УПП

Цитата момента



Даже у самого плохого человека можно найти что-то хорошее, если его тщательно обыскать…
Вы — хорошие!

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Неуверенный в себе человек, увидев с нашей стороны сигнал недоверия или неприязни, еще больше замыкается в себе… А это в еще большей степени внушает нам недоверие или антипатию… Таким образом, мы получаем порочный круг, цепную реакцию сигналов, и при этом даже не подозреваем о своем «творческом» участии в процессе «сотворения» этого «высокомерного типа», как мы называем про себя нового знакомого.

Вера Ф. Биркенбил. «Язык интонации, мимики, жестов»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/
Мещера-2010

4

На другой день тоже шел дождь.

И на следующий лило как из ведра. И так — каждый день. Собрания на тополе становились всё печальнее. Все жаловались, плакались, пищали. И ниоткуда ни совета, ни помощи! Ведь воробьиный старейшина носа не показывал — так и сидел на своем чердаке. Только Бесхвостый летал к нему и сообщал обо всем, о чем говорилось на сборищах.

«Если дальше будет так холодно, мокро, пусто и голодно, мы все пропадем, — убеждал он старца. — Не для чего откладывать!»

Патриарх все выслушивал, кивал головой, жаловался на ревматизм. Но не давал ни советов, ни приказа.

И вдруг однажды утром — солнце! Небо чистое! Туч— ни следа! Старейший воробей вызвал к себе Бесхвостого.

«Сегодня выступаем! — говорит. — Сбор! И сразу же в путь!»

Бесхвостый долго собирал стаю. Уговаривал, подгонял. Наконец полетели. Старейшина — впереди. Летят. Пролетят немножко и садятся на озимь или на кусты. Ведь воробей — летун неважный: махнет несколько раз крылышками и уже не прочь отдохнуть. На каждом привале — совещание. Все хотят узнать,, куда они направляются. А воробьиный старейшина словно и не слышит, что вокруг творится. Молчит. Только почесывает перышки на своем больном крыле и время от времени шепчет Бесхвостому:

«Поторопи ты молодежь! Нам надо до вечера быть там. А ведь ты знаешь, сколько еще осталось лететь».

Поднялись, полетели дальше, снова опустились в кусты. Минутку поговорили и снова в путь.

Наступил полдень. Солнце все жарче. Воробьишки едва уже машут измученными крыльями. А старейший воробей все подгоняет их и подгоняет, торопит и торопит.

И что ж удивительного, если на последнем привале воробьи взбунтовались. Случилось это в облетевшем саду возле беленького домика, у самой дороги.

«Не тронемся отсюда! Чир, чир, чир!»

Бесхвостый летает от одного воробья к другому, объясняет, уговаривает. Никакого толку! И слушать не хотят. А тот вертопрах, который у молодых верховодил, выскочил, заорал:

«За мной!»

И полетел в огород. Воробьи сели на мак. Бесхвостый подскочил к старейшине:

«Что будет? Что будет?» — ахает.

«Дай им немного подкрепиться, — успокаивает его старец. — Долго они тут не задержатся».

Едва он это произнес, как вдруг — бах! Выстрел!

«Спасайся кто может!» — закричали воробьишки и наутек. А город уже виднелся вдали.

Около кладбища старик еще раз повернул и совершил круг над огородами, возле казарм. Белохвостый подлетел к нему и спрашивает:

«НА ясень или на липу?»

«На липу, понятно, что на липу! И подгоняй задних, чтобы никто не отстал по дороге».

5

Наконец-то! Старейший воробей уселся на самой верхушке липы. Остальные воробушки — измученные, запыхавшиеся — расселись на ветках. А Бесхвостый все носился. Летал вокруг дерева, успокаивал, мирил тех, которые ссорились из-за места. Каждый хотел сидеть как можно ближе к старцу, чтобы лучше слышать что он скажет. Бесхвостый урезонивал, уговаривал, а тех, на кого слова не действовали, щелкал по лбу. Наконец порядок был установлен.

«Готово?» — чирикнул воробьиный старейшина.

«Вроде да! — отвечал Бесхвостый. — Можно начинать!»

Воробьиный патриарх как следует откашлялся, вытер клюв о ветку, пересел туда, где меньше дуло, и чирикнул:

«Тихо!»

Гомон внезапно оборвался. Старец еще раз прокашлялся, уселся поудобнее и начал:

«Воробьиный народ!»

«Слушайте, слушайте! Слушайте! Чир, чир, чир!» — зазвенело в ветках.

«Воробьиный народ! — повторил старец и откашлялся. Снова вытер нос об ветку и продолжал: — Вы научились уже многому»

«Научились! Научились!» — заголосили воробьишки, и снова поднялся такой гвалт, что старейшина не мог произнести ни слова.

Только когда Бесхвостый крикнул: «Цыц! Пусть кто-нибудь только пискнет без спроса — я ему покажу!» — стало немного тише и старец смог продолжать.

«Вы уже узнали себя и поняли, что воробей никогда не покидает родной земли, не бежит в теплые края, как делают другие птицы!»

«Позор им! Позор им! Долой!» — закричали воробьи.

И так зашумели, что Бесхвостому пришлось клюнуть нескольких самых ярых крикунов, потому что иначе он никогда бы не успокоил собрание. Когда стало немного потише, маленькая воробьиха, промокшая до последней пушинки, ни с того ни с сего закричала:

«Ах, как же холодно в нашей любимой отчизне!»

Но сосед дал ей тычка. И снова стало тихо.

Старец продолжал:

«Вы узнали и человека».

«Узнали! Узнали! Узнали! Чир, чир, чир!»

«И поняли, что с ним можно ужиться!» — сказал старейшина.

Тут только и разразился настоящий скандал! Выскочил вперед Ячменек. И крикнул прямо в лицо старику:

«А кто стрелял в нас, когда мы мак обирали?»

Разразилась небывалая буря жалоб, крика, писка. Бесхвостый довольно долго метался по липе, прыгая с ветки на ветку. Не так-то легко было утихомирить собрание. Особенно возмущались все, понятно, человеческой несправедливостью. А тут еще, как назло, маленькая воробьиха пискнула с места тоненьким, как ниточка, голоском:

«Все требуют справедливости от других, а от себя никто!»

Едва ее не заклевали!

Старейшина воспользовался тем, что в конце концов все обезголосели, прокашлялся, чирикнул и продолжал:

«Знайте же, что есть люди ручные и дикие! Чир! Дикий человек готов наброситься на воробьев из-за любого пустяка. Дикий не любит, когда воробьи таскают у него то, что, как ему кажется, принадлежит ему, человеку. Чир, чир, чир! А вот ручной, совершенно ручной…»

«Ха-ха-ха! — засмеялся выскочка — вожак желторотых. — Ты нас, видно, за малых детей принимаешь! Будет сказки рассказывать! Хотели бы мы увидеть своими глазами такого «совершено ручного человека»!»

Старец ни звуком не ответил на эти издевательские выпады.

Он переждал минутку, перескочил на другую ветку, вытер нож взмахнул крылышками и снова заговорил:

«Поскольку там, где мы жили до сих пор, то есть в деревне, воробью хорошо только летом, а зимой — не дай боже…»

«Ой, да,да,да!» - пропищал какой-то изголодавшийся воробейка.

…я решил, — продолжал старец, — поселить вас на зиму в городе. Здесь и есть город».

«А что такое город?» — вылез с вопросом молоденький воробушек.

Бесхвостый было кинулся на него.

Однако старейшина махнул ему крылом и спокойно объяснил:

«Город — это место, "где живет много людей, где есть теплые чердаки, где на улицах можно найти зерно даже в самый жестокий мороз».

«Даже в мороз? — поразились воробьи. — Чир, чир, чир!»

«Даже в морозы!» — подтвердил старейший воробей.

«А где? Где?» — допытывались молодые.

Старик не захотел ответить вслух. Он подмигнул Бесхвостому. Бесхвостый наклонился к одному маленькому воробушку, сидевшему рядом с ним на ветке, и что-то шепнул ему на ухо. Тот что-то сказал своему соседу. И каждый удивленно открывал глаза, кивал головой и шептал на ухо следующему только что услышанную новость.

Через минуту по всей липе, от верхушки до самой низкой ветки, звучал изумленный шепот:

«Лошади! Лошади! Лошади! Чир, чир, чир!»

А маленькая воробьиха, которая все время выскакивала с неуместными заявлениями, не утерпела и на этот раз.

«Мы таких вещей никогда не ели!» — возмущенно крикнула она.

Снова получила тычка. И опять стало тихо.

«Итак, возлюбленный мой народ, — сказал воробьиный патриарх, — решил я, что эту зиму проживем мы в городе, где воробью, как я уже говорил, живется гораздо легче. Но этого мало. Для зимовки выбрал я такой дом, в котором проживает… в котором проживает… — повторил он и после паузы еще раз с ударением произнес, — в котором проживает…»

У воробьев от нетерпения замерло сердце в груди, а маленькая воробьиха опять не удержалась:

«Мы уже слышали, что проживает! Но кто?»

«Совершенно ручной человек», — сказал Патриарх и торжественно оглядел все собрание.

Воробьи были так ошеломлены этой новостью, что едва-едва, тихонечко чирикали:

«Ручной? Ручной человек? Чир, чир, чир!»

Они и верили и не верили. Переглядывались между собой, посматривали то на Патриарха, то на Бесхвостого.

«Тсс!» — прошипел Бесхвостый и показал клювом на ворота.

Все посмотрели в ту сторону.

«Вот как раз идет «совершенно ручной человек!» —чирикнул Патриарх.

После этого сообщения наступила такая тишина, словно на ветках не было ни единого воробья.

Неудивительно поэтому, что я, входя в сад, даже и не заметил, что происходит на липе. И Тупи и Чапа, славные мои псы, проходя мимо липы, не подняли и головы. У кошки Имки, которая вышла мне навстречу, хватало собственных забот — в частности, ей нужно было внимательно следить за Пипушем, вороном, — нашим «ангелом-хранителем», и ей было не до воробьев. Одна только Му-ся, галка, у которой всегда были счеты со всеми городскими воробьями, поглядела одним, потом другим" глазком на липу и сердито каркнула:

«Уже и к нам их принесло, выродков!»

Воробьи следили за мной, широко открыв клювы. Они забыли их закрыть даже тогда, когда я — а со мной и собаки, кошка, галка и ворон — вошел в дом.

А когда они опомнились, Патриарха на липе уже не было. Он полетел в скворечник на ясень. То было его постоянное зимнее местопребывание. От скворцов там всегда оставались перья и пух. Словом, кое-какая меблировка. Вдобавок скворечник был хорошо защищен от ветра.

Старому ревматику жилось там, как у Христа за пазухой.

На липе остался Бесхвостый. Воробьи обступили его и принялись расспрашивать. Но Бесхвостый не любил долгих разговоров, а потому сказал им только:

«Старейшина его приручил. Еще в том году. Он даже корм сам приносит! И боится нас как огня!»

«Боится? — недоверчиво переспрашивают воробьи.—Чир, чир, чир!»

«Да, боится, — заверил их Бесхвостый. — Пусть попробует опоздать с едой, мы ему покажем!»

Воробьи молчали. От изумления у них, как говорится, в зобу дыхание сперло. Только маленькая выскочка и тут чирикнула:

«Нас он боится, а кошки не боится? Кто хочет, пусть верит, чир, чир, чир!»

За это ее опять кто-то клюнул, и она притихла.

Бесхвостый сказал:

«И кошки боится! Я сам видел, как он ее кормил. И галки боится — тоже ее кормит. Понятно? И ворона боится — того, который за ним ходит».

«Значит, он трус! — дружно чирикнули воробьи. — Трус! Трус! Чир, чир, чир!»

И с этой минуты репутация моя у воробьиного народа сложилась — или, вернее, погибла — окончательно.

Воробьи переговаривались между собой всё тише и тише.

Смеркалось. Наступала темнота.

Утром, едва рассвело, Патриарх вышел из скворечника занялся утренней гимнастикой — стал отряхиваться на дощечке у входа в свою квартиру. Сразу же появился бесхвостый. Сел рядом и спросил: «Начинать?»

Патриарх поглядел на него косо. «Ты где слышал, чтобы в такое время кто-нибудь в Г этом доме завтракал? Чир, чир, чир!» — удивился он и ^неодобрительно покачал головой.

«Да ведь мы очень голодны», — пытался извиниться Бесхвостый.

Но старейшина оборвал разговор: «Не лезь, когда не спрашивают!»

Бесхвостый со стыдом убрался на липу. А там уже все Дожило. Воробьи чирикали наперебой про «ручного человека». Никто ничего не знал, тем не менее спорили яростно. Маленькая воробьиха выскочила на самую верхнюю ветку, где ее никто не мог достать, и кричала во весь голос:

«А я не верю! А я не верю!» — и вызывающе вертела хвостиком.

Но так как все были заняты спором, никто не обращал на нее внимания, и она могла утверждать все, что ей было угодно.

Старейший воробей сидел на своей завалинке и прислушивался. Двор понемногу просыпался. С аппетитом зевали собаки. Закудахтали куры. Селезень Кашперек крякнул своей супруге Меланке что-то такое, отчего громко загоготала гусыня Малгося. Каркнул хриплым басом Пипуш-ворон, наш «ангел-хранитель», и немедленно Муся-галка застучала клювом по мискам и корытам.

Хлопнула дверь кухни. Еще раз. Патриарх подождал минутку, покачал головой, подумал и шепнул про

себя:

«Если за это время тут ничего не изменилось, то, видимо, скоро завтрак. Надо начинать. Бесхвостый, Бесхвостый! — чирикнул он. — Пора!»

Бесхвостый подал сигнал. Кто не слышал гомона, который поднялся на липе, не может и представить себе, на что способны воробьи! Но Бесхвостому все было мало. Он кричал на своих, подзадоривал их:

«Эх вы, слюнтяи! Это называется крик? Разве так орут? Вы думаете, он обратит внимание на такой жалкий

писк?»

Потом он созвал ватагу старых, самых отважных крикунов и перелетел с ними на окно. Забарабанили в оконные стекла, в подоконник, в карниз.

«Ты что спишь?! — кричал Бесхвостый, заглядывая в комнату через стекло. ~ Не видишь, что на дворе уже белый день и мы давно ждем завтрака?»

Шум услышала Катерина. Она вышла в сад. Патриарх увидел ее и сразу повернулся к ней хвостом. Не любил он Катерину! Не мог ей простить, что перед самым его носом она заперла слуховое окно чердака, когда он подбирался к сушившимся там семенам.

— Ага, явился, старый жулик! — не особенно учтиво приветствовала его Катерина.

Она поглядела на липу, увидела возмущенных воробьев и пошла ко мне:

— Наши прошлогодние нахлебники уже тут как тут! Это они в окно лупят! Ужас, сколько этой прелести расплодилось за год! На липе просто черно.

Я подошел к окну. Бесхвостый увидел меня и как закричит:

«Наконец встал, лежебока! Хотим есть! Есть! Есть!»

И весь воробьиный хор повторил:

«Есть! Есть! Есть!»

Что было делать? Я открыл окно. Воробьи на всякий случай упорхнули на липу.

«Что? Что? Что?» — волновались молодые.

«Как — что! — прикрикнул на них Бесхвостый. — Сейчас насыплет нам корму. Пусть бы попробовал не насыпать!»

«А я не верю! Не верю! Не верю!» — голосила маленькая воробьиха с самой верхушки дерева.

Я насыпал на подоконник крошек, немного каши, набросал кусочков булки. И закрыл окно. Бесхвостый торжествующе чирикнул:

«Ну что? Не говорил я вам? Видите — он совсем ручной! Он все сделает, только надо с ним построже! Да не толкайтесь вы! Становитесь в очередь! В очередь!» — кричал он на воробьев, которые тучей налетели на корм.

«А я все равно не верю! Не верю! Не ве…» — крикнула маленькая воробьиха с верхушки липы и не закончила, заметив, что я появился во дворе.

«Спасайся кто может!» — завопили молодые и мгновенно очутились на дереве. На окошке остался только Бесхвостый и еще несколько старых воробьев.

«Трусы! — крикнул Бесхвостый молодым. — А вы знаете, зачем пришел человек?»

Молчание. Ни один воробей даже пискнуть не смел.

«Человек принес пшенной каши нашему старейшине! _ сказал Бесхвостый. — Внимание! Смотрите! Сейчас увидите своими глазами».

«А я не верю!» — вполголоса чирикнула упрямая маленькая воробьиха и замолчала. И как зачарованная следила за тем, что происходит.

Я подошел к скворечнику и говорю старому воробью:

— Ну как дела, старик? Не забыл меня?

А он — ничего. Делает вид, что не слышит. Только смотрит на меня исподлобья. Протягиваю к нему ладонь, а на ладони — пшенная каша. Мне известно, что старик обожает пшенную кашу. Держу руку над головой и не шевелюсь. Воробей не спускает с меня глаз и тоже не шевелится.

Начинаю тихонько насвистывать. Была у нас такая воробьиная песенка, хорошо нам обоим знакомая еще с прошлого года.

Воробушек наклонил головку, прислушался. Пересел на другую сторону и снова прислушался.

«Так! — чирикнул он мне. — Да! Знаю эту песенку! Ты все тот же!»

Я старался убедить его, что он может мне доверять. Смотрел ему в глаза так же, как и год тому назад, насвистывал ту же самую мелодию и предлагал ему такую же золотистую, как и прежде, кашу.

Воробьи на липе наблюдали за нашей встречей с разинутыми от изумления клювиками.

«Свистит, как дрозд! Человек свистит, как дрозд! — шепнул один, и все подхватили: — Как дрозд! Как дрозд!»

И вдруг замолчали. Поглядывали то на меня, то на Патриарха. Старик прошелся по прутику и отскочил. Прошелся еще раз и опять отскочил. Дошел до самого конца, взмахнул крылышками и…

«Сел человеку на голову!» — шепнул с ужасом Ячменек — вожак молодых воробьев.

«Не хочу на это смотреть! Ой-ой! Худо мне!» — чирикнула в отчаянии молодая воробьиха и тяжело, камнем, слетела вниз, в густой куст шиповника.

А Патриарх перепорхнул с головы на мою вытянутую руку. Заглянул мне в глаза своими умными глазками:

«Каша отличная!» — весело чирикнул он и стал подбирать с моей ладони золотистые зернышки.

— Дядя, погладь его, — шепнула Крися, стоявшая за моей спиной.

«Ты знаешь, что я не люблю, когда меня гладят, и вообще остерегаюсь резких движений, правда?» — чирикнул мне воробей.

— Знаю, знаю, старина, — успокоил я его.—Можешь быть уверен, что я не шелохнусь… А ты, Крисенька, имей в виду: если хочешь с кем-нибудь подружиться, уважай его обычаи, иначе ты не сумеешь жить с животными в настоящей дружбе, — сказал я Крисе.

Патриарх, подбирая кашу, вкратце рассказывал мне, что произошло в воробьином мире за то время, что мы не виделись.

«Будем тут у тебя зимовать», — сказал он напоследок. И перелетел на приступку скворечника.

«Ну что? Видели?» — крикнул Бесхвостый остальным.

«Чудо! Диво!» — дружным хором отвечали воробьи.

«Совсем ручной человек, правда? — похвастался он.— Только помните — строже с ним! Никаких церемоний! Понимаете?»

«Понимаем!» — отвечали воробьи.

А маленькая самочка тихонько пискнула с куста шиповника:

«Не хочу на это смотреть! Не хочу ничего понимать! Добром это не кончится!»

Но никто ее не слушал. Все воробьи, во главе с Бесхвостым, бросились на оконный карниз. В мгновение ока подобрали все дочиста.

И тогда-то начался первый урок!

Трудно мне повторить, даже примерно, как нехорошо, нетактично со мной поступали. Ни одного доброго слова! Сплошь крик и брань!

Напрасно маленькая самочка предупреждала, что так вести себя не следует и все это плохо кончится. Бесхвостый поколотил ее, и она притихла. А сам Бесхвостый, не помня себя, кричал:

«Проучите его! Нечего с ним цацкаться! Никаких телячьих нежностей! Так его! Строже!»

Но и у меня есть самолюбие! Я не дал крикунам ни половинки зернышка. Только после обеда они получили что им полагалось. И уже не на карнизе, а в воробьиной столовой, то есть на фрамуге, оставшейся в замурованном окне.

И с этого памятного утра началась наша совместная жизнь.

Жаловаться я не могу. Сложилась она вполне сносно. Если и бывали у меня неприятности, то только тогда, когда я запаздывал с едой. Беда мне, если воробьиный завтрак или обед опаздывал хотя бы на минуту или даже на несколько секунд. Доставалось тогда мне на орехи! Что поделаешь! Порядок, конечно, должен быть. И приходилось мне сокрушенно бить себя в грудь и говорить: «Сам виноват, милый мой!»

Итак, как я уже сказал, отношения наши сложились в общем удовлетворительно. Хуже, однако, пошло дело у воробьев, когда они решили «приручить» весь двор. Правда, старшие — почтенные псы Чапа и Тупи — не интересовались воробьиными делами, зато собачья мелюзга весьма не любила, когда воробьи заглядывали в ее миски. Молодые собаки приручить себя не дали. Не удалось приручить и Мусю-галку. Не примирился с ними и Пипуш-ворон, наш «ангел-хранитель», птица мудрая и терпеливая, но неумолимо проводившая в жизнь свои планы. Пипуш объявил воробьям войну не на жизнь, а на смерть.

Здесь не место рассказывать о ней. Это было бы несправедливо по отношению к Пипушу, который заслуживает отдельной повести. Поэтому обойду молчанием историю этой войны и сказку только, что к весне мы, люди, стали до того ручными, что воробьям ничего не оставалось желать. Одна только Катерина еще кое-как держалась, отстаивая свою независимость от воробьев. Она сопротивлялась им как могла. Но мы с Крисей? Пичужку делали с нами все, что хотели. Бесхвостый научил их, что все наше добро на самом деле принадлежит не нам, а воробьям. Когда мы на веранде обедали или завтракали, нам приходилось очень спешить и следить за каждым куском, оставленным на столе, потому что воробьи тащили все что угодно прямо из-под рук.

Бесхвостый распоряжался на террасе, как будто нас вообще не существовало. Стоило ему услышать звон посуды, он кричал:

«Внимание! Чир, чир, чир! Сейчас подадут кушанье! Внимание! Помните, что, хотя мы не можем запретить людям есть при нас, объедаться им не полагается!»

И в ту же самую минуту туча воробьев рассаживалась на окнах террасы. Они ждали. Стоило только появиться чему-нибудь съедобному на столе — они тут как тут! И хватали все, что могли проглотить! Они даже обижались, когда кто-нибудь из нас осмеливался, скажем, протянуть руку к булке, которую они считали своей.

Как-то у меня вышел острый конфликт с одной воробьихой из-за кусочка печенья. Она выхватила его у меня из-под рук. Но кусок был слишком тяжел для того, чтобы она с ним могла упорхнуть. Она тащила его по столу. Дотащила до края. Печенье упало на пол. Я вижу, как она барахтается со своей добычей на полу, и наклоняюсь, чтобы ей помочь. А воробьиха бросилась на меня с разинутым клювом!

«Чего пристаешь? — сердито чирикнула она. — Твое, что ли, печенье? Не трогай! Я тебя не просила помогать! Добрый какой нашелся!»

Что тут было делать? Приходилось покориться превосходящей силе, раз уж было решено доказать воробьям, что может существовать «совершенно ручной человек», правда?



Страница сформирована за 0.63 сек
SQL запросов: 169