УПП

Цитата момента



Женщина переживает в двух случаях: когда на нее кто-то смотрит и когда никто не обращает внимания.
Вы знаете, это так переживательно!

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



В этой жизни есть два типа людей: те, кто, входя в комнату, говорят: «А вот и я!», и те, кто произносит: «А вот и ты!»

Лейл Лаундес. «Как говорить с кем угодно и о чем угодно. Навыки успешного общения и технологии эффективных коммуникаций»


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/france/
Париж
щелкните, и изображение увеличится

Он подскакивает к Вовке, хватает метлу и тянет к себе. Но не тут-то было! В метлу, кроме Вовки, вцепились и близнецы. Все трое орут на весь двор.

Петя приникает к щелке забора. Будь он сейчас на соседском дворе, он бы показал, как у Вовки отнимать метлу… Уж он бы показал этому Сереже! Не посмотрел бы, что пятиклассник…

Конечно, Сергею ничего не стоит справиться со всей тройкой. Но стоит ли связываться?

Через мгновение на дворе у соседей царят мир и согласие. Сережа колотит один из половиков прямо об снег. Близнецы смотрят на него, разинув круглые рты. Вовка же с яростью выбивает метлой второй половик.

Пете стало так грустно.

Вздохнув, он медленно пошел прочь от соседского забора.

У Кирилки тоже пеклись пироги. Таков был обычай в этом заводском поселке: по воскресным дням все хозяйки обязательно занимались пирогами.

На примусе стояла алюминиевая миска с подсолнечным маслом. Масло кипело ключом, а Кирилкина тетка опускала в него пироги.

Ее сын Генечка стоял возле нее и двумя руками запихивал в рот горячий пирог. Он обжигался и урчал, как щенок. А масло стекало по его подбородку прямо на рубашку.

 — У, негодный, — нежно ворчала тетка, — только одела во все чистое…

Кирилка сидел на своем любимом месте возле окна и тоже жевал пирог. Он думал: вот как удивительно устроено — тетка опускает в горячее масло пирожки, плоские, как лепешки, а вытаскивает огромные и пузатые. И как они сами по себе так надуваются?

И еще Кирилка думал, что после чая с пирогами он сбегает к Вовке. Раз дядя дал сорок копеек, можно вместе сходить в кино.

«А может, и Петя с нами?» — вдруг подумал Кирилка и вздохнул.

С Вовкой хорошо дружить, но втроем было лучше.

 — Оглох, что ли? — услыхал он вдруг теткин голос. — Третий раз говорю… Сбегай в гастроном.

Кирилка поднял на тетку глаза.

 — Вот деньги… Пять рублей — других нет! Купишь чаю. Самую махонькую пачку бери, за пятнадцать. Понял?

Глава восемнадцатая. Открытие в гастрономе, или В воскресенье днем

Когда Кирилка уже выходил из дому, тетка вдогонку крикнула:

 — Смотри сдачу не растеряй!

В гастрономе Кирилка подошел прямо к отделу штучных товаров и сказал продавщице:

 — Тетя, дайте самую махонькую пачку чая за пятнадцать копеек.

Так ему велели дома.

Но продавщица как раз в этот самый момент занималась гражданином в кожаной ушанке. Этот гражданин никак не мог решить, что ему взять — две пачки папирос, одну плитку шоколада и персиковый компот или наоборот: одну пачку папирос, две плитки шоколада и совсем не брать компота. Продавщица была так занята этим вопросом, что не обратила на Кирилку ни малейшего внимания.

Но Кирилка, как можно дальше протягивая руку с деньгами, настойчиво твердил свое:

 — Тетя, дайте самую махонькую пачку чаю за пятнадцать копеек…

Тут продавщица заметила наконец нового покупателя и сердито на него прикрикнула:

 — Подождешь! У меня не десять рук…

Нет, Кирилка и не думал, что у продавщицы десять рук. Две руки, только две руки у нее было. Это он отлично видел.

 — Хорошо, — сказал Кирилка, — я подожду…

Он был на редкость сговорчивый мальчик.

И вот, пока продавщица, щелкая на счетах, подсчитывала, сколько причитается за три пачки папирос, коробку мармелада и банку фаршированного перца (это было последнее и окончательное решение гражданина в кожаной ушанке), Кирилка прилежно разглядывал все, что лежало под стеклом на прилавке.

Сначала он рассмотрел все банки с консервами и компотами. На рыбных были нарисованы рыбы разных пород, на овощных — всякие овощи, на фруктовых — красивые фрукты…

В общем, это было не так уж интересно.

Правда, его несколько удивила стеклянная банка с роскошной ярко-розовой розой. Он прочел на ней: «Розовое варенье». До сих пор Кирилка был убежден, что розы только нюхают. Но оказывается, их еще и едят! И Кирилка твердо решил попробовать, каковы на вкус эти самые розы. А вдруг они слаще леденцов и ароматнее ирисок?

По кулькам с мукой и крупой, по коробкам с лапшой и вермишелью Кирилка лишь скользнул взглядом. Ничего интересного не было в этих предметах.

Вот конфетные коробки — другое дело!

И Кирилка, наскоро оглядев чай, красиво уложенный за стеклом, собирался было перейти к созерцанию великолепного ледокола на одной из коробок, и тут…

щелкните, и изображение увеличится

У Кирилки сразу потемнело в глазах. И хотя он протер глаза кулаком да еще два раза потер рукой стекло витрины и даже прижал нос к этому стеклу, все равно перед ним пирамидкой лежали кубики чая, и на каждом из них…

Тем временем нерешительный гражданин в кожаной ушанке расплатился, получил свои покупки и ушел, а продавщица вспомнила наконец о своем другом покупателе.

 — Ну, — сказала она, — чего тебе? Давай деньги…

Но Кирилки давно и след простыл; его не было ни возле прилавка штучных товаров, ни в самом магазине.

Он мчался к Вовке, до того взволнованный и — даже больше — до того потрясенный, что пролетел бы мимо Вовкиного дома, если бы сам Вовка не сидел в это время верхом на заборе.

 — Эге-ге, Кирилка! — заорал Вовка, увидав приятеля. — Ты куда?

Кирилка остановился.

 — Слезай с забора! — приказал он Вовке.

 — А куда пойдем? На каток или еще куда?

 — В гастроном…

 — В гастроном? — удивился Вовка. — Чего мы не видали в гастрономе?

Однако, перекинув ноги, соскочил с забора.

 — Слушай!.. — Кирилка сложил ладони трубочкой и зашептал Вовке на ухо.

 — Нет, — решительно и громко заявил Вовка, — с ним я больше не вожусь… Ну его!

Но Кирилка настойчиво продолжал нашептывать, не отнимая от Вовкиного уха своих ладошек. И по мере того как он шептал, у Вовки менялось выражение лица.

Сначала оно стало злорадным:

 — Ага! Так ему и надо!

И Вовка стукнул кулаком по забору. Потом его лицо стало не только удивленным, но даже несколько расстроенным:

 — Все на одну? Врешь!

Постепенно оно стало сердитым, и, грозя кому-то невидимому кулаком, он вскричал:

 — Мы ему еще покажем!

Затем мальчики побежали в гастроном и там долго смотрели на витрину штучного отдела, где за стеклом пирамидкой лежал чай разных сортов.

При этом Кирилка твердил, тыча пальцем в стекло:

 — Точь-в-точь… Точь-в-точь… прямо вот с этой пачки.

Вовка же мрачно хмурил свои черные брови и хриплым баском повторял:

 — Мы ему покажем! Будет знать. Дрянь! — Тут продавщица не выдержала:

 — Сейчас же уходите из магазина! Как вам не стыдно! Целый час стоят и бранятся.

Кирилка вспомнил про теткино поручение и, почтительно протягивая пять рублей, сказал:

 — Мы покупаем. Дайте, пожалуйста, самую малюсенькую пачку грузинского чаю. Только, пожалуйста, за пятнадцать копеек…

 — Куда же ты убежал? — спросила продавщица, узнав в рыженьком Кирилке своего второго покупателя. — Не мог подождать, пока я получу деньги с того гражданина? Вот чай…

 — Он за мной бегал… советоваться! — пояснил Вовка.

 — Подумаешь, советник нашелся! Бери свою сдачу, — проговорила продавщица, старательно пересчитав деньги и протягивая их Кирилке.

Но мальчиков снова не было ни у прилавка, ни в магазине.

 — Беда мне с этими ребятами! — покачала головой продавщица. — Никакого терпения!

Некоторое время она смотрела на дверь, думая, что мальчики сейчас вернутся. Не дождавшись их, вздохнула, завернула сдачу с пяти рублей в бумажку, написала на ней: «Передать тому рыженькому» — и отложила в сторону.

Глава девятнадцатая. Они мечтают, или В воскресенье вечером

Вечером, в это же воскресенье, Петиного папу неожиданно вызвали на завод. А они втроем — папа, мама и Петя, только что собирались идти в клуб смотреть кинокартину «По щучьему веленью».

 — Идите без меня, — сказал папа, торопливо одеваясь. — Возможно, я задержусь, и надолго…

Нет, мама и Петя ни за что не соглашались без папы. Они решили его ждать.

 — Петя, — сказала мама, когда за папой хлопнула дверь, — давай займемся пока марочками? Что-то давненько мы с тобой не бывали в разных странах…

 — Нет, нет, — испугался Петя, — нет… не надо…

Мама посмотрела на него с удивлением:

 — Но почему же?

 — Не хочется, — уклончиво ответил Петя. А что он мог сказать еще? Ведь мама до сих пор ничего не знала про шведскую серию…

 — Ну так иди вот сюда, помечтаем, поговорим, — сказала мама, усаживаясь на диван и зажигая лампу под зеленым абажуром.

 — О чем говорить-то? — спросил Петя и сел на край дивана, подальше от мамы.

А как любил он прежде, когда мама ему предлагала: «Давай помечтаем, поговорим…» — и зажигала на письменном столе лампу! Сквозь зеленое стекло абажура такой славный свет получался в комнате…

Да, они садились рядышком вот на этот самый диван и начинали мечтать о таких удивительных вещах…

Иногда они отправлялись на Марс или на Луну. Они путешествовали по лунным долинам, забирались на вершины лунных гор, исследовали мертвые пустыни лунной земли.

А далекий, недосягаемый Марс был в их мечтах таким же близким и доступным, как те пустыри за поселком, куда они ходят гулять весной и летом.

И потом много вечеров подряд Петя подходил к окну, дышал на заиндевевшее стекло и через круглую дырочку разглядывал далекое звездное небо…

Неужели эти крохотные мерцающие точки, рассыпанные по ночной синеве, так необыкновенно велики? Даже больше Земли, на которой они живут? И больше заводского поселка? А эти странные темные пятна на круглой Луне — все горы и долины?

И неужто до Солнца на самом быстром самолете пришлось бы лететь больше сорока лет? Прямо не верится…

И еще они любили, Петя и мама, мечтать о том, кем будет Петя, когда вырастет таким большим, как папа.

 — Знаешь, — сказал однажды Петя, — я твердо решил построить канал Москва — Дальний Восток.

 — Попробуй, — сказала ему тогда мама. — Только знаешь сколько это километров?

 — А нас будет много народу. Думаешь, я один?

Но не в характере Пети что-нибудь откладывать, особенно на такой долгий срок, пока он станет большим. И он сразу, немедленно начинает постройку своего грандиозного канала. Берет большой лист бумаги и все свои цветные карандаши.

Чудесным получается его канал! Все станции из разноцветного стекла и совершенно прозрачные. А по берегу канала, начиная от Москвы и прямо до Дальнего Востока, растут цветы. Самые душистые и самые красивые на свете! А чтобы канал и зимой не замерзал, чтобы по нему плавали пароходы в самые морозные морозы, Петя строит над ним стеклянные своды. Теперь можно не бояться холодов, круглый год будет тепло…

 — Как ты думаешь, построим мы когда-нибудь такой канал? — спрашивает Петя у мамы. — Но чтобы точь-в-точь… вот как этот!

 — Обязательно построим! И такой канал, и еще многое, многое другое…

Но сегодня Пете и мечтать не хочется. Он молча смотрит на зеленый свет лампы. А мама, тоже молча, смотрит на него. Потом спрашивает:

 — Ты о чем, Петя? О чем ты все думаешь? Ну иди ко мне, мальчик. Садись рядом…

Но Петя не трогается с места. И вдруг, казалось бы ни с того ни с сего, говорит:

 — Теперешние пираты тоже только грабят и убивают?

Мама, которая ничего не знает о пиратской стране Гонделупе, просто не понимает Петю.

 — О каких пиратах ты спрашиваешь? Нет теперь пиратов…

 — Они есть, — печально говорит Петя. — Они есть… Только страну их очень трудно отыскать на карте…

 — Давай поищем вместе, хочешь? Вместе всегда легче, чем одному…

И все стало бы совсем хорошо, если бы в эту минуту не зазвонил телефон. Веселый папин голос прокричал в телефонную трубку:

 — Я уже свободен! Скорей одевайтесь и бегите в кино… Мы успеем, осталось семь минут. Я буду у билетной кассы…

И мама с Петей, забыв о пиратах и о стране, которую трудно отыскать на географической карте, поскорее оделись и побежали в клуб, где у билетной кассы их ждал папа.

И Кирилка с Вовкой тоже были в кино. Посмотрев один сеанс, они — двое на один билет (на второй у них денег не хватило) — сумели пробраться в зрительный зал еще раз. Они попытались туда пролезть снова, на третий сеанс, но, к великому сожалению, билетерша их заметила и с позором вывела из клуба.

Ну и что ж! Ничего страшного! Все-таки они насмотрелись всласть и теперь могли рассказать всю сказку про чудесную щуку и Емелю с начала и до конца.

щелкните, и изображение увеличится

 — Ух, мне бы такую щуку! — с жаром восклицал Вовка, когда они из клуба шли домой. — Уж я бы ее тогда попросил…

А время уже было позднее, и вечерние сумерки перешли в зимнюю ночную темень.

 — И я бы попросил! — вторил ему Кирилка. — И я бы…

 — Я бы знаешь что? Знаешь… Я бы ее попросил!.. — кричал Вовка, то и дело шлепая Кирилку по спине.

Только у Вовки было слишком много разных желаний. Он не мог их выразить обычными человеческими словами. Он лишь кричал на всю улицу так, что редкие прохожие, которые им встречались, с удивлением оборачивались, невольно провожая глазами краснощекого крикуна.

В начале двенадцатого Кирилка добрался наконец до дома. «Ох и денек же был!» — подумал он и вдруг нащупал чай, о котором совершенно забыл и который таскал в кармане с самого утра. А где же сдача? Сдача с пяти рублей. Но сколько Кирилка ни шарил по карманам, за подкладкой пальто и даже зачем-то в шапке, денег он не нашел. Тут он вспомнил, что впопыхах не взял их у продавщицы. Но как вернуться без денег домой? Что скажет тетка?

И Кирилка побежал обратно к магазину по пустым улицам поселка. А как лаяли на него собаки, выскакивая из каждой подворотни! И как больно он ушибся, зацепившись валенком за выбоину и растянувшись на дороге!

Но, разумеется, магазин был уже закрыт. Вместо многих ярких лампочек через широкие окна виднелась лишь одна-единственная. Она освещала пустые теперь прилавки, полки и все тихое, непривычно безлюдное помещение.

Обратно домой Кирилка брел медленно-медленно. Он оттягивал минуту, когда ему придется признаться тетке в том, что он позабыл у продавщицы сдачу…

Но дома, к счастью, все спали. Крадучись, Кирилка пробрался в комнату и, не раздеваясь, улегся на свое место.

Что-то будет с ним завтра? Что он ответит тетке, когда та посмотрит на него колючими глазами и спросит: «А сдача? Где сдача, негодный мальчишка?»

Ох! Но ведь деньги не пропали. Он просто забыл их взять у той продавщицы. Он помнит это. И ведь она вернет их!

Магазин открывается только в восемь. Но он встанет гораздо раньше, пока тетка еще не проснулась. Он дождется возле магазина и, когда тот откроется, получит обратно деньги, отнесет тетке и как раз успеет к девяти в школу. Да, да, да, так он и сделает.

Эта мысль немного успокоила Кирилку.

Но все равно спал он тревожно. То и дело просыпался, поднимал от подушки голову, смотрел на окошки, боясь пропустить серый утренний рассвет…

Глава двадцатая. Кляксы снова капают на тетрадь

Когда Кирилка выскочил из дому, краешек неба уже засиял, а снег на крышах стал медленно розоветь.

И тетка, и дядя, и двоюродный брат Генечка, и соседи — все еще спали. Было очень рано. Солнце только всходило, и кое-где на улице поселка горели ночные фонари, но свет их сейчас был чуть виден.

Ровно в восемь магазин открыли, и Кирилка кинулся к прилавку штучных товаров:

 — Тетя отдайте мою сдачу…

Продавщица удивилась:

 — Сдачу? Какую сдачу?

 — Вчерашнюю, — испуганно сказал Кирилка и стал показывать на сложенный за стеклом прилавка чай. — Мы с Вовкой вот этот покупали… Самую махонькую пачку.

Но продавщица знать ничего не знала о сдаче. Зевнув, ответила:

 — Не мешай мне работать, — и принялась укладывать на полку разные банки, коробки, бутылки.

Кирилка был слишком робок, чтобы вступать в споры, объяснять.

Понурившись, отошел от прилавка. Но для него все было кончено: сдачу — четыре рубля восемьдесят пять копеек — ему не хотели отдавать… А может, он просто потерял деньги?

Ему даже в голову не пришло, хотя это прямо бросалось в глаза: продавщица за одну ночь выросла по крайней мере на целую голову и похудела не меньше чем в два раза. Она сделалась худой и высокой, настоящая жердь. А вчерашняя была похожа на пузатый бочонок.

Нет, этого Кирилка не заметил. Ему было не до того. Он понимал одно: вернуться к тетке с одной пачкой, пусть даже самого лучшего чая, нельзя. Нельзя ни под каким видом. А что делать дальше, он не знал…

Глубоко вздыхая, он побрел в школу. Больше идти было некуда.

Однако пришел он слишком рано. Школьные двери были открыты, но учеников пока не было. И казалось, школа еще не пробудилась после ночного сна — так непривычно тихо было здесь.

И зеркало в раздевалке. И ряды вешалок за высоким деревянным барьером. И маленький книжный киоск, где можно было купить тетрадку или перо. Все как-то странно присмирело. И, может, потому, что кругом все было чересчур тихо, Кирилка тоже на цыпочках тихо подошел к вешалке и зацепил пальтишко за свой постоянный крючок.

В это утро он видел школу как будто первый раз. Он медленно шел по коридору нижнего этажа и читал надписи на классных дверях.

Вот первый класс «А». Тот самый, где учатся они все: Кирилка, Петя и Вовка. Дверь слегка приоткрыта.

Кирилка заглянул внутрь. Ничего нового он не увидел. Все ему здесь знакомо, до последнего гвоздика на стене. Но потому, может быть, что было еще слишком рано и лучи утреннего солнца косо падали на парты, на учительский столик и на желтый пол, лакированная поверхность всех этих знакомых ему предметов отражала ослепительное сияние, и весь класс светился какой-то необыкновенной чистотой.

И Кирилка с легкой, ему самому непонятной печалью смотрел на этот класс, где ему всегда было так хорошо.

Потом он прикрыл дверь своего класса и поднялся на следующий этаж.

И снова прошел весь коридор, с одного конца здания до другого, читая все надписи на классных дверях. Чем выше он поднимался, тем старше становились классы на этажах. А на четвертом, последнем, были только восьмые, девятые и десятые, и там учились, безусловно, самые умные и знающие девочки и мальчики их поселка. Там была и пионерская комната. И комната для приготовления уроков. И еще какие-то кабинеты, куда Кирилка не посмел заглянуть.

Как будто впервые он видел эти просторные коридоры, похожие на длинные светлые залы, эти знакомые классы, эти огромные прозрачные окна. И даже пальма с широкими листьями, которая стояла в зеленой кадушке у одного из окон коридора, показалась ему красивой, хотя прежде он не обращал на нее никакого внимания.

Осторожно провел он пальцем по тому листу, который ниже других склонился к полу, и увидел, какая ярко-зеленая полоса осталась на его пыльной поверхности. Тогда Кирилка хорошенько протер ладошкой весь пальмовый лист. И пальма задрожала, затрепетала до самой макушки, будто благодарила его за такую заботу.

 — Посмотрись в окошко! — прошептал Кирилка и слегка повернул к свету чистый пальмовый лист.

А в окне можно было увидеть: налево — завод с его новыми стеклянными корпусами и высокой кирпичной трубой, а направо — заводской парк, что спускался прямо к реке. Напротив же как на ладони был весь поселок. Прямые улицы, одинаковые садики, одинаковые дома. Только того дома, где жили Кирилкины тетка и дядя, нельзя было разглядеть из окон школы. И Кирилка был этому рад.

Потом Кирилка стал считать окна на одном из четырех этажей школы, потом помножил их на все этажи. Это была самая трудная задача, которую Кирилка когда-нибудь решал. Но он решил ее… Ведь не зря же у него по арифметике теперь была пятерка! И когда он громко, вслух произнес полученное число, то изумился, как много окон в их школе. И он подумал: это нарочно позаботились сделать столько окон, чтобы светло и солнечно было в каждом классе, и во всех коридорах, и на всех этажах…

Так много солнца и света было в их школе, а Кирилка думал о том, как жалко будет ему расставаться со школой, с учительницей Клавдией Сергеевной и со всеми ребятами, особенно с Петей Николаевым и Вовой Чернопятко.

Когда Кирилка снова спустился к себе на первый этаж, школа уже гудела сверху донизу, хлопали входные двери, старшая пионервожатая Зина бегала по всем четырем этажам, и оглушительный звонок возвестил начало школьного дня.

Кирилка, как всегда, сел за парту и, по примеру Пети, еще прежде чем в класс вошла Клавдия Сергеевна, вынул из портфеля тетрадь, книги, пенал.

Потом начался урок.

Казалось, все шло как обычно: Кирилка макал в чернильницу перо, стряхивал чернила, решал примеры, выводил цифры… Но думал он совсем не о том, что делал. И когда Петя по привычке заглянул Кирилке в тетрадь, у него зарябило в глазах от лиловых клякс на страницах Кирилкиной тетради.

 — Кирилка, — прошептал он с ужасом, — что ты наделал? У тебя их тысяча…

Кирилка даже головы не повернул.

О чем он только думает?

Или, может быть, он не хочет с Петей даже разговаривать? И решил с ним вообще не дружить?

У Пети больно царапнуло по сердцу. Ну что ж, пусть. Пусть! Не хочет — и не надо! Он не будет навязываться. Пусть дружит с одним Вовкой. И пусть садятся на одну парту. Он может больше не смотреть в Кирилкину тетрадь, раз так…

Но кляксы! Можно ли допустить, чтобы было столько клякс?

И Петя снова шепчет:

 — Кирилка, возьми мою, если ты потерял. — И он отрывает розовую промокашку вместе с ленточкой и сует Кирилке.

Но Кирилка говорит: «Не надо» — и отодвигает промокашку обратно к Пете.

Это ли не обидно? Товарищу предлагаешь помощь, а он отвергает ее.

Оскорбленный до глубины души, Петя положил промокашку обратно в свою тетрадь и слегка отодвинулся от Кирилки.

Ладно, пусть будут кляксы.

На переменке Петя ходил совершенно один. А Вовка и Кирилка все время были вместе. Издали они смотрели на Петю и о чем-то шептались.

Петя незаметно, исподтишка наблюдал за ними. Ему было и грустно, и одиноко, и совсем не хотелось бегать.

Вдруг он вспомнил про Леву. Вот до чего забывчивый! Ведь еще вчера он решил спросить у Левы, бывают ли ошибки в географических картах. А если бывают, не одно ли это и то же — Гваделупа и Гонделупа? Вчера он нашел на карте какую-то Гваделупу. Может, это и есть то самое?

Сейчас он сбегает к Леве Михайлову на второй этаж и спросит об этом. И снова они пойдут рядышком, беседуя, как два хороших друга. И, может, Лева захочет с ним поговорить о марках. И, может, они снова начнут меняться.

Петя был очень рад, увидев, что Кирилка с Вовой побежали следом за ним по лестнице. Что ж, пусть знают, что он может отлично обойтись и без них. И навязываться им никогда не станет.

Они столкнулись лицом к лицу, Лева и Петя. Прямо на лестнице. Лева спускался вниз, Петя бежал наверх.

 — Лева! — обрадовался Петя. — Лева, подожди! Ты мне очень нужен.

Лева остановился. У него стало вдруг такое лицо, будто он видит Петю впервые.

 — Ну? — По своей всегдашней привычке Лева высокомерно вскинул голову. — Чего тебе?

А Петя, доверчиво тронув Леву за рукав куртки, продолжал:

 — Мне нужно с тобой поговорить… Очень, очень!

Лева стоял на одну ступеньку выше, и по сравнению с ним Петя казался каким-то совсем крохотным.

 — Тебе? Со мной? Поговорить? — переспросил Лева. Насмешливо прищурившись, он делал ударение на каждом слове.

Пете сразу захотелось куда-нибудь убежать. И как можно дальше. Он почувствовал себя таким ничтожным. Нет, ему больше не хотелось говорить с Левой. В конце концов не все ли равно, бывают или нет ошибки в географических картах?

Но рядом, на лестнице, стояли Кирилка и Вова. Они не спускали с него глаз. Они слушали каждое его слово. При них он не может ударить лицом в грязь!

И, стараясь не робеть, Петя начал довольно громко:

 — Я хочу поговорить с тобой… — и уже потише прибавил: — Насчет страны Гонделупы.



Страница сформирована за 0.66 сек
SQL запросов: 169