УПП

Цитата момента



В любовном треугольнике один угол всегда тупой.
Сообрази, о ком это!

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Как перестать злиться - совет мальчикам: злоба – это всегда бой, всегда поединок. Если хочешь перестать злобствовать, говори себе, что ты уже победил. Заранее.

Леонид Жаров, Светлана Ермакова. «Как жить, когда тебе двенадцать? Взрослые разговоры с подростками»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/d4097/
Белое море

Что такое религиозное переживание?

Существуют ли религиозные переживания, или это понятие является лишь психологической натяжкой? Есть ли в нем что-то большее, нежели просто фантазия, как считал Фрейд?

Трублад утверждает:

Тот факт, что великое множество людей во все времена и во всех странах, включая многих людей, признанных выдающимися и мудрейшими, свидетельствовали о непосредственных религиозных переживаниях, является одним из наиболее значимых фактов этого мира. Никакая философия не может игнорировать этого. Поскольку мы не можем рассчитывать построить адекватную картину мира без учета всех существующих фактов, утверждения о религиозных переживаниях не могут быть просто отброшены. Сама вероятность того, что нечто столь важное может быть истинным, делает наше исследование этого вопроса достаточно серьезным. Поскольку такие утверждения, вероятно, имеют основание, остается лишь упрекнуть тех, кто не смог подойти к ним серьезно. Когда утверждение не подвергается пристальному изучению, а безоглядно отвергается, это, вероятно, есть следствие догматизма.

Способность осознавать религиозный опыт чрезвычайно важна сама по себе. Откуда взялось наше представление о Боге, о сверхъестественном? Возникла ли идея Бога просто из страха перед неизведанным? Не были ли первые сообщения о религиозных переживаниях сделаны с целью манипуляции другими людьми, ссылаясь на потусторонние силы? Не потому ли идея Бога столь жизнеспособна, что она каким-то образом связана с жизнеспособностью сильнейших?

Тейяр де Шарден в книге "Феномен человека" рассматривает этот Вопрос с точки зрения эволюции:

Мы вынуждены отказаться от мысли объяснять все приспособлением к среде и выживанием сильнейших. Чем чаще я сталкиваюсь с этой проблемой и чем дольше я размышляю над ней, я прихожу ко все более глубокому убеждению, что мы имеем дело не столько с влиянием внешних сил, сколько с психологией. Согласно современным представлениям, хищнические инстинкты зверя развиваются потому, что его клыки и когти становятся острее. Не следует ли взглянуть с обратной стороны? Иными словами, не потому ли клыки и когти тигра становятся острее, что в нем пробуждается и разрастается "дух хищника"?

Очевидно, что в состоянии человека в результате эволюции что-то изменилось. Сначала это была идея трансценденции, затем сама трансценденция.

Далее Тейяр пишет:

Закон непреложен. Мы обращались к нему ранее, когда говорили о возникновении жизни. Ничто в мире не может возрастать, не достигая в конечном итоге критической точки, когда происходит также изменение качества.

Первое замечательное изменение человека произошло в момент преодоления им порога рефлексии, в тот момент, который Тейяр определяет как критическую трансмугацию, "превращение из ничего во все". Обретя силу рефлексии, клетка становится субъектом. Тейяр говорит, что этот порог был пересечен одним шагом, и что существует "интервал, о котором в научном плане мы ничего не можем сказать, но преодолев который, мы обнаруживаем себя перемещенными в совершенно иную биологическую плоскость".

Учитывая "невозможное, беспрецедентное" развитие мыслящего человека, не имеет ли смысл, в согласии с общим эволюционным процессом во Вселенной, говорить о становлении "невозможного, беспрецедентного" трансцендентного человека"!

Трансценденция означает переживание того, что больше меня самого, это реальность вне меня, которую называли "Другой", "Сущее" или "Бог". Это не "всплытие наверх", как это изображалось в докоперниканских картинах; на самом деле к этому больше подходит образ глубины. Так ее и трактует Тиллих в "Новом существовании":

Имя этой бесконечной и неисчерпаемой глубине и основанию сущего — Бог. Слово "Бог" означает именно эту глубину. И если это слово не имеет для Вас особого смысла, переведите его и говорите о глубинах вашей жизни, об истоках вашего бытия, о Ваших предельных устремлениях, о том, что Вы безоговорочно принимаете всерьез. Возможно, чтобы сделать это, Вам придется забыть все традиционное, что вы знали о Боге, и может быть даже само это слово. Ведь если Вы знаете, что Бог означает глубину, Вам уже многое о нем известно. Вы уже не можете назвать себя атеистом или неверующим. Ведь Вы не можете подумать или сказать: "Жизнь не имеет глубины. Жизнь поверхностна. Само бытие протекает на поверхности". Если бы Вы могли сказать это на полном серьезе, это значило бы, что Вы — атеист; в противном случае — нет.

А что же происходит с религиозным опытом? Я убежден, что он представляет собой уникальное сочетание Дитя (чувство интимности) и Взрослого (осознание конечности) при полном исключении Родителя. Я считаю, что полное исключение Родителя составляет суть кенозиса, или самоочищения. Согласно епископу Джеймсу Пайку, такое самоочищение является общей характеристикой всякого мистического опыта:

Существует общая черта мистического опыта, скажем христиан и дзен буддистов, и в таинствах обеих традиций мы можем наблюдать сходные черты. Подтверждением тому служит тот факт, что современные дзен буддистские философы употребляют то же греческое слово, что и апостол Павел и западные теологи для описания процесса, переживание которого — и на Востоке, и на Западе — признано основным путем к достижению окончательного самоосуществления. Это слово — кенозис, или самоочищение.

Очищению, по-моему, подлежит Родитель. Как может человек испытать блаженство в присутствии всего того, что изначально порождает неблагополучие? Как я могу чувствовать себя принятым при наличии ранее прочувствованного отвержения? Справедливо, что первоначально имела место близость с матерью, но это была близость условная, непродолжительная и недостаточная. Я считаю, что в религиозном опыте функция Взрослого — блокировать Родителя, с тем чтобы естественное Дитя почувствовало свою ценность и красоту как творение Божие.

Маленький человек воспринимает Родителя как благополучного или, говоря языком религии, как праведного. Тиллих говорит: "Праведность праведников сурова и самоуверенна". Именно так ребенок воспринимает своих родителей, даже если те, согласно иным нормам, далеки от праведности. Тиллих вопрошает: "Почему дети порой отворачиваются от праведных родителей, мужья — от праведных жен, и наоборот? Почему христиане отворачиваются от своих праведных пасторов? Почему люди отворачиваются от благонравных соседей? Почему многие отворачиваются от благости христианства и от его символа — Христа? Почему они обращаются к тем, кто не считается праведным? Часто это происходит потому, что они не желают, чтоб их судили". Религиозный опыт — это избавление от осуждения, принятие без оговорок. Моя вера совсем не та, что "вера отцов", но исповедуя мою веру, я могу пережить то же, что и они.

Есть такой вид религиозного опыта, который качественно отличается от описанного нами исключения Родителя. Это чувство великого облегчения, которое наступает при полном подчинении Родителю. "Я исправлюсь и стану точно таким, каким ты (Родитель) желаешь, чтоб я был."

Пример тому — "новообращенная" женщина, первый жест которой — стереть губную помаду, чтоб засвидетельствовать свое спасение. Спасение расценивается не как единение с всеблагим Богом, а как одобрение со стороны праведников, установивших определенные правила. "Воля Божия" — это воля общинного Родителя. Фрейд так определяет природу религиозного экстаза: Дитя ощущает всемогущество, отдавая себя всемогущему Родителю. Установка такова: "Я — о'кей до тех пор, пока…". Примирение вызывает такое благодатное чувство, что появляется стремление испытать его снова и снова. Это порождает "отступничество", которое закладывает основу к новому "обращению". Взрослый в этом не участвует. Религиозный опыт детей — именно такого рода. Мы не можем судить о религиозном опыте других, так как невозможно объективно оценить, что с ними происходит. Нельзя сказать, что религиозность одного истинна, а другого — ложна. Моя субъективная точка зрения, однако, заставляет меня верить, что существует различие между тем религиозным опытом, который основан на одобрении Родителя, и тем, который основан на безусловном принятии.

В том случае, который был описан первым, мы очищаем себя от Родителя, так что остаются только Дитя и Взрослый. Возникает вопрос: кто же верит в Бога — Взрослый или Дитя? Как уже было сказано, Бог, каким его понимают философы, — совсем не тот Бог, каким он был для Авраама, Исаака и Иакова. Бог философов — это "рациональная" субстанция, порожденная поисками истины Взрослым, размышлениями о вероятности существования Бога. Авраам, Исаак и Иаков "жили с Богом и говорили с Богом". Они переживали сверхъестественное. Они чувствовали его. В этом участвовало их Дитя.

Теология порождена Взрослым. Конечно, религиозный опыт предусматривает и участие Дитя. Возможно, Дитя полностью определяет его. В конце концов, Авраам, следовавший божественному предначертанию, не читал Торы, и Павел был обращен без использования Нового Завета. Они пережили некий опыт, и их жизнь изменилась благодаря этому опыту.

"Все, что мы видели и слышали, мы передаем вам", - писал Иоанн. Возможно, непосредственность и жизненность раннего христианства определялась отсутствием официального богословия. Ранняя христианская литература повествовала лишь о том, что произошло и что было сказано. "Прежде я был силен, теперь я прозрел" — это декларация опыта, а не богословский тезис. Первые христиане собирались, чтобы поговорить о волнующих событиях, о встречах с человеком по имени Иисус, который жил рядом с ними, смеялся и плакал вместе с ними, и чья открытость и сострадание к людям были главным историческим примером установки "Я — о'кей, вы — о'кей".

Г.Уэллс писал: "Я историк. Я неверующий. Но как историк, я должен признать, что нищий проповедник из Галилеи является центром истории".

Первые христиане верили ему и верили в него, и они изменились. Они обсуждали друг с другом, что произошло. У них было очень мало ритуалов, так характерных для современной церкви. В интервью журналу, издаваемому Всеобщей церковью Христа, доктор Харви Кокс из Гарвардской школы богословия сказал:

Первым собраниям последователей Иисуса не была присуща культовая торжественность современной религии. Эти христиане собирались ради того, что они называли преломлением хлеба, т.е. ради того, чтобы разделить общую пищу.

Они ели хлеб и пили вино, вспоминали слова Иисуса, читали послания Апостолов и других христианских общин, обменивались мыслями, пели и молились. Их богослужение было скорее шумным мероприятием, больше похожим на ликование футбольных болельщиков, нежели на то, что мы сегодня называем культовым ритуалом.

Это был новый, революционный стиль жизни, основанный на установке "Я — о'кей, ты — о'кей". Если бы христианство было просто интеллектуальной идеей, оно не оказалось бы столь жизнеспособно, если учесть его хрупкое начало. Оно выжило потому, что его появление было историческим событием, как исход Авраама и Моисея, как беседа Павла на пути в Дамаск. Мы можем не понимать религиозных чувств, можем по-разному их объяснять, но будучи честными, мы не можем отрицать рассказы о них, звучавшие из века в век из уст достойнейших людей.

Как переживается религиозный опыт?

Говоря о своем религиозном опыте, люди рассказывают скорее о присутствии Бога, а не о знании о Боге. Выразить это трудно, и объективно убедиться в этом можно на примере изменений в жизни людей. Это изменение заключается в способности человека отказаться от установки на неблагополучие, которой он придерживался применительно к себе и к другим. Принятие установки "Я — о'кей, вы — о'кей" — и есть обращение.

Вот описание, данное Тиллихом тому, как переживается религиозный опыт. Он начинает с вопроса: "Знаете ли вы, что это значит: на человека нисходит благодать?" (Я бы сказал: "Знаете ли вы, что значит ощутить: "Я — о'кей, вы — о'кей"?) Отвечает он так:

Это не значит, что мы вдруг поверили, что Бог существует, что Иисус — Спаситель, и что в Библии заключена истина. Вера в то, что нечто существует, почти противоположна благодати. Более того, благодать не означает морального прогресса. Он может быть ее результатом, но это разные вещи, и потому моральный прогресс может воспрепятствовать тому, чтобы на нас снизошла благодать. И безусловно, она не снизойдет на нас, покуда мы считаем, что не нуждаемся в ней. Она снисходит на нас в моменты тяжелых страданий и беспокойства, когда мы ощущаем себя бесцельно плывущими во мраке жизни. Она снисходит на нас, когда мы особенно глубоко переживаем свое одиночество из-за того, что противопоставили себя другим. Она снисходит на нас, когда наше отвращение к собственной жизни, к нашей слабости, злости, к бесцельности существования становится невыносимым. Она снисходит на нас, когда уходят годы, а долгожданное улучшение жизни все не наступает, старые недуги мучают нас как прежде, а отчаяние подрывает мужество и уверенность. И вдруг этот мрак прорезает луч света, как если бы вдруг вы услышали слова: "К тебе благоволит некто, кто неизмеримо выше тебя, имени кому ты не знаешь. И не спрашивай, как его зовут, возможно, потом узнаешь. Не пытайся что-то немедленно предпринять, возможно, потом ты сможешь сделать очень много. Ничего не ищи, ни к чему не стремись. Просто прими тот факт, что к тебе благосклонны." Если такое с нами происходит, мы испытываем благодать. От этого мы не становимся лучше, чем прежде, и не верим сильнее. Тем не менее, все изменилось. В этот момент благо побеждает грех, и возникает мост примирения над пропастью отчужденности. И этот опыт не связан никакими религиозными, моральными или интеллектуальными условностями, суть его составляет лишь благоволение.

В свете этого мы обретаем способность праведного отношения к себе и к другим. И мы испытываем благодать оттого, что можем открыто взглянуть в глаза другого человека, от чудесного воссоединения одной жизни с другой.

В этом состоит близость и уверенность. Берн в своей книге "Игры, в которые играют люди" пишет: "Осознание заключается в нашей способности по-своему, а не так, как нас учили, видеть кофейную чашку или слышать пение птиц". Тиллих говорит о том, что Бог постигается самостоятельно, а не так, как этому учат. Любое предварительно запрограммированное представление о том, что такое Бог, мешает единению с Богом. Именно поэтому я настаиваю на том, что важнейшим аспектом религиозного опыта является исключение Родителя.

Берн там же пишет:

Маленький мальчик с восторгом смотрит на птиц, слушая их пение. Вдруг приходит "хороший" отец. Он чувствует необходимость принять участие в развлечениях сына и начинает его "развивать". Отец говорит: "Это поет сойка, а сейчас чирикает воробей". Однако, как только мальчик пытается различать птиц, он перестает видеть их, слышать их пение. Теперь он должен видеть и слышать только то, что хочет его отец. Позиция отца, впрочем, вполне оправдана, так как он понимает, что сын не будет всю жизнь только слушать пение птиц. Чем раньше мальчик начнет свое "образование", тем лучше. Может быть, он станет орнитологом, когда вырастет? Однако, лишь немногие люди могут сохранить свою детскую способность видеть и слышать. Наверное, поэтому большинство представителей человеческого рода навсегда утрачивает возможность стать живописцами, поэтами или музыкантами, так как они очень рано теряют способность непосредственно видеть или слышать. Это происходит из-за того, что они получают все из вторых рук.

Вот почему богословие может служить препятствием религиозному опыту. Трудно испытать экстаз, если мое сознание заполнено образами иконописного лика Иисуса, ангелов с трудновообразимыми крыльями, змея-искусителя в райском саду и т.п. Близость — это опыт естественного Дитя (того Дитя, который по-своему слышит пение птиц). Берн пишет: "Обычно подчинение влиянию Родителя портит все дело, и это, к сожалению, происходит повсеместно."

Подчинение начинается с рождения. Иисус говорил: "Человек может узреть Царствие небесное только заново родившись". Это новое рождение, о котором говорил Иисус, по-моему, есть новое рождение естественного Дитя. Это возможно, если Взрослый осознает то неблагополучие, которое порождено процессом адаптации или социализации. Когда мы выключаем Родителя, становится возможной истинная близость с нашими родителями. Ведь они тоже пострадали от адаптации.

Перспектива человека

Один из наиболее надежных путей укрепления Взрослого с целью переоценки данных Родителя (а эти данные могут подавлять Дитя, особенно в том, что касается религии) — это взглянуть на вещи шире, в перспективе.

Мне это удалось с помощью "календаря" человеческой эволюции, написанного Робертом Т.Франкером:

Точную дату появления человека мы, вероятно, никогда не узнаем, поэтому допустим, что это произошло примерно полтора миллиона лет назад. Затем попробуем представить историю человечества как календарный год, в котором один "день" равен четырем тысячам лет.

Согласно этой схеме, 1 января миру явился наш предок Homo habilis — человек прямоходящий. Он был способен передвигаться на двух ногах и пользоваться простейшими орудиями. Занимаясь групповой охотой, он, вероятно, не мог разговаривать так, как мы, но какой-то способ общения у него был. Как мы теперь знаем, язык развился постепенно на протяжении первых трех месяцев "года". Эволюционный прогресс человека был нелегким и неравномерным. Огонь сначала использовался для защиты от холода и диких животных и лишь значительно позже — для приготовления пищи. Орудия делались из камня; усложнялись навыки охоты; претерпевал изменения головной мозг. Прошло лето и лишь к концу осени, к 1 ноября, появился неандерталец. Первые признаки религиозных верований можно обнаружить в захоронениях поздних неандертальцев, по нашей схеме — примерно 17 декабря.

К 24 декабря все примитивные подвиды человека либо вымерли, либо ассимилировались кроманьонцем. 28 декабря — зарождение сельского хозяйства. Целая историческая эпоха — 4-6 тысячи лет, о которых мы имеем достоверные свидетельства, - умещаются в последние 2 дня "года". Сократ, Платон и Аристотель родились примерно в 9.00 31 декабря, Христос — в полдень, а Колумб — примерно в 21.30. Последний час 31 декабря — с 23.00 до полуночи — охватывает XIX и XX столетия.

С такой точки зрения начинаешь понимать, что наша "древняя религия" с ее претензиями на окончательное и безусловное знание о Боге и его творении не так уж стара.

По словам Трублада, вера — это не слепой прыжок в ничто, а неспешная прогулка в лучах света. Часть этого света — признание того, что мир, который "любит Бог", значительно шире нашего представления о нем. Это признание должно по крайней мере умерить наши претензии на знание абсолютной истины.

Мне вспоминается высказывание одного политика: "Лишь когда люди любого цвета кожи станут жить вместе как добрые христиане, наступит конец их бедам". Для говорящего это утверждение имело определенный смысл, но что значит оно для полугора миллиардов людей на Земле, которые не знают, кто такой Христос и никогда не слышали его имени?

Это подводит нас к еще одному взгляду на человечество в перспективе. Когда-то я услышал такие выкладки:

Если бы население Земли было представлено одной сотней представителей, то:

Шестеро из них были бы гражданами США, 94 — гражданами других стран.

Шестеро владели бы половиной всех денег мира, 94 человека имели бы оставшуюся половину, причем она почти полностью принадлежала бы 20 человекам из этих 94.

Шестеро обладали бы собственностью, в 15 раз превышающей собственность остальных 94 вместе взятых.

Шестеро ежедневно потребляли бы на 72% больше пищи, чем составляет средний рацион; две трети из оставшихся 94 питались бы на уровне ниже среднего, из них многие бы голодали.

Средняя продолжительность жизни шестерых равнялась бы 70 годам, а для остальных 94 составляла бы 39 лет.

Из 94 — 33 человека проживали бы в странах, где исповедуется христианство. Из этих 33 — 24 были бы католиками и 9 протестантами.

Менее половины из 94 были бы знакомы с именем Христа, но большинство из 94 знали бы о Ленине.

Среди них три коммунистических манифеста были бы более распространенными, чем Библия.

К 2000 году каждый второй будет китайцем.

Мы впали бы в ошибку, если бы продолжали рассуждать о Боге и о человеке, не обращаясь к реальным фактам — длительной истории развития человечества и существующему ныне разнообразию человеческих представлений. Перед лицом всех этих данных кто-то, может быть, растеряется: "Это безнадежно!" Я же предпочел бы взгляд Тейяра. Когда его однажды спросили, что делает его счастливым, он ответил: "Я счастлив оттого, что наш мир круглый". Препятствия, границы и блага имеют не физическую природу, а психологическую. Если мы разрушим психологические барьеры, возведенные каждым из нас для предохранения собственного неблагополучного Дитя, ничто не помешает нам жить сообща и в мире.

Я также разделяю взгляд мистера Хиршбергера, героя книги Аделы Роджерс Сент Джонс "Не говори никому": "Мы спим, дорогой Хэнк, и многое для нас недостижимо. Но нечто величественное, подобное откровению Моисея, заставляет эволюцию найти свое воплощение. И тогда силы человека заставляют маленький зеленый росток пробиться сквозь грязь, называемую реальностью".

Что такое терапия реальностью?

В этой главе я уже говорил, что реальность — это наш самый важный терапевтический инструмент. Реальность может быть разного рода. В заключение этой главы я хотел бы сравнить транзактный анализ с методом терапии реальностью, разработанным доктором Вильямом Глассером. Глассер считает, что основная проблема человека — моральная, и что ответственность — залог душевного здоровья.

Я полагаю, что оба подхода — и транзактный анализ, и терапия реальностью — являются достижениями в психиатрии, порожденными разочарованием в ее низкой эффективности и нереалистичности тех направлений психиатрии и клинической психологии, которые по сути исключают понятие морали из сферы лечения. И транзактный анализ, и терапия реальностью основаны на том, что люди ответственны за свое поведение. Но между ними есть и существенное различие. Я не согласен с Глассером, когда он отрицает значение прошлого для понимания поведения в настоящем. Я не верю в игру "Археология" (раскапывание прошлого), но я не верю и в то, что прошлое можно игнорировать. Для меня человек, игнорирующий свое прошлое, подобен тому, кто стоит под дождем и рассуждает о сырости, постепенно промокая до нитки. Сказать пациенту, что он должен быть ответственным, — это еще не значит, что он таковым станет. По существу транзактный анализ также представляет собою "терапию реальностью", но он дает ответы на те вопросы, которые обходит Глассер. Например, что не в порядке с теми людьми, кто не способен воспринять реальность или воспринимает ее искаженно? Как быть тем, кто "знает, что должен делать, но сделать это не способен"?

Глассер говорит: "Мы не обращаемся к бессознательным психическим процессам… Мы не рассматриваем историю жизни пациента, потому что мы не можем изменить того, что с ним происходило, и не можем принять тот факт, что его держит в рамках его прошлое".

Действительно, мы не можем изменить прошлое. Однако прошлое разными путями внедряется в наше настоящее с помощью Родителя и Дитя. И пока мы не поймем, как это происходит, мы не добьемся освобождения Взрослого, который и сделает нас той ответственной личностью, за которую ратует Глассер. Прежде чем отвернуться от прошлого, мы должны освоить Р-В-Д. Когда психотерапевт говорит нам: "Вы должны…", это звучит голос Родителя. Если же мы решаем это для себя сами, потому что знаем свою натуру, то это решение Взрослого. И надежность решения полностью зависит от того, кто его принял — Родитель или Взрослый.

Еще одно возражение в адрес терапии реальностью заключается в том, что ею не выработан особый язык для обозначения того, что "происходит". Глассер говорит: "Способность психотерапевта к контакту (to get involved) — важнейшее условие терапии реальностью, но его чрезвычайно трудно описать. Как выразить словами порождение сильной эмоциональной взаимосвязи между двумя разными людьми?"

Транзактный анализ располагает такими словами. Вначале пациент — весь Дитя. Психотерапевта он рассматривает как Родителя. При первой же встрече на протяжении первого часа даются определения Родителю, Взрослому и Дитя, и эти понятия используются для заключения контракта, то есть соглашения о взаимных ожиданиях. Затем задача терапевта — научить, пациента — научиться. Контракт заключается на уровне Взрослый — Взрослый. Если спросить пациента: "Что произошло?", он в состоянии ответить. Он научился распознавать своих Родителя, Взрослого и Дитя. Он научился анализировать транзакции. Он приобрел средство высвобождения и укрепления своего Взрослого. И только этот Взрослый способен быть ответственным.

Я полностью согласен с тем, что стержнем для Глассера выступает ответственность. Я разделяю эту идею так же, как десять заповедей и Золотое правило. Однако меня беспокоит, почему на деле эти заповеди сами по себе не порождают ответственную личность. Повторить эти утверждения новыми словами — не значит решить проблему.

Мы не сделаем людей ответственными, покуда не поможем им разоблачить установку "Я не в порядке, вы в порядке", которая лежит в основе их деструктивных игр. Но поняв природу игр, мы обретаем реальную свободу, действий. Пока люди отягощены бременем прошлого, они не свободны в том, чтобы вести себя в соответствии с нынешними ожиданиями и потребностями других. Уилл Дюран пишет: "Свобода означает просто, что мы знаем, что мы делаем"



Страница сформирована за 0.8 сек
SQL запросов: 190