УПП

Цитата момента



Родитель должен быть как шкаф: всегда быть на месте и ни во что не вмешиваться.
Говорят, что так говорят индусы

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Ничто так не дезорганизует ребёнка, как непоследовательность родителей. Если сегодня запрещается то, что было разрешено вчера, ребёнок сбивается с толку, не знает, что можно и чего нельзя. А так как дети обычно склонны идти на поводу своих желаний, то, если нет твёрдой руки, которая регулировала бы эти желания, дело может кончиться плохо. Ребёнок становится груб, требователен, своеволен, он не хочет знать никаких запретов.

Нефедова Нина Васильевна. «Дневник матери»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/d542/
Сахалин и Камчатка

TEATRUM CEREMONIALE

(Примечания смотрите здесь…)

Иоганн Христиан Люниг, немецкий историк, в результате многолетних исследований издал двухтомный труд с красивым названием "Teatrum Ceremoniale" ("Театр церемоний", Лейпциг, 1719). Два огромных, форматом ин-фолио, тома потянули бы килограммов десять, положи мы их на весы. В них автор описывает, раскрывает, объясняет, разбирает в деталях все те церемонии, которые со строгостью закона регламентировали жизнь европейских феодальных дворов. Кроме того, автор-энтузиаст показывает массу придворных событий единственно ради точного изложения внешних подробностей. Так, на многих страницах он повествует о том, как некий немецкий князек куда-то отправился, потом уехал оттуда, посетил другого князька, и тот нанес ему визит.

Этот огромный задел материала соблазнил еще одного писателя привести его в научную систему. Юлиус Бернард фон Pop дал своей книге такое название: "Einleitung zur Cere-monial-Wissenschaft der grossen Herren" ("Введение в науку о церемониале великих мира сего", Берлин, 1729). Этим скромным заголовком он как бы выражает надежду, что научный младенец еще окрепнет и займет свое место среди старых наук человечества.

Люниг обобщает мнение о необходимости церемоний так:

"Поскольку властители являют образ всемогущего на земле, надо, чтобы они по возможности и походили на него. Бог — это бог порядка, который сказывается во всех вещах сотворенных. И чем больше носители его земного образа стремятся походить на него, тем больше нужно поддерживать порядок в делах собственных. Толпа (pobel) равняется скорее на пример своего властителя, чем на законы. Если она находит полезный порядок в его образе жизни, она будет следовать ему, чем и подвигается благополучие всей страны. Ежели она в чем-то обнаруживает только сумятицу, то судит так, что-де такой повелитель — ненастоящая копия оригинала (т. е. Бога). Пропадает почитание, и страны могут стать жертвами хаоса. Оттого властители и создали правила, коим следовать полагается придворному штату и к коим они сами приспосабливаются".

Хотя я и вижу преувеличение в том, что повелители, прославившиеся в истории сомнительным умом и нравственностью, вообще в состоянии нести образ "всемогущего", я все же рискну отправиться по тропе, обозначенной Люнигом.

Теория божественного подобия наибольшее понимание нашла в кругу византийских императоров.

Императоры Аркадий и Гонорий в 404 году после какого-то события призвали придворных чиновников к порядку. Заключительная часть грозного указа дошла до нас в следующем виде: "А все те, кто в святотатственном дерзновении посмеют воспротивиться нашей божественности, лишатся своего места и имущества". Написанный пурпурными чернилами указ извергли, подобно грому небесному, не языческие древнеримские, а христианские императоры. Писанное византийским императором было свято, его закон — воля небесная. Обращаться к нему следовало "Твоя Всевечность".

Как подобию небесному, ему тоже полагалось обожествление и молитвенное обожание. Не только его собственных подданных, но и иностранных послов неумолимый закон церемониала обязывал падать ниц перед властителем.

Люпран, епископ кремонский и посол короля Италии, никоим образом не желал простираться перед земным человеком и все же был принужден к тому. В описании своего посольства он рассказывает, как проходило его представление. Император восседал на золотом троне под золотым деревом. Это было настоящее золотое дерево с золотыми ветвями и листьями. На ветвях сидели искусственные птицы, по обеим сторонам трона таращили глаза львы, сделанные в натуральную величину из чистого золота. Когда посла ввели, искусственные птицы засвистели и запели, оба льва зарычали. Строптивость епископа была сломлена, он распростерся перед троном вместе с сопровождавшими его лицами. Когда же он поднял глаза, ни императора, ни трона перед ними уже не было — какой-то таинственный механизм поднял весь этот гарнитур ввысь, и божественные императорские взоры оттуда, сверху, пронзали остолбеневшего посла.

Остальные европейские феодалы не требовали такого, по природе своей азиатского, уничижения. Они довольствовались коленопреклонением. Этот красивый, хотя и некомфортный способ воздавания почестей выработал, видимо, пресловутый испанский этикет, потому что мы встречаемся с ним и в Вене, куда он определенно попал вместе с прочими обычаями испанского этикета. Австрийским императорам это дело настолько понравилось, что они всячески старались умножать число поводов для коленопреклонения. Просители падали на колени и в такой позе протягивали свои бумаги; в прочих случаях достаточно было опуститься на одно колено. Если император проезжал в карете по городу, все были обязаны вставать перед ним на колени. Даже высокие господа не освобождались от книксена1, если их экипаж случайно ехал навстречу повелителю. Да, им надлежало выйти из экипажа и быстро опуститься на одно колено. При Марии Терезии этот обычай был несколько смягчен. Например, когда явившийся к ней на аудиенцию нетренированный драматург споткнулся в книксене, зацепившись за собственную ногу, императрица великодушно отпустила ему это гимнастическое упражнение. Иосиф II2 полностью положил конец комедии. В первые же дни вступления на престол он указом запретил всякого рода вставания на колени. Прусский король Фридрих Великий3, следуя его примеру, 30 августа 1783 года приказал объявить со всех церковных кафедр запрещение падать на колена, потому что такая честь, как говорилось в указе, положена только Богу.

Версальский двор, несмотря на присущее ему идолопоклонничество, в этом не последовал испанскому этикету. Тут восставал французский вкус. Наоборот было в Англии. Там коленные чашечки придворных тоже подвергались испытаниям. Маршал Вьейвиль в 1547 году был приглашен на обед к английскому королю Эдуарду VI. В своих воспоминаниях он с содроганием пишет;

"На обеде прислуживали рыцари ордена Подвязки. Они вносили блюда и, приблизившись к столу, опускались на колена. Блюда у них принимал главный гофмейстер и обслуживал короля, тоже стоя на коленах. Мы, французы, находили весьма странным, что рыцари, происходящие из самых именитых родов Англии, отличные мужи и военачальники, стоят на коленах, ведь у нас даже прислуживающие пажи склоняют колена только в дверях, входя в зал".

При королеве Елизавете I круг испытаний для придворных коленок расширился. Пауль Хенцнер, немецкий путешественник, в своих путевых записках рассказывает, что ему представился случай поглядеть, как накрывают стол для английской королевы: "Вошел придворный сановник с церемониальным жезлом в руке, за ним — другой джентльмен со скатертью на руке. Оба они трижды преклонили колена перед пустым столом; джентльмен номер два расстелил на столе скатерть, затем они опять трижды преклонили колена и торжественно удалились. За ними опять вошли два джентльмена, один из них нес солонку, тарелку и хлеб; второй, серьезный господин с тростью, шагал впереди в качестве парадного эскорта. Три коленопреклонения перед столом до и после. Затем просеменили две леди, они принесли нож. (Вилок тогда еще не было в помине.) Преклонение колен и т. д. Трубные звуки рога, барабанный бой: появляется гвардия, которая расставляет на столе двадцать четыре кушанья на золотых блюдах. Королевы все еще не видно, а пока стекаются чередой молодые придворные дамы. С превеликим почтением они забирают блюда и уносят во внутренний покой королевы. Затем, что Елизавета изволила обедать в одиночестве. Там она выбрала себе одно-два кушанья, остальное вынесли, и придворные дамы все и скушали".

Еще во времена Карла II1 короля обслуживали, стоя на коленях. Французский рыцарь Граммон присутствовал на одном из придворных обедов. Короля охватила жажда похвастаться, и он сказал рыцарю:

— Не правда ли, там, дома, Вы такого не видели? Французского короля ведь не обслуживают, стоя на коленях? У француза вырвался ответ:

— В самом деле, сир. Однако же я ошибся. Я полагал, что эти господа стоят на коленях, чтобы испросить прощения за многие плохие блюда, поданные Твоему величеству.

ИСПАНСКИЙ ЭТИКЕТ

Пасынковые ростки испанского этикета в сборниках анекдотов обычно подают как вкуснейший десерт.

Ее помазанной персоны государыни, супруги короля, не смеет касаться всякий и каждый. Когда лошадь понесла, и королева вылетела из седла, два офицера подхватили ее, высвободили ногу из стремени и спасли ей жизнь. Но спасители тут же, отпустив поводья, ускакали за границу, чтобы избежать смертной кары за то, что они коснулись плоти королевы.

Король Филипп III2 обгорел у камина, потому что не могли скоро сыскать того единственного гранда, который имел право подвигать кресло короля.

Зимой в 9 часов вечера королева должна была быть в постели. Если она случайно задерживалась за столом и после девяти, налетали придворные дамы, раздевали ее и тащили в постель.

Невесту Филиппа IV3, Марию Анну Австрийскую, по пути торжественно встречали все города. В одном из них мэр города преподнес ей дюжину шелковых чулок как образец продукции местной фабрики. Но мажордом сурово оттолкнул шкатулку: "Запомните, господин мэр, что у испанской королевы нет ног". Утверждают, что невеста упала со страху, думая, что по приезде в Мадрид ей, согласно строгостям испанского этикета, ампутируют ноги.

Этот анекдот наиболее известен. Встречается он и в эпоху Великой французской революции. Во время дебатов вокруг конституции один из депутатов предложил текст послания королю, начинавшийся чем-то вроде "нация слагает свое почтение к ногам короля". Но Мирабо4 испортил эту цветистую фразу: перебив депутата, он вскричал своим львиным рыком: "У короля нет ног!"

У анекдота, однако, есть и ноги, и крылья. Он обошел весь свет и даже перелетел из одного века в другой. Впрочем, если бы захотели отыскать его корни, то старались бы напрасно. Нет никаких достоверных данных о том, что все эти причуды этикета вообще видели белый свет. Люниг очень осторожно упоминает о них, пишет, что пространнее об этом можно прочесть в воспоминаниях графини д'0нуа5. Графиня д'0нуа, настоящий синий чулок1, написала много романов и сказок, но все они преданы забвению. Одна-единственная ее книга дошла до наших дней — изданные в 1690 году воспоминания об испанском дворе. Это сочинение и есть тот источник, который позднее питал разные сборники анекдотов и даже такие серьезные произведения, как собрание литературных курьезов старика Дизраэли-старшего. Хотя совершенно очевидно, что графиня в своих воспоминаниях щедро пользовалась косметическими средствами, придавая видимость жизни сплетням и шутливым россказням.

Одурманенные неограниченной властью испанские повелители стали узниками выстроенной ими же самими тюрьмы жесточайшего в Европе этикета. Сами наложили золотые оковы на собственные руки и ноги. Каждый час их жизни проходил с неизменной точностью часового механизма. Даже любовью испанский король не мог заниматься иначе, чем то было предписано правилами этикета. Серьезный и уважающий авторитеты Люниг так описывает тот высокий момент, когда в ночной час король отправлялся с супружеским визитом:

"На ногах тапки, на плечи накинут черный шелковый халат. В правой руке — обнаженная шпага, в левой — ночник. С левого запястья свисает на ленте бутыль, которая "nicht zum trincken, sondern sonst bey Nacht-Zeiten gebrachet wirol" (служит не для питья, а совсем для иной надобности).

ПРИДВОРНЫЙ ЭТИКЕТ "КОРОЛЯ-СОЛНЦА"

Старые французские короли до ужаса боялись заглушить уловками этикета свежий и свободный глас галльского острословия. Они действительно переняли церемониал бургундского двора, но позаботились оставить достаточно щелочек для непосредственного общения с окружающими. Генрих IV2 любил простой, открытый разговор. Он запретил детям величать его холодным "Monsier" (господин), ему хотелось быть просто "papa". He принял он и такого нелепого заведения немецких дворов, как "Prugelknabe" (козел отпущения), для детей благородного происхождения, которые были товарищами в играх юным князьям, но если княжичи вели себя плохо, то порку прописывали их маленьким друзьям. Генрих IV давал особый наказ воспитателю своего сына, чтобы оный примерно колотил парнишку, ежели тот будет безобразничать. 14 ноября 1607 года король пишет воспитателю:

"Желаю и приказываю сечь Дофина розгами всякий раз, ежели заупрямится или начнет делать что-либо дурное; на собственном опыте знаю, ничто так не пойдет на пользу, как добрая порка".

При Людовике XIV3 положение переменилось. Король любил придворную жизнь, ему был любезен вечно движущийся мир Версаля. Но движение он понимал по-своему: он -солнце, вокруг которого обращается вселенная, и только от него исходят лучи, дарящие жизнь двору.

Испанский этикет он перекроил и украсил по своему вкусу. Я бы выразился так: ворот, сдавливающий шею, остался, только вместо жесткого испанского воротника — фрезы — появилась пена французских кружев.

Раздвину завесу веков и загляну в спальню "короля-Солнца". Там нечто подобное совершает главный камердинер: он раздвигает полог кровати, потому что настало утро. Король пробуждается. Камер-лакеи впускают тех вельмож, которые облечены правом присутствовать при торжественном моменте пробуждения. Входят принцы крови, с поклоном входит главный камергер, главный при гардеробе короля и четыре камергера.

Церемония пробуждения короля — lever — начинается.

Король сходит со своего знаменитого ложа, установленного в самой середине дворца и точно по главной оси Версальского парка. Король для своего двора, что Солнце на небосводе. После краткой молитвы главный камердинер льет несколько капель ароматизированного винного спирта ему на руку, что, собственно, и составляет процедуру утреннего умывания. Первый камергер подает тапки, затем передает халат главному камергеру, тот помогает надеть его королю, который уже сидит в кресле. Придворный куафер снимает с короля ночной колпак и причесывает волосы в то время, как первый камергер держит перед ним зеркало.

До унылого скучны эти подробности, однако в жизни версальского двора они имеют большую важность и полны значения. Подавать королю тапки или домашний халат — это огромная честь и награда, которую с завистью наблюдают остальные придворные.

Порядок самого одевания спланирован самим королем, и он же установил в нем неумолимую последовательность, совсем как при решении арифметической задачи. До 77 лет его жизни тапки всегда подавал первый камергер, а главный камергер — домашний халат. Затеять перемену ролей означало бы сознаться в революционном образе мыслей.

До сих пор это была первая часть lever, его интимный этап. Далее следовала вторая, торжественная часть церемонии.

Лакеи распахивали створки дверей. Чередой входили придворные. Герцоги и прочие важные особы, послы, маршалы Франции, министры, верховные судьи и разного рода придворные сановники. Выстраивались возле позолоченного ограждения, разделявшего зал на две части, и в благоговейной тишине наблюдали парадное зрелище, словно разыгравшийся у них на глазах спектакль, главную роль в котором играл наипервейший человек Франции и ее главный актер.

Картина первая: снимание ночной рубахи. Гардеробмейстер помогал справа, главный камердинер — слева. Видимо, этот предмет туалета считался наименее благородным, чем рубашка дневная. Потому что перемена рубашки была куда обстоятельней: один из офицеров при гардеробе передавал дневную рубашку первому камергеру, а тот передавал ее дальше герцогу Орлеанскому, по рангу следовавшему сразу за королем. Король принимал рубашку от герцога, набрасывал ее на плечи и, с помощью двух камергеров освободившись от ночной рубашки, надевал дневную. Спектакль продолжался. Придворные сановники по очереди выдавали остальные предметы одежды, натягивали ему туфли, застегивали алмазные пряжки, подвязывали шпагу и орденскую ленту. Гардеробмейстер (как правило, это был один из самых знатных герцогов Франции) играл важную роль: он держал вчерашнюю одежду, пока король вынимал из нее мелкие вещи и перекладывал в карманы сегодняшней; далее он подавал на золотом подносе три вышитых платка на выбор, затем он же подавал шляпу, перчатки и трость.

В ненастные утра, когда требовалось освещение, один из зрителей также получал свою роль. Главный камергер шепотом испрашивал короля, кому принадлежит право держать свечи. Король называл кого-нибудь из вельмож, и тот, распираемый гордостью, держал двухрожковый подсвечник во время всего процесса одевания. Это надо понимать: двухрожковый. Потому что Людовик даже право пользования подсвечником ввел в продуманную и отшлифованную систему придворного этикета. Только король имел право пользоваться двухрожковыми подсвечниками, все остальные должны были довольствоваться однорожковыми. Так оно и шло по всем линиям. Людовик любил камзолы, обшитые золотым позументом, однако кому-либо другому в таком ходить было нельзя. Редко, в знак исключительной милости, король дозволял заслуженным мужам заказать галуны на камзол. Об этом дозволении составлялся документ с печатью, король его подписывал, а первый министр контрассигнировал. Назывался сей почетный предмет одежды justaucorps a brevet, т.е. камзол дозволенный.

Когда наблюдаемое каждый день красочное зрелище подходило к концу, король покидал спальню, и двор толпою высыпал следом. А в опочивальне продолжалась малая дополнительная церемония. Пресловутое ложе следовало привести в порядок. Не просто так, наскоро, как то бывает с постелями простых мещан. У этой операции также были свои писанные правила. Один из камердинеров занимал место у изголовья, другой в ногах, а придворный обойщик застилал с соответствующей тщательностью высочайшую постель. Один из камергеров присутствовал до конца церемонии и следил, чтобы все правила выполнялись точно.

Впрочем, и кровати тоже, как предмету обихода, непосредственно связанному с персоной короля, полагалось соответствующее почитание. Если кто-то пересекал отделенную ограждением часть спальни, ему всякий раз приходилось отдавать ей честь, глубоко преклоняя колена. Еще более парадно проходил обеденный акт. По мере приближения обеденного часа мажордом, сотрясая дверь комнаты лейб-гвардейцев своим жезлом, трубным голосом объявлял:

— Господа, сервировку для короля!

Каждый из гвардейских офицеров забирал ту часть сервировки, которая была поручена его заботам, и шествие направлялось в столовую. Впереди мажордом со скатертью, за ним офицеры, по обеим сторонам лейб-гвардейцы. Они складывали предметы сервировки на сервировочный стол, и на том их миссия пока заканчивалась. Сервирование стола было делом других царедворцев. Они накрывали стол, затем дежурный камергер нарезал хлеб и производил смотр, все ли в порядке, мажордом снова стучал лейб-гвардейцам:

— Господа, жаркое для короля!

Лейб-гвардейцы занимали позиции, толпа вельмож входила в буфетную и подвергала пристальному осмотру жареные блюда, предназначенные к столу. Гофмейстер поправлял тарелки, затем окунал два ломтика хлеба в соус. Один пробовал сам, второй протягивал на пробу стольнику. Коль скоро вкус и аромат блюд оказывался удовлетворительным, снова складывалось шествие. Впереди опять-таки мажордом с жезлом, за ним гофмейстер с булавой, за ними дежурный камергер с одним из блюд, стольник — с другим, дегустатор — с третьим, потом еще несколько сановников с парой блюд. А самим блюдам выпадала особая честь; при них по обеим сторонам вышагивали лейб-гвардейцы с ружьями на плече.

При прибытии в целости досточтимой ноши в столовую докладывали, соблюдая положенные формальности, королю, что кушать подано. Обслуживание было делом чести шести благородных камергеров. Один из них нарезал мясо, другой накладывал его на тарелку; третий подавал и т. д. Если король хотел выпить вина, то кравчий выкрикивал:

— Вино королю!

Преклонял колена перед королем, потом шел к буфету и принимал из рук виночерпия поднос с двумя хрустальными графинами. В одном из них было вино, в другом вода. Опять преклонив колено, передавал поднос камергеру; тот, смешав немного вина с водою, отливал в свой особый бокал, пробовал, затем возвращал поднос кравчему. Все это с надлежащей серьезностью и торжественностью; король, наконец, мог пить.

Тот же ритуал повторялся при каждом отдельном блюде.

Когда до отказа забитый церемониями день проходил, и король собирался на покой, вкруг него снова разыгрывался спектакль утреннего туалета, но только в обратном порядке, как кинопленка, прокрученная назад. Скажем только, что теперь умывание имело большие масштабы, чем утреннее обтирание несколькими каплями винного спирта. Принесли полотенце на двух золотых блюдах, один конец влажный, другой сухой. Король протер влажным концом лицо и руки, сухим концом промакнул остатки влаги. Надо ли говорить, что поднесение полотенца считалось очень высокой честью и составляло особое право принцев крови. Придворный этикет даже при этом простом акте предполагал тончайшие различия. В присутствие сыновей и внуков короля полотенце передавал в руки старшему по рангу главный камергер. Если же короля окружали дети прочих герцогов, то полотенце подносил просто один из камердинеров.

Из этого фрагмента церемоний потомки узнали, что "король-Солнце" купался в славе, купался в молитвенном обожании подданных, купался еще много в чем прочем, не купался он единственно в воде.

Ежедневное поклонение божеству выполнялось при участии множества придворных вельмож и сановников. Управлением королевской кухней ведали 96 вельмож, среди них 36 стольников, 16 дегустаторов, 12 гофмейстеров и один главный гофмейстер. Персонал кухни составляли 448 человек, не считая слуг персонала и учеников этих слуг.

ВОСКОВЫЕ КОРОЛИ НА СМЕРТНОМ ОДРЕ

В одном из залов Вестминстерского аббатства в Лондоне за входную плату показывают одетые в королевское облачение восковые фигуры. Они были изготовлены не для паноптикума мадам Тюссо, а использовались на настоящих королевских похоронах как заместители усопших королей.

Странная вещь, надо пояснить. Для этого мне придется снова вернуться во Францию, где восковые куклы играли похожую роль, и до нас дошли подробные описания церемоний, совершавшихся вокруг них.

Тела усопших французских королей бальзамировались, но хоронили их только через 40 дней. А до тех пор гроб стоял на изукрашенном постаменте под покровом из золотой парчи с горностаевой оторочкой. На покрове возлежала восковая копия короля с короной на голове и королевским скипетром в руке.

Восковой копии воздавались точно такие же почести, как и самому королю, когда он еще жил, обедал и ужинал. Церемонии утреннего и вечернего туалета, естественно, не устраивались, но тем тщательнее соблюдались трапезные выходы. Точно в таком же порядке вносила блюда придворная челядь, точно так же их брали и подавали высокие особы, с непоколебимой серьезностью смешивали и пробовали вино, предлагая салфетку, строго придерживались правил старшинства по рангу. Кроме вельмож, присутствовавших по долгу службы, сюда являлся весь двор; те, кто и раньше имел право присутствовать при трапезе короля, цеплялись за это право, даже когда кормили безжизненную восковую куклу.

Восковая кукла немо сносила их приходы и уходы, их угодничество, разве что не улыбалась.

В чем же была причина, породившая эту безвкусицу?

Во всяком случае здесь отчасти сказывалось и безграничное тщеславие придворной челяди. Целых сорок дней можно было являться в свете, кичась рангом и знатностью. Если кому-то из придворных удавалось выскочить вперед, то и остальным не сиделось. Второй требовал свое, за ним третий, сотый и т. д. Поэтому было целесообразно обедами и ужинами восковой куклы разом накормить тщеславие всех их. Но где же зародилась эта по сути безумная идея восковой копии?

Нужно вернуться назад, к древнеримским императорам, там она и отыщется.

Из описания Геродиана1 известно, что, когда император умирал, его копию из воска клали на одр из слоновой кости и выставляли в вестибюле. Днями простаивали сенаторы в траурных одеждах вокруг воскового императора, раскрашенного в цвета болезни. Народ толпился снаружи, ожидая вестей. Время от времени врачи осматривали воскового пациента, качая головой, объявляли, что его состояние все ухудшается. На седьмой день объявляли о смерти. Только после этого следовали настоящие похороны — apotheosis, т.е. гигантский траурный костер, а также объявление императора богом.

Делали восковую копию и с Людовика XVIII. Только церемонию трапез у его гроба отменили. Потому как этот представитель старшей ветви Бурбонов был известен своим первоклассным аппетитом, и двор опасался, что хохот толпы будет слышен в траурном зале.



Страница сформирована за 0.82 сек
SQL запросов: 171