УПП

Цитата момента



Вчера — плохо, сегодня — плохо, завтра уж точно — плохо…
Похоже, ситуация стабилизировалась!

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Насколько истинно первое впечатление о человеке? Обычно я советую относиться к этому с большой осторожностью. Может быть, наше знакомство с человеком просто совпало с «неудачным днем» или неудачными четвертью часа? А хотели ли бы вы сами, чтобы впечатление, которое вы произвели на кого-нибудь в момент усталости, злости, раздражения, приняли за правильное?

Вера Ф. Биркенбил. «Язык интонации, мимики, жестов»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/d4330/
Мещера-2009

40. ЛЕПСИУС ВСТРЕЧАЕТСЯ С ФРУКТОВЩИКОМ БЭРОМ

Тоби только что вычистил первый сапог и собирался малость вздремнуть, прежде чем приступить ко второму, как вдруг в дверь кухни кто-то тихо постучал. Он вооружился метлой для изгнания попрошайки и приотворил дверь как раз настолько, чтобы просунуть туда свое оружие, но в ту же секунду метла вывалилась у него из рук, а рот открылся на манер птичьего клюва. Дело в том, что за дверями стоял не попрошайка, а некто.

Спереди этот некто ужасно походил на мисс Смоулль. Это были глаза мисс Смоулль, нос мисс Смоулль, рот мисс Смоулль и кружевная мантилья мисс Смоулль. Но сверху некто напоминал круглый аптекарский шар, налитый малиновыми кислотами. И держал себя некто совсем не как мисс Смоулль: он не ругался, не плевался, не подбоченивался, не напирал ни коленом, ни животом, а сказал нежным голосом:

- Впусти-ка меня, голубчик Тоби!

Мулат попятился, испугавшись до смерти. Некто вошел, снял мантильку, повесил ее на крючок и проговорил еще более трогательным голосом:

- Достань из печки золы, Тоби, дружочек мой!

Тоби достал полный совок золы, трясясь от ужаса.

- А теперь подними-ка его, миленький, и сыпь золу мне на голову!

Но тут совок выпал из дрожащих рук Тоби, и он, судорожно всхлипывая, помчался наверх по лестнице, залез в чулан и спрятал голову между колен.

Дух мисс Смоулль между тем не обнаружил ни раздражения, ни досады. Он терпеливо нагнулся над печкой, собрал пригоршню пепла и вымазал им себе голову - не так чтоб уж очень, а в самую пору, чтоб указать на символический характер этой операции.

Потом мисс Смоулль смиренно двинулась в кабинет доктора, смиренно остановилась на его пороге и сложила руки на животе.

Лепсиус поднял глаза от медицинской книги о позвоночниках и грозно нахмурился:

- Мисс Смоулль, что это значит? Если не ошибаюсь, я вижу вас без парика и с перепачканным сажей черепом. Какого черта означает подобная демонстрация?

- Не демонстрация, сэр, нет! Не подозревайте этого ради моей бессмертной души! Раскаяние, сэр, раскаяние, глубочайшее, чистосердечное, фатальное!

- Не плетите вздора. В чем дело?

- Сэр, я раскаиваюсь в том, что не придавала значения вашим отеческим советам. Я имела безумие смеяться над ними. Судьба жестоко покарала меня, сэр! Вы были правы, трижды правы. Моя невинность поругана, чувства мои растоптаны, идеалы ниспровергнуты. На цветущей долине, сэр, дымятся обломки!

- Что это за диктанты? - взбесился Лепсиус, бросая книгу на пол. - Если вы собрались шантажировать меня с этим вашим Натаниэлем Эпидермом…

- Натаниэля Эпидерма больше нет, сэр! - кротко ответила мисс Смоулль. - Забудьте его. Отныне, сэр, я предана вашему хозяйству душой и телом.

Неизвестно, какая трогательная сцена была еще в запасе у мисс Смоулль, но, на счастье доктора Лепсиуса, раздался пронзительный звонок, и Тоби влетел в комнату, все еще белый от ужаса.

- Вас спрашивает какой-то красный джентльмен, сэр, - пробормотал он, переводя дух, - и с него так и каплет!

Доктор Лепсиус молча поглядел на свою экономку и служителя, подвел им в уме весьма неутешительный итог и направился к себе в кабинет.

Мулат оказался прав. В докторской приемной стоял толстый красный человек в гимнастерке, и с лица его стекала кровь.

- Рад познакомиться, - сказал он, энергично пожимая руку доктору. - Фруктовщик Бэр с Линкольн-Плас… Небольшое мордобитие на политической подкладке… Я ехал мимо и вдруг заметил вашу дощечку. И вот я здесь, перед вами, с полной картиной болезни на лице, если можно так выразиться!

Спустя минуту он уже сидел в кресле, обмытый и забинтованный искусными руками доктора Лепсиуса. Доктор внимательно изучил его со всех сторон, оглядел его огромные пальцы с железными ногтями, здоровенные ребра и задал вопрос, неожиданный для толстяка:

- Вы рентгенизировались у Бентровато, мистер Бэр?

- Верно. Откуда вы это знаете?

- Как не знать! Это было в тот день, когда с вами вместе рентгенизировали… как его?.. Ах, черт побери, небольшой человек, похожий на пьяницу и с подагрическими руками… Да ну же!

- Профессор Хизертон! - перебил его фруктовщик довольным тоном. - Как же, как же! Важная птица. Из-за него меня даже не пускали в приемную, как будто можно не пустить фруктовщика Бэра с Линкольн-Плас! Я, разумеется, вошел и не очень-то понравился этому человеку, Да и, признаюсь вам, он был прав, что прятался от соседей. Будь я на его месте, я бы выбрал себе пещеру и сидел в ней наподобие крота целые сутки.

- Как вы странно говорите о профессоре Хизертоне! - возразил Лепсиус. Он был с виду спокоен, но три ступеньки, ведущие ему под нос, дрожали, как у ищейки. - Для чего бы ему прятаться?

- Ну, уж об этом пусть вам докладывает кто хочет. Я держу язык за зубами. Спросите на Линкольн-Плас о фруктовщике Бэре, и вам всякий скажет, что он умеет хранить секреты. Не из таковских, чтобы звонить в колокола!

- Похвальное качество, - кисло заметил Лепсиус, складывая в хрустальную чашу со спиртом свои хирургические орудия, - ценное качество во всяком ремесле… Вы, кажется, торгуете фруктами, мистер Бэр?

- "Кажется"! - воскликнул толстяк. - Да вы бы лучше сказали о Шекспире, что он, кажется, писал драмы! Весь Нью-Йорк знает фрукты Бэра! Вся 5-я авеню кушает фрукты Бэра. Моим именем названа самая толстая груша, а вы говорите "кажется"… Если у вас когда-нибудь таяло во рту, так это от моих груш, сэр.

- Не спорю, не спорю, мистер Бэр, я человек науки и держусь в стороне от всякой моды. Но признайтесь, что вы все-таки преувеличили качество своего товара.

Эти слова, произнесенные самым ласковым голосом, не на шутку взбесили толстяка.

Он сжал кулаки и встал с места:

- Вот что, сэр, едемте ко мне! Я вас заставлю взять свои слова обратно. Вы отведаете по порядку все мои сорта, или же…

- Или же?

- Вы их проглотите!

С этими словами Бэр подбоченился и принял самую вызывающую позу.

Доктор Лепсиус миролюбиво ударил его по плечу:

- Я не отказываюсь, добрейший мистер Бэр! Но чтоб угощение не было, так сказать, односторонним, разрешите мне прихватить с собой в автомобиле плетеную корзиночку…

Он подмигнул фруктовщику, и фруктовщик подмигнул ему ответно.

Был вызвал Тоби, которому было тоже подмигнуто, а Тоби, в свою очередь, подмигнул шоферу, укладывая в автомобиль корзину с бутылями. Шофер подмигнул самому себе, взявшись за рычаг, и доктор Лепсиус помчался с фруктовщиком Бэром на Линкольн-Плас, в великолепную фруктовую оранжерею Бэра.

Здесь было все, что только растет на земле, начиная с исландского мха и кончая кокосовым орехом. Бэр приказал поднести доктору на хрустальных тарелочках все образцы своего фруктового царства, а доктор, в свою очередь, велел раскупорить привезенные бутылочки.

Спустя два часа доктор Лепсиус и Бэр перешли на ты.

- Я женю тебя, - говорил Бэр, обнимая Лепсиуса за талию и целуя его в металлические пуговицы. - Ты хороший человек, я женю тебя на гранатовой груше.

- Не надо, - отвечал Лепсиус, вытирая слезы. - Ты любишь профессора Хизертона. Жени лучше Хизертона!

- Кто тебе сказал? К черту Хизертона! Не омрачай настроения, пей! Я женю тебя на ананасной тыкве!

Приятели снова обнялись и поцеловались. Но Лепсиус не мог скрыть слез, ручьем струившихся по его лицу. Тщетно новый друг собственноручно вытирал их ему папиросными бумажками, тщетно уговаривал его не плакать - доктор Лепсиус был безутешен. При виде такого отчаяния фруктовщик Бэр в неистовстве содрал с себя бинт и поклялся покончить самоубийством.

- Н-не буд-ду! - пролепетал доктор, удерживая слезы. - Не буду! Дорогой, старый дружище, обними меня. Скажи, что ты наденешь бинт. Скажи, что проклятый Хизертон… уйдет в пещеру!

- Подходящее место! - мрачно прорычал фруктовщик, прижимая к себе Лепсиуса. - Суди сам, куда еще спрятаться человеку, которр…

Он икнул, опустил голову на стол и закрыл глаза.

- Бэрочка! - теребил его Лепсиус. - Продолжай, умоляю! Который - что?

- У которр… у которрого… туловище… - пробормотал фруктовщик и на этот раз захрапел, как паровой котел.

Опьянение соскочило с доктора Лепсиуса - как не бывало. Он в бешенстве толкнул толстяка, разбил пустую бутылку и выбежал из оранжереи на воздух, сжимая кулаки.

- Ну, погоди же, погоди же, погоди! - бормотал он свирепо. - Я узнаю, почему ты переодевался! Почему ты шлялся ко мне, беспокоясь о судьбе раздавленного моряка! Почему ты рентгенизировался! Почему ты вселил ужас в этого остолопа! Почему ты зовешься профессором Хизертоном! И почему у тебя на руке эти суставы, суставы, суставчики, черт меня побери, если они не отвечают всем собранным мною симптомам!

41. ТОРГОВОЕ СОГЛАШЕНИЕ

- Вы слышали, что произошло на бирже?

- Нет, а что?

- Бегите, покупайте червонцы! Джек Кресслинг стоит за соглашение с Россией!

- Кресслинг? Вы спятили! Быть не может!

Но добрый знакомый махнул рукой и помчался распространять панику на всех перекрестках Бродвея.

В кожаной комнате биржи, куда допускались только денежные короли Америки, сидел Джек Кресслинг, устремив серые глаза на кончик своей сигары, и говорил секретарю Конгресса:

- Вы дадите телеграмму об этом по всей линии. Горвардский университет должен составить резолюцию. Общество распространения безобидных знаний - также. От имени негров необходимо организовать демонстрацию. Украсьте некоторые дома, предположим, через каждые десять, траурными флагами.

- Позвольте, сэр, - почтительно перебил секретарь, - я не совсем вас понял: вы говорите о радостной или о печальной демонстрации?

Кресслинг поднял брови и презрительно оглядел его:

- Я провел на бирже торговое соглашение с Советской Россией. Америка должна одеться в траур.

- Ага… - глубокомысленно произнес секретарь, покраснев как рак.

В глубине души он ничего не понимал.

- Но часть интеллигенции - заметьте себе: часть - выразит свое удовлетворение. Она откроет подписку на поднесение ценного подарка вождям Советской республики. Вы первый подпишетесь на тысячу долларов…

Секретарь Конгресса заерзал в кресле.

- Вздор! - сурово сказал Кресслинг, вынимая из кармана чековую книжку и бросая ее на стол. - Проставьте здесь необходимые цифры, я подписался на каждом чеке. Подарок уже готов. Это часы в футляре красного дерева - символ труда и экономии. Озаботьтесь составлением письма с родственными чувствами, вставьте цитаты из нашего Эммерсона и большевистского профессора Когана. Подарок должен быть послан от имени сочувствующих и поднесен через члена компартии, отправленного в Россию… Довольно, я утомился.

Секретарь выкатился из комнаты весь в поту. Ему нужно было снестись с Вашингтоном. В полном отчаянии он бросился с лестницы, гудевшей, как улей.

Большая зала биржи была набита битком. Черная доска то и дело вытиралась губкой. Цифры росли. Маленький человек с мелом в руке наносил на доску новые и новые кружочки. Белоэмигранты из правых эсеров честно предупредили Джека Кресслинга, что готовят на него террористическое покушение в пять часов три минуты дня у левого подъезда биржи.

Виновник всей этой паники докурил сигару, встал и медленно спустился с лестницы. Внизу, в вестибюле, его ждали две борзые собаки и ящик с крокодилами. Он потрепал своих любимцев, взглянул на часы - пять часов - и кивнул головой лакею. Тот поднял брови и кивнул швейцару. Швейцар бросился на улицу и закричал громовым голосом:

- Машина для собак мистера Кресслинга!

К подъезду мягко подкатил лакированный итальянский автомобиль, обитый внутри лиловым шелком. Лакей приподнял за ошейник собак; они уселись на сиденье, и шофер тронул рычаг.

- Машина для крокодилов мистера Кресслинга!

Тотчас же вслед за первым автомобилем к подъезду подкатил другой, в виде щегольской каретки с центральным внутренним отоплением и бананами в кадках. Лакей со швейцаром внесли в него ящик с крокодилами, и автомобиль отбыл вслед за первым.

- Кобыла мистера Кресслинга!

Лучший скакун Америки, знаменитая Эсмеральда, с белым пятном на груди, кусая мундштук и косясь карим глазом, протанцевала к подъезду, вырываясь из рук жокея. Шепот восхищения вырвался у публики. Даже биржевые маклеры забыли на минуту о своих делах. Полисмен, чистильщик сапог, газетчик, продавец папирос обступили подъезд, гогоча от восторга. Раздался треск киноаппарата. Часы над биржей показали ровно пять часов и три минуты.

В углублении между двумя нишами мрачного вида человек в мексиканском сомбреро и длинном черном плаще, перекинутом через плечо, сардонически скривил губы.

- Бутафория! - пробормотал он с ненавистью. - Я не могу жертвовать нашу последнюю бомбу на подобного шарлатана.

И, завернувшись в складки плаща, он тряхнул длинными прядями волос, сунул бомбу обратно в карман и мрачно удалился к остановке омнибуса, где ему пришлось выдержать множество любопытных взглядов, прежде чем он дождался вагона.

А Джек Кресслинг лениво сунул ногу в стремя, оглянулся вокруг в ожидании бомбометателя, пожал плечами, и через секунду его статная фигура покоилась в седле, как отлитая из бронзы, а укрощенная Эсмеральда понеслась по Бродвей-стрит, мягко касаясь асфальта серебряными подковами.

Между тем в нью-йоркскую таможню рабочие привезли великолепно упакованный ящик. Там на него наложили круглую сургучную печать. Он был адресован в Петроград, товарищу Василеву, от целого ряда сочувствующих организаций. Дежурный полицейский пожимал плечами и недовольно бормотал себе в усы:

- Подумаешь, какие нежности! И без таможенного сбора, и без осмотра! Пари держу, что избиратели намнут бока не одному депутату за такую фантазию. Эх, Вашингтон, Вашингтон… - как вдруг странный холодок прошел по его спине, и полицейский прервал свою речь, почувствовав на себе чью-то руку.

- Кто там? Какого черта вы делаете в таможне, сэр?

Перед ним стоял невысокий человек в черной паре. Глаза у него были унылые, тоскующие, как у горького пьяницы, с неделю сидящего без водки. Левую руку он положил на плечо полицейскому.

Холод снова прошел по спине таможенника; он поглядел на незнакомца с непонятным ужасом.

- Хороша ли упаковка, друг мой? - мягко спросил незнакомец, едва шевеля бескровными губами.

- За это, сэр, я не отвечаю… - лихорадочно пробормотал полицейский, начиная дрожать, как лист. - Рабочие принесли ящик зашитым и запечатанным.

- Выйдите отсюда!

Голос незнакомца, произнесшего эти слова, был так тих и безразличен, взгляд его, покоившийся на полицейском, совершенно невыразителен, - тем не менее ужас полицейского рос с каждой минутой, и зубы у пего начали стучать друг о дружку:

- Не-не-не… сэр, н-не имею такого права!

- Тотчас выйдите отсюда!

Полицейский вынул платок, вытер пот, холодными каплями заструившийся у него со лба, и медленно-медленно отступил в коридор, а оттуда на темную площадь.

- Что это с тобой случилось? - спросил проходивший мимо таможенник. - Уж не хватил ли ты вместо виски бензину?

- Понимаешь… - тяжело ворочая языком, ответил полицейский и оглянулся вокруг с выражением ужаса, - приходит сюда человек… такой какой-то человек… и спрашивает… спрашивает… погоди, дай вспомнить… Странно! - прервал он себя и дико взглянул на товарища. - Я не пьян и не сплю, а вот убей меня, коли я помню, о чем он такое спрашивал!

42. ЧИТАЙТЕ ГАЗЕТУ!

- Том Топс! - крикнул редактор "Нью-йоркской иллюстрированной газеты". - Том Топс!

- Я, сэр.

- Знаю, что вы. Уверен, что вы. Только мне теперь нужны советские иллюстрации, а не вы, сударь! Понимаете?

- Очень понимаю, сэр.

- На черта мне далось ваше понимание, нахал! - проскрежетал зубами редактор. - Я держу вас и плачу вам деньги не для понимания! Весь номер посвящен Советской России. Три статьи - о торговом соглашении, восемь - о съезде психиатров, и ни одной советской иллюстрации!

- Иллюстрации есть, сэр! Собачка лорда Сесиля в кабриолете президента, новый туалет принцессы Монако, чайный сервиз, приобретенный мистером Кресслингом за сорок тысяч долларов, и сбор шишек в штате Висконсин…

- Вы издеваетесь надо мной! Говорят вам, ни одной иллюстрации по существу дела! Я пропал! Меня засмеют! Социалисты расторгуют всю свою лавочку, а мы сядем на мель. И все из-за вас! Не могли вы, черт вас побери, достать хоть какой-нибудь вид или фабрику, хоть в три четверти, вполоборота, хоть задом наперед, наконец! Но с идеологией, парень!

- Ни слова больше, сэр! - воскликнул Том Топс, вставая с места и хватая свой фотографический аппарат. - Вы подали мне идею, которая даст блестящие результаты… Ждите, сэр… Ждите меня в редакции!

С этими словами Топс выбежал на улицу и, как безумный, понесся в автомобильный гараж.

Поздно вечером редактор и Топс лихорадочно сидели в цинкографии, пробуя многочисленные оттиски и обсуждая, с привлечением к делу наборщиков, важный вопрос о том, какую подпись проставить под каждой из фотографий.

А на следующее утро деловые нью-йоркцы с удовольствием разворачивали богатейший номер "Иллюстрированной газеты". В ней было все, чего только жаждет человеческое любопытство:

ЖИТЕЛИ ГОРОДА ТУЛЫ ПИШУТ ПИСЬМО ДЖЕКУ КРЕССЛИНГУ

Снимок собственного корреспондента

Повернувшись спиной к объективу, кучка людей, наклонив головы, что-то делает над столом, справа и слева утыканным красными флагами. Кучка напоминает, правда, по своей композиции цветную картину русского художника Репина - что-то насчет письма к султану, - но плагиатом ее назвать нельзя, поскольку толпа пишущих взята с тыла.

БОЛЬШЕВИКИ ПРИВЕТСТВУЮТ ПРИБЫТИЕ АМЕРИКАНСКОГО ПАРОХОДА!

Прямехонько перед самым носом настоящего американского парохода, закрывшего собой гавань и горизонт, толпятся люди, сильно смахивающие на американских безработных, насколько можно судить по их согбенным спинам.

Далее шли многочисленные виды различных городских задворок и дымящих на горизонте труб с изображением взбудораженных людских толп, повернувшихся спинами к зрителям. И только одно лицо, в котором читатели могли без труда узнать юного Тома Топса, собственного корреспондента "Нью-йоркской иллюстрированной газеты", было обращено им навстречу, в полный свой анфас. Тому Топсу пожимал руку какой-то важный большевик, повернувшийся спиной к зрителю, с ножницами в левой руке, чтобы перерезать ленточку готового к пуску завода…

В этот день тираж "Иллюстрированной" превзошел все ожидания. На площадях, перекрестках, в трамваях, толкая друг друга, дамы, мужчины, отроки, мальчишки и даже карманные воры с увлечением покупали газету, одни - на свои собственные деньги, другие - на деньги, в поте лица добытые из чужого кармана.

К вечеру давка стала еще ужасней, так как пронесся слух, что номер запрещен. Редактор потирал руки. Том Топс заболел от возбуждения. Бостонские клерикалы открыто запрашивали у правительства: неужели оно не понимает оскорбительного намека, брошенного большевиками Соединенным Штатам Америки?

"Почему?.. - так запрашивали клерикалы. - …Почему все они поворотились к нам задом?"

На деревообделочном в Миддльтоуне царило не меньшее волнение. Вокруг белокурого гиганта, орудовавшего рубанком, столпились рабочие, только что прочитавшие газету.

- Тингсмастер, - сказал один, ударив его по плечу, - штучка-то пошла в Петроград раньше срока!

- Наделает она дел! - подмигнул другой, давясь от хохота. - Читайте-ка, братцы, передовую.

Газета пошла гулять по рукам, пока не дошла до лучшего грамотея, возвысившего голос на всю мастерскую:

- "Два события, - так начиналась передовица, - знаменуют собою торжество науки и торговли - это соглашение с Россией и съезд психиатров в Петрограде, куда мы посылаем лучших представителей медицины. Надо надеяться, что наши пищевые продукты неспроста завоевывают себе путь в Республику Советов одновременно с нашей медициной. Всем известно и ни для кого не секрет, что врачебная помощь поставлена в Америке на невиданную высоту, а статистический подсчет недавно обнаружил, что на каждый ресторан у нас имеется по три лечебницы и по 1758 вольнопрактикующих врачей. Читатели, покупайте пилюли "Антигастрит" д-ра Поммера, мгновенно уничтожающие последствия от неосторожного вкушения пищи!"

- Подожди-ка, что это ты читаешь? - перебил Микаэль Тингсмастер. - Пропусти, брат, малую толику и дерни пониже.

Грамотей пропустил столбец и при одобрительных выкриках "ага" прочитал следующее:

- "В означенный день утром состоится торжественное заседание Петросовета, причем в дар русским комиссарам от группы американцев, проведшей соглашение, будут поднесены роскошные часы в футляре красного дерева. Вечером того же дня состоится открытие съезда психиатров в присутствии научных делегатов всего мира, а также властей и наших граждан, находящихся по случаю соглашения в Петрограде".

- Черт возьми! - вырвалось у деревообделочников, когда они вдоволь нахохотались. - А мы тут сиди у станка да жди известий!

Они нехотя разбрелись по своим местам, и в этот день Джек Кресслинг потерпел несомненный убыток, так как работа не клеилась даже под руками самого Тингсмастера.

В обеденный перерыв все рассыпались по домам. Мик не дошел еще до порога деревянного домика, как зоркие глаза его усмотрели необычайную картину.

Его стряпуха, повязанная платком до самого носа, энергически отмахивалась от объятий большущего белого пса, а вокруг нее вертелся толстый капитан Мак-Кинлей в тщетной надежде пожать ей руку.

- Бьюти! Мак-Кинлей! - заорал Тингсмастер во всю силу своих легких и кинулся к домику.

Спустя десять минут, когда белый ком раза четыре перемахнул через голову своего хозяина, попутно облизывая ему нос и щеки, а потом блаженно оцепенел, уткнув морду ему в ладонь, Мак-Кинлей добился наконец ответного рукопожатия от стряпухи и, отдуваясь, сказал Тингсмастеру:

- Сорроу вам кланяется, Мик. Дела идут как по маслу. Лори, Нэд и Виллингс тоже там. Бьюти прибыла на "Торпеде" вот с этим лоскутом от Биска да еще с письмом генеральному прокурору Иллинойса, которое я послал по адресу. Берите-ка копию.

Подобного спича Мак-Кинлей не произносил, будучи честным ирландцем, еще ни разу в жизни. Речь его ограничивалась до сих пор чисто евангельским "да, да" и "нет, нет", с прибавлением коротенького словечка: "Водки!"

Понятно поэтому, что он совершенно обессилел и упал бы на руки к стряпухе, если б эта последняя не вынесла ему порядочного шкалика, к которому дважды приложилась по пути в целях проверки его содержимого.

- Мы люди бедные, но честные, сэр, - произнесла она твердо, глотнув из шкалика в третий раз. - Мы не поднесем гостю не то что вина, а и простой воды, не дознавшись - голт, голт, - хорошо ли - голт - она пахнет, сэр!

Мак-Кинлей предпочел бы, по-видимому, обойтись без этой вежливости. Пока он доканчивал шкалик, к Тингсмастеру бегом подлетел миддльтоунский телеграфист и, оглянувшись по сторонам, шепнул:

- Менд-месс!

- Месс-менд! - ответил Мик. - Что случилось?

- Депеша, Мик, - тревожно ответил телеграфист и сунул ему в руку бумажку.

Она была от ребят с таможни. Ребята сообщали, что неизвестный человек проник к посылке, адресованной Василову, и около часа находился наедине с ней.

Тингсмастер дважды перечитал записку и задумался, прикусив губы. Широко открытые голубые его глаза взглянули вниз, на Бьюти, и, внезапно решившись, он взял собаку за ошейник.

- Дело-то ухудшилось, Мак-Кинлей. Как бы не открыли нашу работу! - сказал он ирландцу, вытиравшему себе губы. - Дайте знать на завод, что я свалился в лихорадке. А мы с Бьюти (собака бешено забила хвостом)… мы с Бьюти пустимся вслед за посылкой, и не будь я Тингсмастер, если не перепутаю карты этому самому Грегорио Чиче.



Страница сформирована за 0.66 сек
SQL запросов: 169