — ответил Призрак.
— Тогда я ее убью, — сказал Ангел и шагнул к нему.
— Ой, не надо! — закричал Призрак. — Вы меня обожжете! Не подходи!
— Ты не хочешь, чтобы я ее убивал?
— Вы сперва спросите не так…
— Другого пути нет. — сказал Ангел. Его огненная рука повисла прямо над ящеркой. — Убить ее?
— Ну, это другой вопрос. Я готов об этом потолковать, но это так просто не решить. Я хотел, чтобы она замолчала… Измучила она меня.
— Убить ее?
— Ах, время есть, обсудим потом…
— Времени больше нет. Убить ее?
— Да я не хотел вас беспокоить. Пожалуйста не надо… Вот она и сама заснула. Все уладится. Спасибо вам большое.
— Убить ее?
— Ну что вы, зачем это нужно? Я с ней сам теперь справлюсь. Лучше так, потихоньку, постепенно, а то что ж убивать!
— Потихоньку и постепенно с ней ничего не сделаешь.
— Вы так считаете? что ж, я подумаю об этом, непременно подумаю… Я бы, собственно, и дал вам ее убить, но я себя что-то плохо чувствую. Глупо так спешить. Вот оправлюсь и, пожалуйста, убивайте. Выберем подходящий день.
— Другого дня не будет. Все дни — теперь.
— Да отойдите вы! Я обожгусь. Что она ? Вы меня убьете!
— Нет, не убью.
— Мне же будет больно!
— Я не говорил, что тебе не будет больно. Я сказал, что не убью тебя.
— А, вон что! Вы думаете, что я трус. Ну, давайте так: я съезжу туда и посоветуюсь с врачом. Я приеду, как только выберу минутку.
— Других минут не будет.
— Что вы ко мне пристали? Хотите мне помочь, убивали бы ее без спроса, я бы и охнуть не успел. Все было бы уже позади.
— Я не могу убить ее против твоей воли. Ты соглашаешься?
Ангел почти касался ящерки. Тут она заговорила так громко, что даже я ее услышал :
— Осторожно! — сказала она. — Он меня убьет, он такой. Скажи ему слово — и убьет. А ты останешься без меня навсегда. Это неестественно! Как же ты будешь жить? Ты же станешь призраком, а не человеком. Он таких вещей не понимает. Он — холодный, бесплотный дух. Они могут так жить, но не ты же! Знаю, знаю, у тебя и наслаждения нет, одни помыслы. Но это все же лучше, чем ничего! А я исправлюсь. Признаю, бывало всякое, но теперь я стану потише. Я буду тебе нашептывать вполне невинные помыслы… приятные, но невинные…
— Ты соглашаешься? — спросил Призрака Ангел.
— Вы убьете и меня…
— Не убью. А если бы и убил?
— Да, вы правы. Вы лучше, чем она.
— Убить ее?
— А, чтоб вас! Делайте, что хотите! Ну, поскорей! — закричал Призрак — и очень тихо прибавил: — Господи, помоги мне.
И тут же вскрикнул так страшно, что я пошатнулся. Пламенный Ангел схватил ящерку огненно-алой рукой, оторвал и швырнул на траву.
Сперва я как бы ослеп, потом увидел, что рука и плечо у Призрака становятся все белей и плотней. И ноги, и шея, и золотистые волосы как бы возникали у меня на глазах, и вскоре между мной и кустом стоял обнаженный человек почти такого же роста, как Ангел.
Но и с ящерицей что-то происходило. Она не умерла и не умирала, а тоже росла и менялась. Хвост, еще бьющий по траве, стал не чешуйчатым, а подобным кисти. Я отступил и протер глаза. Передо мной стоял дивный серебристо-белый конь с золотыми копытами и золотой гривой.
Человек погладил его по холке, конь и хозяин подышали в ноздри друг другу, а потом хозяин упал перед Ангелом и обнял его ноги. Когда он поднялся, я подумал, что лицо его — в слезах, но, может быть, оно просто сверкало любовью и радостью. Разобрать я не успел. Он вскочил на коня, помахал нам рукой и исчез из виду. Ну и скакал он! За одну минуту они с конем пронеслись сверкающей звездой до самых гор, взлетели вверх — я закинул голову, чтоб их видеть — и сверкание их слилось со светло-алым сверканием утренней зари.
Все глядя им вслед, я услышал, что и долина, и лес полнятся могучими звуками, и понял почему-то, что поют не духи, а трава, вода и деревья. Преображенная природа этого края радовалось, что человек снова оседлал ее, и пела так:
Ничто покой не возмутит и радость не нарушит,
Святая Троица приют дает блаженным душам.
Господь хранит ее как щит — всех рыцарей отважных.
Она избегнет западни, томления и жажды.
Не страшен призрак ей во тьме, ни пуля в свете ясном.
Любую фальшь, любой обман узрит насквозь прекрасно.
Ни тайный смысл, ни солнца жар ей вовсе не опасны.
Одни откажутся идти, а многих ждет путь ложный,
Она же истинным путем ступает непреложно.
Опорой прочной Сам Господь ей в мире горних странствий
Сквозь все ловушки проведет Своей десницей властной.
Она пройдет меж львов и змей и хищный зверь не тронет,
Вся радость мира будет с ней у божеского трона.
— Ты все понял, сынок? — спросил учитель.
— Не знаю, все ли, — ответил я, — ящерка и вправду стала конем?
— Да. Но сперва он убил ее! Ты не забудешь об этом?
— Постараюсь не забыть. Неужели это значит, что все, просто все в нас может жить там, в горах?
— Ничто не может, даже самое лучшее, в нынешнем своем виде. Плоть и кровь не живут в горах, и не потому, что они слишком сильны и полны жизни, а потому, что они слишком слабы. Что ящерица перед конем? Похоть жалка и худосочна перед силой и радостью желания, которое встает из ее праха.
— Значит, чувственность человека мешает меньше, чем любовь к сыну той несчастной женщины? Она любила слишком сильно, но ведь любила!
— Слишком сильно, по-твоему? — строго сказал он. — Нет, слишком слабо. Если бы она любила его сильно, и трудности бы не было. Я не знаю, что будет с ней. Но допускаю, что вот сейчас она просит отпустить его к ней, в ад. Такие, как она, готовы обречь другого на вечные муки, только бы владеть ими. Нет, нет. Ты сделал неправильный вывод. Спроси лучше так — если восставшее тело похоти так могуче и прекрасно, каково же тело дружбы и материнской любви?
Я не ответил ему, вернее, я спросил о другом.
— Разве тут у вас есть еще одна река?
Спросил я это потому, что на всех опушенных листьями ветках задрожал пляшущий свет, а на земле я видел такое только у реки. Очень скоро я понял свою ошибку. К нам приближалось шествие, и на листьях отражались не отсветы воды, а его сверкание.
Впереди шли сияющие духи — не духи людей, а какие-то иные. Они разбрасывали цветы, и те падали легко и беззвучно, хотя каждый листок весил здесь в десять раз больше, чем на земле. За духами шли мальчики и девочки. Ели бы я мог записать их пение и передать ноты, ни один из моих читателей никогда бы не состарился. Потом шли музыканты, а за ними шла та, кого они чествовали.
Не помню, была ли она одета. Если нет, — значит, облако радости и учтивости облекало ее и даже влачилось за нею, как шлейф, по счастливой траве. Если же она была одета, она казалась обнаженной, потому что сияние ее насквозь пронизало одежды. В этой стране одежда — не личина, духовное тело живет в каждой складке, и все они — живые его части. Платье или венец так же неотделимы, как глаз или рука.
Но я забыл, была ли она одета, помню лишь невыразимую красоту ее лица.
— Это… это… — начал я, но учитель не дал мне спросить.
— Нет, — сказал он, — об этой женщине ты никогда не слышал. На земле ее звали Саррой Смит, и жила она в Голдерс-Грин.
— Она… ну, очень много тут у вас значит?
— Да. Она — из великих. Ты знаешь, что наша слава ничем не связана с земной.
— А кто эти великаны? Смотрите! Они — как изумруд!
— Это ангелы служат ей.
— А эти мальчики и девочки?
— Ее дети.
— Как много у нее детей…
— Каждый мальчик и даже взрослый мужчина становился ей сыном. Каждая девочка становилась ей дочерью.
— Разве это не обижало их родителей?
— Нет. Дети больше любили их, встретившись с ней. Мало кто, взглянув на нее, не становился ей возлюбленным. Но жен они любили после этого не меньше, а больше.
— А что это за зверь? Вон — кошка… кот… Прямо стая котов… И собаки… Я не могу их сосчитать. И птицы. И лошади.
— Каждый зверь и каждая птица, которых она видела, воцарялись в ее сердце и становились самими собой. Она передавала им избыток жизни, полученной от Бога.
Я с удивлением посмотрел на учителя.
— Да, — сказал он, — представь, что ты бросил камень в пруд, и круги идут все дальше и дальше. Искупленное человечество молодо, оно еще не вошло в силу. Но и сейчас в мизинце великого святого хватит радости, чтобы оживить всю стенающую тварь.
Пока мы беседовали, прекрасная женщина шла к нам, но глядела не на нас. Я посмотрел, куда же она глядит, и увидел очень странного призрака. Вернее, это были два призрака. Один, высокий и тощий, волочил на цепочке маленького, с мартышку ростом. Высокий мне кого-то напоминал, но я не мог понять, кого. Когда Прекрасная Женщина подошла к нему почти вплотную, он прижал руку к груди, растопырил пальцы и глухо воскликнул: «Наконец!» Тут я понял, на кого он похож: на плохого актера старой школы.
— Ох, наконец-то! — сказала Прекрасная Женщина, и я ушам не поверил. Но тут я заметил, что не актер ведет мартышку, а мартышка держит цепочку, у актера же на шее — ошейник. Прекрасная Женщина глядела только на мартышку. По-видимому, ей казалось, что к ней обратился карлик, высокого же она не замечала вообще. Она глядела на карлика, и не только лицо ее, но и все тело, и руки, и лицо светилось любовью. Она наклонилась и поцеловала его. Я вздрогнул — жутко было смотреть, как она прикасается к этой мокрице. Но она не вздрогнула.
