УПП

Цитата момента



Свободное время, которое у нас есть, это деньги, которых у нас нет.
А у меня — есть!

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Мои прежние мысли были похожи на мысли макаки, которая сидит в клетке и говорит:
— Если они там за решеткой такие умные, как ты говоришь, почему я этого не знаю? Почему они не демонстрируют? Почему нам не объясняют? Почему нам не помогают, то есть не дают целую гору бананов?

Мирзакарим Норбеков. «Где зимует кузькина мать, или как достать халявный миллион решений»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/abakan/
Абакан

К ТЕОРИИ ГАЛЛЮЦИНАЦИЙ*

Среди разнообразных аранжировок невроза, направленных на достижение конечной цели фиктивного превосходства, невротически целесообразно возникают также и галлюцинации, в основе которых лежит усиление галлюцинаторной способности психики.

Рассмотрение реалий возбуждения головного мозга и нервов, область которых предположительно является ответственной за ощущения, восприятия, а иногда и за воспоминания, рефлексы и моторные импульсы, не выходит за рамки гипотезы о колебаниях и волновых движениях нервной субстанции и ее химических изменениях. Искать здесь малоубедительные, недоказуемые связи является ложным логическим выводом, который позволителен лишь вульгарной психологии. Построение душевной жизни из механических, электрических, химических и тому подобных возбуждений представляется настолько невозможным, что мы гораздо охотней принимаем другие вспомогательные гипотезы, предполагаем, что в понятии и сущности «жизни» уже изначально подразумевается психический орган, который не субординирует, а координирует, проистекая из самых низов и отвечая на возбуждения, и приобретает свою окончательную форму.

Всякий раз, исследуя этот психический орган, мы обнаруживаем, что он не просто реагирует на внешние и внутренние воздействия, но и действует сам по себе, постоянно подготавливая поступки и поведенческие акты индивида. Он не исчерпывается одной только волей, но наряду с этим представляет собой планомерное упорядочивание возбуждения, осознанное и бессознательное осмысление этого возбуждения и его связей с миром, предвосхищение и управление желанием в соответствующем для индивида направлении. Линия его поведения всегда направлена на улучшение, дополнение, усиление, словно общая оценка индивидом своего состояния вызывает у него выраженное в той или иной мере ощущение беспокойства и неуверенности в себе.

________________

* Впервые опубликовано в 1912 г.


Постоянно бодрствующие потребности и влечения индивида не дают душевному органу уснуть. И в любой из установленных нами форм его проявления мы можем расценить беспокойство как предысторию, настоящее — как реакцию, а будущее — как фиктивную цель избавления. При этом внимание отнюдь не проявляет себя в качестве беспристрастной установки, которая как бы суммирует в объективном результате пристрастные воспоминания и непредвзято пережитые впечатления. От исследователя и наблюдателя, не обученного индивидуальной психологии, оказываются скрытыми даже более грубые различия, а индивидуальный оттенок, имеющий решающее значение, никогда им не осознается. Для него, например, все страхи одинаковы. Но для знатока людей значительно важнее понять, чему этот страх служит, — тому, чтобы пациент мог выйти из-под контроля, или тому, чтобы обязать другого оказывать себе услуги. Если я произведу проверку его способности припоминать или возможностей его памяти, органов чувств или сообразительности, то по-прежнему ничего не буду знать о том, к чему он стремится. При изучении какого бы то ни было душевного феномена основной вопрос индивидуальной психологии звучит следующим образом: что из этого следует? Ответ на него дает нам только объяснение предполагаемого процесса, позволяющего понять индивида. Поэтому сама по себе экспериментальная психология не в состоянии дать нам сведения об одаренности или ценности человека, потому что мы никогда не сможем таким образом узнать, будет ли индивид использовать свои душевные способности «во благо или во зло», не говоря уже о том, что многие могут оказаться одаренными при проверке, но не в жизни. Результат проверки тоже будет зависеть от того, в каких социальных отношениях находятся экзаменатор и экзаменуемый, испытуемый и область исследования.

Когда мы говорим о представлении или восприятии, речь идет о сложной деятельности, в которой большую роль играет соответствующая психическая ситуация, оказывающая значительное влияние на процессы внимания (их силу и направленность). Уже простое восприятие представляет собой не объективное впечатление или одно лишь событие, а творческую работу под влиянием явных и скрытых намерений, от которой сотрясается вся личность. Однако восприятие и представление не есть принципиально разные аспекты. Они соотносятся друг с другом как начало и временное окончание одного процесса. В представление включается все, в чем мы в данный момент нуждаемся и на что возлагаем надежды, чтобы приблизить нас к индивидуальным целям. Кроме того, степень удовольствия и неудовольствия, которые мы при этом испытываем, настолько велика, что и она тоже способствует достижению представляемой цели и даже подстегивает к этому. Говоря о представлении, мы имеем в виду творческий акт, так как в данном случае, как и в случае воспоминания, человек может представить себе предметы и людей, которых при непосредственном восприятии вообще нельзя было бы увидеть (подобно тому, как в воспоминании видят свой собственный образ). Данный творческий акт врожденной душевной способности, проявляющийся в контакте с внешним миром, лежит и в основе галлюцинаторной способности. Это та же самая психическая энергия, которая, пусть и в разной степени, обеспечивает творческую созидательную деятельность в восприятии, представлении, воспоминании и в галлюцинации.

Это качество, которое в целом следует назвать галлюцинаторными компонентами души, легче обнаружить в детском возрасте. Его противоречие с логикой, этой функцией и условием общественной жизни, вынуждает нас в значительной степени ограничивать и даже исключать проявление галлюцинаций в чистом виде. Скрытая в них психическая энергия действует в рамках имеющих общественную ценность функций восприятия, представления и памяти. И только там, где «Я» извлекается из общества и приближается к изоляции, — в мечте, в которой стремятся к победе над всеми остальными, в смертельной, измождающей неопределенности в пустыне, когда в мучительно медленной гибели сама собой рождается приносящая утешение fata morgana, в неврозе и психозе, у изолированных, борющихся за свой престиж людей, — зажимы ослабевают, и душа, словно в опьянении, с экстатическим пылом вступает на путь ирреального, лишенного общности, строится другой мир, в котором галлюцинация играет огромную роль, поскольку логика становится не столь существенной. Однако чаще всего имеется еще достаточно чувства общности, чтобы галлюцинация воспринималась как нереальная. Так обычно бывает во сне и при неврозе.

Один из моих пациентов, потерявший зрение в результате табической атрофии зрительных нервов, страдал непрекращающимися галлюцинациями, которые, как он говорил, доставляли ему огромные муки. Мы не будем подвергать сомнению общепринятую гипотезу, согласно которой связанные с недугом состояния раздражения в оптической системе вызывают возбуждение, которое затем интерпретируется и рационализируется. С наличием возбуждений в зрительной сфере мы согласимся сразу. Их своеобразная интерпретация в определенные содержания, которые в целом являются для пациента мучительными, наталкивает нас на предположение о постоянно действующей тенденции, овладевающей этими возбуждениями и использующей их в качестве материала. Таким путем мы приходим к психологическому по характеру объяснению. Предыдущие исследователи занимались вопросом о том, что представляют собой такие галлюцинации. И пришли к ничего не значащей тавтологии: это возбуждения в зрительной сфере. Здесь, как и во всех основных проявлениях жизни и природы — в объективных жизненных фактах, в ассимиляции, в электричестве, — допуская в определенной степени невозможность познать и выразить их сущность, мы усматриваем в галлюцинации противоречащее логике и истинному содержанию общественной жизни проявление душевной способности, которую в виде намека можно обнаружить в представлении и воспоминании, сущность которых тоже в известной степени не доступна нашему пониманию. Таким образом, эти рассуждения подводят нас к тому, что человек, испытывающий галлюцинации, оказывается удаленным из сферы чувства общности и в обход логики при ограниченном чувстве реальности стремится к какой-то иной, а не более привычной для нас цели.

Об этой цели нельзя сделать вывод непосредственно из галлюцинации. Она, как и любой другой вырванный из контекста душевный феномен, многозначна*. Истинный смысл галлюцинации, ее значение, ее «куда» и «зачем» — таковы вопросы нашей индивидуальной психологии — можно понять, только исходя из целостности индивида, из его личности. Проявлением этой целостности в особой ситуации считается и галлюцинация.

Итак, в нашем случае зрение было потеряно, галлюцинаторная же способность усилилась. Пациент не переставая жаловался на «восприятия», которые отнюдь не всегда могли бы показаться нам мучительными. Так, он видел краски, деревья или солнце, следовавшее за ним по комнате. Здесь следует отметить, что в своей жизни больной являлся деспотом и тиранил весь дом, и из анализа всей его прежней жизни у нас сложилось впечатление, что этот человек нашел свое величие в том, чтобы во всем всегда задавать тон и постоянно занимать собственной персоной свое семейное окружение. С тех пор, как он ослеп, это ему уже не удавалось путем обычных деловых занятий и своего лидерства в доме, но зато стало возможным благодаря постоянным жалобам на свои мучительные галлюцинации. Он сменил средство. Так как сон у него тоже был во многом нарушен, импульс его властолюбия доставлял беспокойство другим даже ночью. Из «возбуждений в зрительной сфере» он сконструировал еще одну галлюцинацию, послужившую ему предлогом, чтобы полностью привязать к себе собственную жену. Он видел, как цыгане грабили и истязали ее. В приступе ужаса, а также, по-видимому, мстительности из-за потери зрения он постоянно будил ее, чтобы убедиться в неверности своей галлюцинации и чтобы заставить свою измученную жену всегда находиться с ним рядом.

Я наблюдал множество пациентов, страдавших галлюцинациями, которые пришли к своему недугу, развив такую же тенденцию, как и данный пациент. После того как этот человек, по его мнению, полностью лишился своего влияния, он вновь оказался наверху в своем стремлении к власти благодаря интенсивным предупредительным мерам и развитию своей галлюцинаторной способности.

________________

* Некоторые мастера толкования, например психологи, занимающиеся вопросами сексуальности, совершенно поверхностно цепляются за неоднозначность феномена и говорят при этом о глубинной психологии.


Приведем еще один весьма поучительный пример: мужчина из хорошей семьи, достаточно образованный, но тщеславный, честолюбивый и малодушный, потерпел крах в своей профессии. Слишком слабый для того, чтобы самому изменить свою судьбу или пережить обрушившееся на него несчастье, он обратился к алкоголю. Многочисленные делирии с галлюцинациями привели его в больницу и избавили от необходимости исполнения своих жизненных задач. Обращение к алкоголю встречается достаточно часто и его можно расценить — наравне с леностью, преступными действиями, неврозом, психозом и самоубийством — как бегство неустойчивых честолюбцев от ожидаемых поражений и как бунт против требований общества. Когда пациент покинул больницу, то окончательно избавился от алкоголизма и стал трезвенником. Однако его предыстория получила огласку, семья от него отказалась, и ему не осталось ничего другого, как зарабатывать себе на пропитание плохо оплачиваемыми земляными работами. Вскоре после этого появились галлюцинации, мешавшие ему в работе. Чуть ли не непрерывно он видел незнакомого мужчину, который ироническими насмешками отбивал у него всякое желание работать. Он не верил в реальность образа. Впрочем, еще с тех пор, когда пациент страдал алкоголизмом, значение и сущность галлюцинации были ему известны. Однажды, чтобы окончательно избавиться от своих сомнений, он запустил в образ тяпкой. Тот ловко увернулся, а затем задал пациенту изрядную трепку.

Разумеется, эта удивительная реакция наводит на мысль, что наш пациент мог случайно принять за свою галлюцинацию и реального человека, подобно тому, как это описывается в «Двойнике» Достоевского.

Этот случай является для нас поучительным и в другом отношении. Не всегда бывает достаточно привести пациента к абстиненции. Из него надо еще и сделать другого человека. В противном случае он обратится в бегство другого рода, о чем свидетельствует галлюцинация и ее пагубные последствия. Кроме того, нельзя, как в первом случае, вырывать больного из семейного круга, поскольку при этом пострадала бы его политика престижа. Страх же перед признанием поражения в жизни — то есть та же самая политика престижа — во втором случае вынуждает пациента к манифестации болезни и обращению к врачу. Ведь этот случай следует понимать только так, что галлюцинация, равно как прежде алкоголизм, должны были принести утешение и оправдать исчезновение честолюбивых, себялюбивых надежд. Добиться полного успеха в этом случае можно было бы только в том случае, если бы удалось вернуть его из изоляции и избавить от боязни общества.

Вместе с тем мы видим, что алкоголизм с его способностью продуцировать галлюцинации предоставил материал и послужил причиной превращения пациента в галлюцинанта. Без предварительной алкоголической стадии возникла бы другая преддиспозиция, другой невроз.

Третий случай относится к послевоенному времени и касается мужчины, который после нечеловеческих жестоких военных событий стал страдать явлениями повышенной раздражительности и состояниями страха, сопровождающимися галлюцинациями. В то время он проходил врачебное обследование, чтобы получить пособие по инвалидности, на которое он вполне правомерно рассчитывал в связи со значительно снизившейся работоспособностью. Он сообщил, что часто, особенно когда находится один, видит возникающую позади себя фигуру, которая внушает ему сильнейший ужас. В целом все эти явления, а также явно выраженная рассеянность не позволяли ему выполнять свою работу столь же хорошо, как прежде.

Жалобы участников войны на сниженную работоспособность, на потерю когда-то приобретенных навыков встречаются чрезвычайно часто. Нет сомнений в том, что многие из них и в самом деле в значительной мере утратили работоспособность вследствие многолетнего отсутствия навыка. Тем не менее кое-что можно было бы наверстать. Однако многие из них не предпринимали никаких действий, чтобы вернуть прежние навыки. Можно привести немало случаев, когда они настолько теряли надежду, что это противоречило всякой логике. Предыстория этих людей разоблачает их старую невротическую сущность: они всегда испытывали страх перед решениями и теперь, при новом испытании их сил, как и в прежние времена, впадают в невротическое волнение. Кроме того, усиливается и их «боязливая установка», поскольку их прельщает пособие по инвалидности и они страстно желают добиться привилегии, которая избавила бы их от дальнейших физических усилий и испытаний. Словно нежности и ласки, жаждут они этого пособия, иногда в качестве подтверждения своей правоты и неправоты других. Денежное выражение принимается ими в расчет чисто внешне, поскольку оно характеризует степень их недуга. Поэтому выраженность невротических проявлений должна достичь такой точки, когда работоспособность пациента будет казаться явно нарушенной.

От подозрений в симуляции их защищает собственная предыстория, и нередко только она одна. Наш пациент всегда был одинок. У него не было друзей и любовных связей, он жил уединенно со своей матерью и по собственной инициативе разорвал отношения со своим единственным братом. Только война вернула его в общество, которое не сумело привлечь его само по себе. После того, как однажды возле него разорвалась граната, у пациента возникли явления страха и интерпретирующая страх галлюцинация. Заболевание дало ему возможность вновь отдалиться от общества. Его отношение к обществу стало еще более враждебным. Это скрытое недовольство должно было проявиться в работе, которая в самом глубоком смысле означает согласие сотрудничать с обществом. Пожалуй, ему самому, отвернувшемуся от партнерства еще сильнее, чем прежде, хотелось ощущать снижение своей работоспособности. Рассеянность пациента свидетельствует о том, что он не увлекся делом по-настоящему. Общество же, чьим врагом он всегда был, должно было заплатить ему за свой последний удар. Оно должно было в форме ренты отдать ему как победителю свою дань. Вернувшись с фронта, он обесценил логику и таким образом пришел к спасительной галлюцинации. Она оставалась у пациента и после войны, пока он не добился пособия как символа своей победы.

В этом случае излечения тоже можно было бы добиться лишь путем включения пациента в общество. Исчезновение симптома, которое в ненапряженных ситуациях обычно происходит и без лечения, было бы всего лишь кажущимся успехом.

ДЕТСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ И ИССЛЕДОВАНИЕ НЕВРОЗОВ*

Часть первая

Истоки невроза всегда можно проследить вплоть до первого и второго года жизни. В этот период формируется отношение ребенка к своему окружению, и то, что в это время обращает на себя внимание как «невоспитанность» или «нервозность», затем под влиянием неправильного воспитания перерастает в невроз.

Когда хотят охарактеризовать отношения невротика и ребенка к окружению, то общим является несамостоятельность ребенка и невротика в жизни. И тот и другой не способны справляться с жизненными задачами настолько, чтобы не заручиться поддержкой других. Причем невротик нуждается в этом в гораздо большей степени, чем требуется по законам общества. Но если ребенку вполне естественную помощь оказывает семья, то у невротика эту функцию выполняет семья, врач и остальное окружение. То, что у ребенка является беспомощностью и слабостью, в неврозе оказывается средством «недуга», чтобы поставить соответствующих лиц перед сложными задачами и возложить на них большую работу или отказаться от них для достижения собственных привилегий.

Как было мною показано**, эти же связи играют роль средств, которыми располагает личность, в детерминации характера и его становлении. На целевую установку и жизненные линии оказывают влияние распределение конституционально данных сил, их оценка ребенком, воздействия внешней среды. Но когда они оказываются сформированными, характер, равно как и влечения, полностью им соответствуют.

________________

* Впервые опубликовано в «Wiener klinische Wochenschrift» (Bd. 27, 1914, S. 511 — 516) под названием: «О детской психологии…».

** Адлер А. О невротическом характере. 4-е изд. Мюнхен, 1928.


Противоречивость же и разнообразие в средствах в данном случае нельзя принимать за принципиальные различия целенаправленной душевной жизни. Как бы ни отличались молоток и щипцы, забить гвоздь удается и тем и другим. Иногда можно обнаружить, что среди детей из одной семьи, предрасположенных к нервным заболеваниям, один борется за свое господствующее положение в доме, проявляя упрямство, а другой — послушание. Один пятилетний мальчик страдал нередко встречающимся явлением: он выбрасывал в окно все, чем ему удавалось завладеть. После того, как его достаточно сильно за это отлупили, у него возник страх, что он снова может что-нибудь выбросить. Благодаря обоим симптомам ему удалось привязать к себе родителей, заставить их заниматься собой, а не младшим ребенком, и подчинить их своей власти.

Один из моих пациентов до рождения младшего брата был очень избалованным ребенком. Его соперничество с ним долгое время шло по линиям упрямства и безразличия ко всему, и, чтобы привлечь к себе интерес родителей и вновь утвердиться, он пришел к энурезу и отказу от пищи. Но этим способом ему не удалось затмить своего младшего брата. Тогда он стал чрезвычайно милым, прилежным мальчиком, но чтобы постоянно находиться на первом месте, ему пришлось настолько обуздать свое поведение, что из этого развился тяжелый невроз навязчивых состояний.

Явно выраженный фетишизм этого пациента с легкостью выдает его главный операционный базис: аранжировку дискредитации женщины вследствие испытываемого перед ней страха. То, чего данный пациент пытается добиться от своих ближних приступами ярой агрессии — господствующего положения, — его младший, некогда предпочтенный брат достиг гораздо легче благодаря своим любезным манерам; однако легкая степень заикания и у него тоже выдает линии упрямства, честолюбия и лежащей в их основе неуверенности в себе*.

Таким образом, все процессы душевной жизни, в том числе невротическое желание, чувство и мышление, а также невротические и психотические отношения предстают перед нами в виде заранее подготовленной аранжировки, средства для победоносного овладения жизнью.

________________

* См. Аннельт. Успехи в лечении заикания (в сборнике «Лечение и воспитание»).


Истоки же постоянно возвращают нас в самое раннее детство, в котором согласно конституциональным данным в рамках психических условий среды предпринимались первые пробные попытки добиться навязчивой цели достижения превосходства.

Чтобы стало понятным, в чем состоит аранжировка жизненной системы, следует показать, каким образом ребенок вступает в жизнь. Везде, где мы попытаемся установить появление сознания, мы обнаружим стадии, на которых ребенком уже накоплен опыт. Однако следует заметить, что такое накопление опыта возможно только тогда, когда ребенок уже имеет перед своими глазами цель. В противном случае вся жизнь представляла бы собой безразборное ощупывание, никакая оценка была бы невозможна и даже речи не могло быть о необходимой группировке событий, об усвоении авторитетных точек зрения, их упорядочивании и использовании. Если бы фиктивная мерка, то есть фиктивная цель отсутствовала, всякая оценка была бы утрачена. Из этого следует также, что тенденциозность проявляется не в восприятии человеком своего опыта, а в его формировании. А это означает, что он извлекает из него информацию о том, может ли этот опыт способствовать или препятствовать ему в достижении своих конечных целей, и если да, то каким образом. То, что действует и оказывается действенным в опыте и в переживаниях, — это целенаправленный жизненный план, который и придает нашим воспоминаниям подбадривающую или отпугивающую тональность. Или же является причиной того, что мы можем правильно их понять и оценить только тогда, когда обнаруживаем в них эту тональность.

Всякий раз, когда мы исследуем переживания и воспоминания — в жизни ребенка или анамнезе, — само по себе явление нам еще совершенно ни о чем не говорит; само по себе оно неоднозначно, любое же предложенное толкование нуждается в доказательствах. А это значит, что то, что нас интересует, в самом феномене вовсе и не содержится, а находится, так сказать, впереди и позади него, и мы сумеем понять душевное явление только тогда, когда у нас будет интуитивное представление о жизненной линии индивида. Но жизненная линия определяется по меньшей мере двумя точками. И поэтому прежде всего следует попытаться связать эти две точки жизненной линии между собой. В результате создается представление о системе, которая расширяется или ограничивается за счет привлечения других переживаний.

То, как это делается, наиболее сопоставимо с написанием портрета, правда, не по правилам, а только по конечному результату. Нередко впечатление создается благодаря выразительной позе больного, как, например, в случае с одной моей пациенткой, страдавшей истерическими приступами, сопровождавшимися потерей сознания, параличом рук и полной слепотой. В ходе лечения оказалось, что она, для того чтобы гарантированно удержать своего мужа, помимо возникающих много раз в день приступов, проявляла чрезвычайно резкие признаки недоверия по отношению к любому человеку, особенно к врачам. Чтобы наглядно продемонстрировать пациентке эту защитную манеру поведения, я показал ей, что она стоит, никого не подпуская к себе, с вытянутыми вперед словно для защиты руками. Ее супруг, в присутствии которого происходило лечение, сообщил мне, что точно так же выглядели первые приступы, во время которых пациентка, как будто от кого-то защищаясь, неожиданно протягивала вперед руки. Первые приступы возникли у нее в тот период, когда она опасалась неверности мужа. Как стало известно из анамнеза, пациентка вела себя так, как в детстве, когда, оставленная на короткое время без присмотра, она едва не стала жертвой сексуального посягательства. Если вы свяжете эти два столь отдаленных явления, то получите впечатление, которое ни в одном из этих двух феноменов, взятых самих по себе, не содержится: пациентка боится остаться одна! Именно против этого выявленного переживания была направлена вся сила ее самого ценного и полезного опыта. Только теперь мы узнаем то, что раньше могли только предполагать: уже из своего детского переживания она извлекла для себя практический вывод: девушка всегда должна иметь кого-нибудь возле себя. В то время таким человеком ей представлялся только отец, причем тем больше, чем он, далекий от каких бы то ни было сексуальных отношений с ней, мог создать противовес матери, отдававшей очевидное предпочтение старшей сестре.

Из этих представлений, которые уже не раз излагались мною и моими сотрудниками, вытекает несостоятельность концепции, стремящейся объяснять процесс болезни исходя из переживаний пациента, как это делает французская школа, а за ней Фрейд и особенно Юнг, подчеркивавшие, что «пациент как бы страдает от реминисценций». Последующие модификации этой теории, которые уже более верно отражают актуальные конфликты и тем самым во многом приближаются к нашим взглядам, по-прежнему страдают от недостаточного понимания жизненной линии пациента. Ведь переживание и так называемый актуальный конфликт прочно связаны оказывающей на них влияние жизненной линией, а гипнотизирующая пациента цель явилась причиной того, что в одном случае возник опыт, а в другом — событие возвысилось до индивидуального переживания и конфликта.

Из этого вытекает, что в психологии и особенно в психологии ребенка никогда не следует делать выводы и объяснять, основываясь на отдельной детали, а всегда надо учитывать весь контекст.

Если мы хотим продвинуться дальше в индивидуально-психологическом объяснении описанного случая болезни, то понятого нами факта, что пациентка боится одиночества, снова будет недостаточно. Ведь этот психический феномен тоже является неоднозначным, а потому мало что нам говорит. Поэтому нам необходимо связать эти данные с другими.

Первые детские впечатления пациентки насыщены мыслями и чувствами по поводу своего соперничества с сестрой. В частности, на поверхности постоянно оказываются воспоминания о том, как сестру повсюду брали с собой, тогда как ее оставляли одну. Таким образом, и в детском воспоминании, указанном пациенткой в качестве самого раннего, мы видим одну и ту же постоянно повторяющуюся черту и тем самым еще более утверждается в том, что наше предположение о жизненной линии пациентки является верным. Но стал ли нам понятен благодаря этому еще один симптом пациентки — приступообразно возникающая головная боль, которая описывается ею как «ломящая»? И почему эта боль возникает всегда во время месячных?

Анамнестические данные пациентки свидетельствуют о том, что этот симптом появился вскоре после бурной сцены с матерью, которая поступила с ней несправедливо. Мать сильно дернула ее за волосы, и пациентка, у которой в то время как раз были менструации, в ярости бросилась в ледяную реку, протекавшую по их имению, надеясь таким образом заболеть или умереть. Такие же приступы ярости по отношению к другим, доходившие до пренебрежения собственной жизнью, она часто наблюдала у обоих своих старших братьев. Однако поступая так, как ее братья, она вместе с тем явно нарушала заповедь, имеющую для нее как для девушки безусловную силу закона: зимой во время месячных она бросается в ледяную воду! Ее ярость направлена против своей женской природы! И хотя своего образа действий пациентка не понимает и придерживается имеющихся в данный момент последовательностей причин и следствий, фактически она делает следующий вывод: мои братья бунтуют и являются хозяевами в доме; моя сестра пользуется благосклонностью и любовью матери; я девушка, к тому же младшая сестра, меня оставляют одну, только болезнь или смерть могут прекратить мое унижение! В этом настроении и в ее выводах настолько отчетливо выражено стремление к равноправию, что осознание этого было бы совершенно излишним. Достаточно результатов экспансии.

Правда, есть еще и другие основания, почему этот процесс остается в бессознательном. В осознании механизма нет надобности, и даже более того! Полное осознание процесса поставило бы под сомнение достижение желанного результата: было бы совершенно исключено, что эта девушка осталась бы цельной как личность, если бы она обнаружила то, что знаем про нее мы, то есть что главная предпосылка ее жизни и ее жизненного плана базируется на глубоко укоренившемся ощущении женской неполноценности! Чтобы вооружиться против такого разоблачения, пациентка из всех событий извлекает соответствующую мораль: чтобы сохранить свою значимость, она не должна оставаться одна! И когда она боится потерять свою значимость, влияние, власть по отношению к своему супругу, в действие вступает сформировавшийся тем временем орган защиты и нападения, наиболее важной частью которого, как нам известно, является невроз, доказывающий и силой добивающийся того, что по крайней мере внешне обеспечит ей прежнюю власть: она не должна оставаться одна!

Если таким образом мы продвинулись к центральной точке всего поведения, чувствования и мышления пациентки, если ее душевный портрет нам ясен, тогда сама собой становится понятной масса других черт и индивидуальных особенностей. Боязнь остаться одной должна ухватиться за близлежащее оружие — страх. Соответствующее исследование, разумеется, это подтверждает. Так, например, приступ страха регулярно возникает в том случае, если она сидит одна на заднем сиденье кареты, в то время как ее муж управляет каретой с козел. Этот симптомокомплекс является ответом на подчиненное положение, на исключение собственной воли и на отсутствие должного отклика. Наша пациентка успокаивалась только тогда, когда сама садилась на козлы. Выразительность* этих внешних проявлений не нуждается в дальнейшем обсуждении, впрочем, они становятся еще более понятными, когда мы слышим, что приступы страха возникали также при каждом повороте дороги и при каждой встрече с другими транспортными средствами. Во всех этих случаях она, неопытная, мгновенно выхватывала поводья у мужа, сведущего возницы. Если лошади бежали быстро, у нее также возникал страх. Как только муж это заметил, он ради забавы стал погонять лошадей еще сильнее. Ее оружие — страх — отказало! То, что произошло после этого, является важным и примечательным для понимания кажущегося излечения: чтобы муж не подгонял лошадей, приступа страха не возникло!

Понимание еще одного в высшей степени важного факта без труда вытекает из ответа на следующий, совершенно правомерный вопрос: почему в своем стремлении к равенству с мужем она не пришла к тому, чтобы самой управлять повозкой?

________________

* Из-за такого же кажущегося успеха при лечении военных неврозов попали впросак специалисты, лечившие электротоком и неожиданным испугом, а также гипнотизеры. Ас ними, разумеется, пациенты и наука.


Все ее прошлое дает нам весьма определенный ответ: она отнюдь не считала себя способной к такому равноправию, скорее, видела выход в том, чтобы использовать мужа как средство, как опору, как защитника, чтобы таким образом через него возвыситься.



Страница сформирована за 0.85 сек
SQL запросов: 190