УПП

Цитата момента



Кто полюбил тебя ни за что, может также и возненавидеть без всякого повода.
В любом случае ты будешь ни при чем.

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Ничто так не дезорганизует ребёнка, как непоследовательность родителей. Если сегодня запрещается то, что было разрешено вчера, ребёнок сбивается с толку, не знает, что можно и чего нельзя. А так как дети обычно склонны идти на поводу своих желаний, то, если нет твёрдой руки, которая регулировала бы эти желания, дело может кончиться плохо. Ребёнок становится груб, требователен, своеволен, он не хочет знать никаких запретов.

Нефедова Нина Васильевна. «Дневник матери»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/
Мещера
Уильям Сидни Портер (О'Генри)

Уильям Сидни Портер (О'Генри). Позвольте-ка ваш пульс

Скачать  О'Генри. Позвольте-ка ваш пульс

Перевел В. МУРАВЬЕВ.

Тогда я пошел к доктору.

— Как давно вы вводили вовнутрь алкоголь? — спросил он.

Я отвернулся и ответил:

— Да уж и не припомню.

Доктор был молодой, лет двадцать, не то сорок. Носки нежно-фиалковые, а сам как Наполеон. Мне он страшно понравился.

— Так вот,— сказал он,— сейчас вы своими глазами убедитесь, как алкоголь влияет на ваше состояние.

Вроде он сказал «на состояние», а может, и «на финансы».

Засучил он мне рукав, достал бутылку виски и угостил. И стал совсем как Наполеон. Тут он мне еще больше понравился.

Перетянул он мне руку у плеча, сдавил пульс и нажал резиновую грушу, приделанную к какому-то градуснику на подставке. Ртуть так и запрыгала вверх-вниз, и доктор сказал, что у меня двести тридцать семь, или, не помню, сто шестьдесят пять, или еще сколько-то.

— Вот видите,— сказал он,— какое у вас стало давление от алкоголя.

— Да, дела,— сказал я,— только надо бы еще разок проверить. Давайте лучше пропустим еще стаканчик за мой счет и попробуем с другого плеча.

Но куда там!

Хвать он меня за руку. Ну, думаю, не жилец я, сейчас он со мной попрощается — и все. А он просто всадил мне иглу в палец, выдавил каплю крови и стал се сличать с полдолларовыми покерными фишками, зачем-то наколотыми на карту.

— Проверяю на гемоглобин,—объяснил он.— Плохой у вас цвет крови.

— Это да,— говорю,— должна быть голубая, да разве это страна — кругом полукровки. Как мои благородные предки пошли путаться с нантукетской шушерой, так только…

— То есть я хочу сказать,— сказал доктор,— что красноты в ней недостает.

— А-а,— сказал я,— значит, дело не в смешанных браках, а в бракованной смеси.

Тогда доктор начал колотить меня под ребра. Я уж даже перестал понимать, на кого он больше похож, то ли на того же Наполеона, то ли, может, на лорда Нельсона. А он насупился и отсчитал с десяток разных плотских немощей с окончанием на «ит». Я ему тут же выплатил пятнадцать долларов.

— А что,— спросил я,— от каких-нибудь из них вообще можно умереть?

Я все ж таки в этом деле человек не последний, имею право поинтересоваться.

— Все до одной смертельные,— бодро сказал он.— Однако их можно приостановить. При надлежащем уходе и непрерывном лечении вам, пожалуй, удастся прожить лет до восьмидесяти пяти—девяноста.

Я прикинул, сколько же он за такое запросит.

— Хватит восьмидесяти пяти, надо и меру знать,— заметил я.

И заплатил ему еще десять долларов.

— Прежде всего,— оживился он,— вам нужно хорошенько отдохнуть и привести в порядок нервы. Я сам поеду с вами, подыщу подходящую лечебницу.

И повез он меня в желтый дом на Кэтскильских горах. Кругом валуны и каменья, кое-где горстка снега да несколько сосен. Молодой главврач был очень приятный человек. Он поднес мне укрепляющего, а руку перетягивать не стал. Было время завтрака, и нас пригласили откушать. Человек двадцать больных сидели за столиками. Молодой главврач подошел к нашему столу и сказал:

— У нас так заведено, что гости наши как бы и не пациенты, а просто переутомившиеся леди и джентльмены на отдыхе. Может быть, кое-кто кое-чем и болен, но говорить об этом у нас не принято.

Мой доктор громко велел подавальщице принести порцию глицерофосфата из негашеной извести, собачий бисквит, содовые блинчики с бромом и рвотум-чаю из целибухи, чтобы утолить мой голод. Все кругом зашумели, как сосны от порыва ветра. Раздавался звучный шепот: «Неврастения!», и только один носатый, слышу, проговорил: «Хронический алкоголизм». Повидаться бы с ним еще.

Главврач повернулся и удалился.

Через час-другой после завтрака он повел нас в мастерские, ярдов так за пятьдесят от главного корпуса. Все уже там собрались, их привел заместитель и подручный главврача, такой ногастый малый в синем свитере. Длинный он был жутко, лица и не видать, может, его и не было; зато руки его Бронезаковочная Компания откупила бы на корню.

— Здесь,— сказал главврач,— отдыхающие у нас отключаются от всяческой психоозабоченности путем физического труда, то есть отдыха как такового.

Там были токарные станки, плотницкий инструмент, глиномесильные снаряды, самопрялки, турецкие барабаны, мольберты для пастельной живописи, кузнечные горны — вообще все, что может понадобиться умалишенному с деньгами в первоклассной лечебнице.

— Вон дама в углу лепит пирожки из грязи,— прошептал главврач,— так она, вы думаете, кто? Это Лулу Лулингтон, та самая, автор романа «Зачем любви любовь». Создала свое произведение и теперь отдыхает от умственного труда.

Книга мне попадалась.

— Нет бы ей написать еще что-нибудь в том же роде, чем не отдых? — спросил я.

Как видите, они зря думали, что я совсем свихнулся.

— А вон джентльмен льет воду из банки в воронку,— продолжал главврач,— так это делец с Уолл-стрита, отдыхает от банковских дел.

Я застегнул пальто.

Еще он показал архитекторов за игрой в Ноевы кораблики, священников за чтением дарвиновской «Теории эволюции». Юристы пилили дрова, томные светские дамы толковали об Ибсене с громилой в синем свитере, нервный миллионер спал на полу, а знаменитый художник катал по полу красную колясочку.

— Сложение у вас крепковато,— сказал мне главврач.— Вам, пожалуй, для душевного отдыха лучше всего кидать булыжники с горы, а потом заносить их обратно.

Не пробежал я и ста ярдов, как мой доктор меня догнал.

— В чем дело? — спросил он.

— Дело в том,— сказал я,— что у меня под рукой нет ни одного аэроплана. Так что я бодро-весело поскачу по этой вот тропочке вон на ту станцию и вернусь в город первым же недогруженным угольным составом.

— Что ж,— сказал доктор,— может быть, вы и правы. Похоже, что эта лечебница не для вас. И тем не менее вам прежде всего нужен покой, абсолютный покой и непрестанная разминка.

К вечеру я добрел до местной гостиницы и сказал дежурному:

— Мне нужен абсолютный покой и непрестанная разминка. Не могли бы вы сдать мне номер с такой, знаете, высокой складной кроватью и заодно смену-другую коридорных; пусть они ее складывают и раскладывают, а я на ней буду покоиться.

Дежурный стер пятнышко с ногтя и мигнул верзиле в белой шляпе, торчавшему в вестибюле. Тот подошел ко мне и учтиво осведомился, обратил ли я внимание на скверик у запасного выхода. Я не обратил, и он мне его показал, а потом оглядел меня с ног до головы.

— Я думал, ты перебрал,— сказал он не без сочувствия,— да нет, вижу, в норме. Сходил бы ты, малый, к доктору.

Через неделю мой доктор смерил мне давление всухую, без угощения. Как-то он мне показался не таким уж Наполеоном. И носки у него были загарного, что ли, оттенка, не в моем вкусе.

— Прежде всего,— решил он,— вам нужен морской воздух и тесное общение.

— Русалки, они, конечно,— начал я, но он тут же перешел от слов к делу.

— Я сам,— сказал он,— поеду с вами в отель «Бонэр» на побережье Лонг-Айленда и пригляжу за вашим выздоровлением. Эго тихий, уютный курорт, там вы сразу пойдете на поправку.

Отель «Бонэр» оказался шикарной островной гостиницей на девятьсот номеров. Кто не переодевался к обеду, тех там загоняли в отдельные кабинеты и насильно потчевали черепаховым супом с шампанским. По заливу фланировали богатые яхтсмены. В день нашего прибытия там бросил якорь «Корсар». Я видел, как мистер Пирпойнт Морган стоял на палубе, жевал бутерброд с сыром и тоскливо поглядывал на отель. А ведь все было недорого. Платить по счету все равно бы никаких денег не хватило. Кому надо было уезжать, тот просто оставлял пожитки, крал ялик и ночью добирался до материка на веслах.

Побыл я там один день, взял с конторки дежурного пачку бланков с монограммами и стал телеграфировать друзьям, чтоб прислали на отъезд, кто сколько может. Мы с доктором сыграли разок в крокет на поле для гольфа, там же и поспали.

Вернулись мы в город, и тут его вдруг словно осенило.

— А кстати,— спрашивает,— как ваше самочувствие?

— Сильно полегчало в карманах,— отозвался я.

Одно дело — врач, другое — консультант. Он ведь не совсем точно знает, заплатят ему или нет, и от такого сомнения либо очень старается, либо совсем не старается. Мой доктор повел меня консультироваться. Выбрал он наобум и невзначай напал на старательного. Мне консультант страшно понравился. Он мне устроил проверочные упражнения.

— Голова в задней части болит? — спросил он. Я сказал, что не болит.

— Закройте глаза,— велел он,— сдвиньте ступни и прыгните назад как можно дальше.

Я всегда любил прыгать назад с закрытыми глазами и артачиться не стал. Я стукнулся головой об угол раскрытой двери ванной: она была фута за три. Доктор очень расстроился. Раскрытая дверь — это был его недосмотр. Он закрыл ее.

— Теперь притроньтесь к носу указательным пальцем правой руки,— сказал он.

— А где он? — сказал я.

— У вас на лице,— сказал он.

— Я про указательный палец правой руки,— пояснил я.

— Ах, прошу прошения,— сказал он. Он снова приоткрыл дверь ванной, и я вынул палец из щели. Потом я на удивление лихо произвел пальценосовое притрагивание и сказал:

— Не хочу вас обманывать насчет симптомов, доктор, у меня и правда как-то побаливает голова в задней части.

Но он не придал симптому значения и прослушал мое сердце через граммофонный рупор, какие торчат из автоматов: кинь монетку — заиграет. Мне показалось, что я народная песня.

— А теперь,— сказал он,— пройдитесь по комнате галопом минут пять.

Я, как умел, изобразил ломовика с задышкой, которого выдворяют с Мэдисон-сквера. Потом он снова приложился рупором к моей груди, а монетки так и не бросил.

— Сапа у нас в роду не было, доктор,— сказал я.

Консультант выставил указательный палец дюйма за три от моего носа.

— Посмотрите на мой палец,— велел он.

— Скипидар — он любую грязь,— начал я, но он повел дело на скорую руку.

— Теперь на залив. На мой палец. На залив. На мой палец. На мой палец. На залив. На залив. На мой палец. На залив.— И так минуты три.

Он объяснил, что это проверка на сообразительность. Тоже мне проверка. Я ни разу не принял залив за палец.

Спорить могу, что если б он говорил так: «Поглядите, так сказать, неозабоченно, экстравертированно или, вернее, скользящим взором в направлении горизонта, окаймленного, попросту говоря, смежным влагообразованием» и «А теперь, возвлекая или, иначе говоря, отвращая ваше внимание, сосредоточьте его на моем воздетом пальце», я говорю, спорить могу, что тут бы и сам великий стилист Г. Джеймс не оплошал.

Меня спросили, не было ли у меня двоюродного деда с искривлением позвоночника или троюродного брата с распуханием щиколоток, и оба доктора удалились в ванную комнату, сели на край ванны и стали совещаться. Я ел яблоко и смотрел на свой палец, а потом на залив.

Доктора вышли мрачнее мрачного. Мало сказать: сущие надгробья, настоящая проверка документов в штате Теннесси. Они посадили меня на строжайшую диету. Чего-чего в этой диете только не было, все было, кроме улиток. А что мне улитки: я их я в рот не возьму, разве что сами первые кусаться начнут.

— От этой диеты ни на шаг,— сказали доктора.

— То есть ни на миллиметр, пока денег хватит,— подтвердил я.

— Это первое; второе,— продолжали они,— это свежий воздух и непрестанная разминка. Вот вам рецепт: принимайте, очень поможет.

Потом мы все взялись за свое. Они взялись за шляпы, я — за лечение.

Я пошел к аптекарю и предъявил ему рецепт.

— 2.87 за унцию: в пузырьке будет,— сказал он.

— А у вас нет лишнего кусочка шпагата? — спросил я.

Я сделал в рецепте дырочку, продернул в нее шпагат, повесил это дело себе на шею и схоронил рецепт на груди. Мало ли у кого какие предрассудки: я, например, верю в амулеты.

Здоровья мне, конечно, было не занимать стать, но болезнь меня не отпускала. Я не мог ни работать, ни спать, ни есть, ни в крокет. А чтобы хоть кто-нибудь посочувствовал, надо было не бриться четыре дня. И то замечали: «Ну, старик, ядреный ты, как сосновая шишка. В мэнские леса, поди, съездил отдохнул?»

Потом я вдруг припомнил, что мне же нужен свежий воздух и непрестанная разминка. Тогда я поехал на юг к Джону. Джон мне более или менее родственник: за это ручался один проповедник, обставленный хризантемами и обчитывавший сто тысяч человек из маленькой книжечки. У Джона своя усадьба за семь миль от Пайнвилля. Стоит она там высоко на склоне Синего Хребта в таком достопочтенном штате, что не здесь бы о нем говорить. А Джон все равно как слюдяной пласт — прозрачный и огнеупорный, куда почище золота.

Встретил он меня в Пайнвилле, и мы поехали к нему в подвесном вагончике. Домище у него стоит на взгорье один-одинешенек, а кругом сто горных вершин. Мы слезли рядом с домом на особой остановке, и нас там встречала и привечала Джонова семья вместе с Амариллис. Амариллис как-то беспокойно поглядела на меня.

Откуда-то выскочил кролик и запрыгал по холму нам наперерез. Я бросил чемодан и во всю прыть пустился вдогонку. Пробежал я за ним ярдов сто, проводил его глазами, сел на траву и горько заплакал.

— Уж и кролика догнать не могу,— рыдал я.— Какой от меня вообще на земле толк? Только и осталось, что умереть.

— Ой, что это, что это он, братец Джон? — донесся до меня голос Амариллис.

— Нервы разболтались,— спокойненько сказал Джон.— Пустяки. Вставай, ты, гроза кроликов, пойдем в дом, а то пирожки остынут.

Начало смеркаться, и горы не посрамили бы своего описания у миссис Мерфри.

Пообедали, и я объявил, что, пожалуй, сосну годик-другой, и по праздникам тоже не будить. Меня провели в комнату, большую и прохладную, как цветник, и там стояла постель шириной с клумбу. Вскорости домочадцы улеглись все до единого, и кругом настала непробудная тишь.

Чего-чего, а тишины я уж сколько лет не слышал. Нигде ни звука. Я поднялся на локте и прислушался. Какое там спать! Вот заслышать бы хоть что-нибудь: как звездочка мигает или как травинка растет — тут бы я, может, и заснул. Мне и то показалось, словно бы невесть где на лодчонке ветерком шевельнуло парус, но потом я решил, что это, небось, кнопка в ковре открепилась. И стал слушать дальше.

Вдруг какая-то птичка села на подоконник и сонным голосом заметила в переводе на человеческий: «Чик-чирик».

Я так и подскочил.

— Эй! Кто там шумит внизу? — отозвался Джон сверху.

— Ничего особенного,— отвечал я,— просто я тут нечаянно стукнулся головой о потолок.

Утром я вышел на крыльцо и поглядел на горы. Виднелось сорок семь вершин. Меня передернуло, я вернулся в необъятную гостиную, отыскал на полке «Пэнкостовский семейный самоучитель медицины» и стал читать. Пришел Джон, отобрал у меня книгу и повел прогуляться. У него было три сотни акров, а на них вдосталь сараев, мулов, пахарей и борон с подвыбитыми передними зубьями. Я такое видывал в детстве, и сердце у меня опустилось.

Потом Джон завел речь про люцерну, и я сразу встряхнулся.

— Ну да,— сказал я,— та самая, из кордебалета этого, как его…

— Знаешь, такая курчавая, тоненькая,— сказал Джон,— сезон покрасовалась, а там и в землю зароют.

— Знаю,— сказал, я,— она в земле, а сверху трава растет.

— Вот-вот,— сказал Джон.— Да ты, я вижу, смыслишь в хозяйстве.

— Еще бы я не смыслил в их хозяйстве,— сказал я.— В один прекрасный день они дохозяйничаются.

Тропинку к дому пересекло прекрасное и загадочное существо. Я встал как вкопанный и глядел во все глаза. Джон терпеливо курил сигарету. Он из фермеров нового закала. Минут через десять он сказал:

— Ну ты как, целый день будешь пялиться на цыпленка? Так ведь и завтрак проморгаешь.

— На цыпленка? — сказал я.

— Ну на белую орпингтонскую курицу, раз уж ты такой дотошный.

— На белую орпингтонскую курицу? — повторил я с сугубым интересом. Курица неспешно удалялась, не теряя достоинства и грации, а я брел за ней, как дитя за Гаммельнским крысоловом. Джон потерпел еще пять минут, потом взял меня за рукав и повел завтракать.

Побыл я у них с неделю и встревожился. Я спал и ел на славу и начал прямо-таки радоваться жизни. Мне в моем отчаянном положении это уж никак не пристало. Я улизнул на станцию подвесной дороги, добрался вагончиком до Пайнвилля и пошел там к лучшему городскому врачу. На этот раз я твердо знал, что делать, когда требуется медицинская помощь. Я повесил шляпу на спинку стула и выпалил:

— Доктор, у меня цирроз сердца, затвердение артерий, неврастения, неврит, острое несварение желудка и синдром выздоровления. Я ни на шаг не отступлю от строжайшей диеты. По вечерам буду принимать теплые, а по утрам холодные ванны. Постараюсь рассеяться и думать о чем-нибудь исключительно приятном. Из лекарств намерен принимать три раза в день, желательно после еды, фосфорную таблетку и пить настой горечавки на хинной коре с хинной солью, замешанной на кардамоне. В каждую ложку смеси я буду подбавлять тинктуру целибухи, наращивая дозу по капле в день от одной до максимума. Капать буду пипеткой, а пипетку ничего не стоит купить в любой аптеке. Счастливо оставаться.

Я снял шляпу со стула и вышел. Я затворил за собой дверь и припомнил, что сказал не все. Я снова отворил дверь. Доктор сидел где и прежде, словно врытый, но, увидев, что это опять я, подскочил на месте.

— Вот еще что,— сказал я.— Я буду соблюдать абсолютный покой и всячески разминаться.

После консультации мне сразу полегчало. Я толком припомнил, до чего безнадежно я болен, и так ублаготворился, что чуть снова не впал во мрак. А то ведь если неврастенику хорошо живется и легко дышится, то пиши пропало.

Джон улаживал за мной по-родственному. С тех пор, как я пошел хвостом за его белой орпингтонской курицей, он меня развлекал изо всех сил и обязательно запирал курятник на ночь. Постепенно живительный горный воздух, здоровая пища и ежедневные прогулки вверх-вниз так облегчили мои страдания, что я вконец отчаялся и опустился. Я прослышал о деревенском лекаре, который жил неподалеку в горах. Я пошел к нему и рассказал все с начала до конца. У него была седая борода, ясные синие, облученные морщинками глаза и серая домотканая хламида.

Чтоб не тратить времени попусту, я поставил себе диагноз, потрогал нос указательным пальцем правой руки, съездил ребром ладони себе под колено и брыкнул ногой, простукал легкие, высунул язык и спросил его, почем нынче участки на пайнвилльском кладбище.

Он закурил трубку и минуты с три разглядывал меня.

— Да, брат,— сказал он по размышлении,— дело твое, надо сказать, дрянь. Есть у тебя, правда, кой-какая надежда выкарабкаться, но самая, надо сказать, пустяковая.

— Что за надежда? — жадно спросил я.— Я пробовал мышьяк и золото, фосфор, разминку, целибуху, гидротерапевгические ванны, покой, волнение, кодеин и ароматические пары нашатыря. Неужели есть еще хоть что-нибудь лекарственное?

— Где-то здесь в горах,— сказал доктор,— растет одна травка, такой цветочек, только он тебе и поможет, а больше ничего не поможет. Придется нам с тобой попотеть-поискать. Я сейчас никого особо не лечу, года не те, а за тебя, пожалуй, возьмусь. Приходи каждый день часа в два-три попо лудни, пособишь мне искать эту травку, авось, на пару найдем. Городские доктора, они, конечно, в науке своей здорово смыслят, а чего природа таскает в седельных сумках, разные всякие снадобья,— это не по их части.

И так изо дня в день мы со стариком доктором обрыскивали в поисках целительной травки горы и долы Синего Хребта. Мы вдвоем, цепляясь за каждый росточек и веточку, карабкались на скользкие кручи, эблепленные осенними листьями. Мы слезали в провалы и ущелья, по грудь утопая в лаврах и папоротниках, милю за милей пробирались вдоль горных потоков, не хуже индейцев ползком одолевали хвойные чащобы, обочины и пригорки, побережья и нагорья прочесывали мы в поисках чудодейственной травки.

Верно сказал старик доктор, что ее не больно-то сыщешь, почитай что перевелась. Но мы не падали духом. День за днем мы спускались в долины, взбирались на откосы и бродили по уступам в поисках чудодейственной травки. Он-то вырос в горах, ему все это было нипочем. А я иной раз так выбивался из сил, что дома просто валился на кровать и спал до утра. Мы проискали с месяц.

Как-то вечером я вернулся от старика доктора после шестимильной вылазки, и мы с Амариллис пошли погулять в придорожную рощицу. Мы смотрели как горы запахиваются на ночь в свои царственные пурпуры.

— Я так рада, что вы выздоровели,— сказала она.— А то когда вы приехали, я даже испугалась. Вот, думаю, болен, так уж болен.

— Выздоровел! — Я едва не сорвался на крик.— Да вы знаете, что жизнь моя висит на волоске?

Амариллис удивленно поглядела на меня.

— То есть как это,— сказала она.— Вы же крепче упряжного мула, спите по десять—двенадцать часов, а. едите столько, что как бы нам всем по миру не пойти. Чего ж вам еще надо?

— Говорю вам,— сказал я,— что если мы не успеем разыскать чудодей — ну, такой цветок, за которым мы охотимся, то мне спасенья нет. Так мне сказал доктор.

— Какой доктор?

— Доктор Тэйтем — тот старик доктор, который живет на Дубильной Горе. Вы его знаете?

— Я-то его знаю с тех пор, как из пеленок вышла. Вот, значит, куда вы ходите каждый день! Это он, стало быть, таскает вас на долгие прогулки и лазает с вами по горам, так что вы совсем выздоровели и окрепли? Ну, спасибо старику доктору.

Как раз в это время по дороге шагом проезжал старик доктор в своей развалюхе-двуколке. Я ему помахал и крикнул, что завтра обязательно приду, как обычно. Он остановил лошадь и подозвал Амариллис. Они поговорили минут пять, а я ждал в сторонке. Потом старик доктор поехал дальше.

Когда мы пришли домой, Амариллис вытащила энциклопедию и стала ее листать.

— Доктор сказал,— сообщила она мне,— как пациент вы к нему больше не приходите, а как друг — пожалуйста, в любое время.

А мне он велел найти мое имя в энциклопедии и сказать вам, что оно значит Оказывается, это название дикорастущего цветка и еще имя пастушки у Теокрита и Виргилия. Ну, и что из этого?

— Я знаю, что из этого,— сказал я.— Теперь все понятно.

Словечко к собрату-неврастенику, ко всякому, кого приворожит неуемная Мадам Неврастения.

Предписание-то было правильное. Городские врачи в своих каменных узилищах, хоть и ощупью, но отыскали нужное лечение.

Насчет разминки обращайтесь к доброму доктору Тэйтему с Дубильной Горы, вправо от методистской молельни, что в сосновой рощице.

Абсолютный покой и непрестанная разминка!

А что может быть спокойнее и целительнее, чем сидеть с Амариллис в тени и шестым чувством внимать безмолвной теокритовой идиллии: Синие горы с золотыми знаменами строем шествуют в чертоги ночи.



Страница сформирована за 1.07 сек
SQL запросов: 176