УПП

Цитата момента



Если чрезмерная увлеченность вашего ребенка компьютерными играми вызывает у вас беспокойство, постарайтесь приобщить его к более серьезным и здоровым занятиям: картам, вину, девочкам…
Главное — сформировать социально перспективное окружение.

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



«Любовь — что-то вроде облаков, закрывавших небо, пока не выглянуло солнце. Ты ведь не можешь коснуться облаков, но чувствуешь дождь и знаешь, как рады ему после жаркого дня цветы и страдающая от жажды земля. Точно так же ты не можешь коснуться любви, но ты чувствуешь ее сладость, проникающую повсюду. Без любви ты не была бы счастлива и не хотела бы играть».

Елена Келлер Адамс. «История моей жизни»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/israil/
Израиль

8

На следующий день Серёжа пришёл в школу пораньше. У дверей учительской он дождался Татьяну Михайловну. Она сразу обеспокоилась:

– Ты меня ждешь, Серёжа? Что случилось?

– Я хочу вас попросить… Передайте, пожалуйста, вот эти дневники Нелли Ивановне, учительнице второго «А».

– Так… Значит, это ты?

– Я.

– Зачем ты это сделал?

Серёжа вздохнул и приготовился рассказывать.

Мимо них в учительскую прошагала завуч второй смены Елизавета Максимовна. Из-за двери донесся ее трубный голос:

– Татьяна Михайловна! Можно вас на пять минут?

Татьяна Михайловна досадливо оглянулась на дверь.

– Ты меня подожди, – попросила она. – Или нет, иди в класс. А на перемене все мне расскажешь. Хорошо?

Серёжа кивнул.

Но дожидаться перемены не пришлось.

Едва начался урок и Серёжа поднял руку, чтобы его вызвали, как в дверь заглянула тетя Лида.

– Кто тут Каховский? Ну вот, ты и есть… К директору.

– Иди, – с сожалением сказал Сергей Андреевич. – А я тебя спросить хотел. А то ведь троечка будет за четверть.

Как будто Серёжа сам напросился к директору.

Кузнечик рванулся было за Серёжей.

– А ты куда? – возмутился Сергей Андреевич.

– Я тоже должен…

– Если должен, позовут. Сиди.

Директор был новый, работал в этой школе первый год. Серёжа его не знал и никогда с ним не разговаривал, если не считать случая с Димкой. Директор преподавал у старшеклассников математику, и те прозвали его «А» в кубе». Имелась в виду буква «А» в третьей степени. Потому что имя, отчество и фамилия начинались у директора с буквы «А»: Анатолий Афанасьевич Артемьев.

Что он за человек? Однажды Серёжа слышал, как десятиклассники говорили: «Во мужик! Все объясняет, как семечки щелкает!» Он-то объясняет. А ему самому что-нибудь можно будет объяснить?

Серёжа постучал в дверь директорского кабинета, услышал «войдите» и вошел.

Ну конечно! Желтый тюрбан Нелли Ивановны возвышался у директорского стола.

Татьяна Михайловна тоже была здесь.

«Сейчас начнется», – подумал Серёжа и почувствовал противную пустоту под сердцем.

Началось.

– Вот он! – произнесла Нелли Ивановна. Голос ее был твердо деревянный, как стук каблучков. – Полюбуйтесь, Анатолий Афанасьевич. Это и есть Каховский.

Директор несколько секунд смотрел на него молча. Он вертел в пальцах неочиненный карандаш и постукивал им по настольному стеклу. То одним концом, то другим.

Наконец сказал:

– Полюбовался. Проходи, Каховский, садись.

Он кивнул на свободный стул.

– Спасибо.

У Нелли Ивановны удивленно шевельнулись брови.

Татьяна Михайловна сидела подальше, у стены. Из-за плеча Нелли Ивановны она смотрела на Серёжу, как на маленького мальчика, разбившего банку с вареньем.

– Объясни нам, зачем ты устроил этот загадочный трюк с дневниками? – ровным голосом потребовал директор и положил карандаш.

– Из-за Грачёва, – сказал Серёжа.

– Вот-вот! Я так и знала! – взвилась Нелли Ивановна. – Он уже не первый раз выделывает такие фокусы из-за этого хулигана!

– А какой? – поинтересовался директор.

«Третий, – подумал Серёжа. – Первый раз – это с Мадам Жирафой. Второй – когда одноклассники лупили его у буфета, а мы с Наташкой их разогнали. Но про второй она не знает».

– В сентябре был такой возмутительный факт! – гневно продолжала Нелли Ивановна. – Я отправила этого Грачёва к вам, а он… – она ткнула острым ногтем в Серёжу, – он со своими дружками силой отбил его у дежурной…

Серёжа слегка разозлился и перестал бояться.

– Не силой, – возразил он. – Можно, Анатолий Афанасьевич, мне сказать?

– Ну?

– Это дежурная сама силой тащила Грачёва, а он так ревел, что все сбежались. Он от рева даже заикаться начал. Мы его потом к врачу отвели… Татьяна Михайловна, помните, я тогда еще опоздал?

– Да, действительно. – Татьяна Михайловна кивнула. – Я помню. Вообще-то Каховский никогда не опаздывает.

«Один – ноль» – подумал Серёжа. И стал ждать. В споре главное – не спешить. Пусть другой человек скажет все до конца. А потом надо отвечать – коротко и четко. Как защита клинком. Когда защита, а когда и контратака. А если возмущаться, перебивать, скажут, что грубишь, вот и все. И тогда, хоть лопни, не докажешь ничего.

Директор снял очки и так же, как карандашом, стал постукивать по столу.

– А скажите, Нелли Ивановна, – спросил он, – зачем вы этого… Грачёва… направили ко мне с дежурной?

Глаза у Нелли Ивановны сделались круглыми и несчастными. Она поднесла к груди сжатые кулачки.

– Да потому что сил моих нет! Я с ним воюю второй год! Это не ученик! Это… какое-то чудовище! Он делает все, что вздумается! А тут находятся дружки, которые его покрывают.

– Какой он мне дружок, – снисходительно сказал Серёжа. – Он еще маленький.

– А ты помолчи! – отрезала она. – Будешь говорить, когда тебя спросят.

Возражать было нельзя. А промолчать – значит показать, что виноват. Серёжа секунду подумал и покладисто сказал:

– Хорошо.

Директор и Татьяна Михайловна переглянулись.

– Вернемся к нашему главному вопросу, – предложил Анатолий Афанасьевич. – Ты, Каховский, утверждаешь, что убрал дневники ради Грачёва? Зачем? Спасал его, так сказать, от позора и бесчестья?

– От битья, – сказал Серёжа, и все внутри у него натянулось. – Его отец излупил бы за эту выставку, как… ну, не знаю даже. Как зверь.

– Это неправда! – возмутилась Нелли Ивановна.

– Это правда! – со звоном сказал Серёжа. – Если не верите, спросите Наташу Лесникову. Они с Грачёвым в одной квартире живут. Отец его все время бьет!.. А потом все удивляются, почему он такой псих…

– Серёжа, Серёжа, – предупреждающим тоном сказала Татьяна Михайловна.

Нелли Ивановна слегка растерянно произнесла:

– Я этому не верю, Анатолий Афанасьевич. У Грачёва такой деликатный папа. Я, наоборот, хотела его в родительский комитет…

Чувствуя, как летят все тормоза, Серёжа наклонился на стуле и, глядя прямо в рассерженные очи Нелли Ивановны, отчетливо сказал:

– Этот деликатный папа недавно так отделал Стаську, что он в синяках от шеи до пяток. А вы пишете: сорвал выступление.

– Вы это знали, Нелли Ивановна? – спросил директор.

– Я ничего не знала! Я повторяю, что не верю ни одному слову этого… этого…

– Серёжи Каховского, – сухо подсказала Татьяна Михайловна.

– Можно проверить, – сказал Серёжа. – Синяки не краска, за день не отмоются.

– А зачем ты убрал другие дневники? – спросил директор.

Он опять надел очки. Лицо у него было непонятное. То ли ему было все равно, то ли он сердился, но скрывал это. И если сердился, то на кого?

Серёжа не ответил на вопрос. Он сам точно объяснить не мог, зачем целиком опустошил «двоечную» витрину.

– Зачем же? – повторил директор.

– Как-то нехорошо было бы, – неуверенно сказал Серёжа. – У одного убрали, а у других стоят. А я ведь не знал, вдруг им тоже попадет…

– Вот как?.. – сказал директор. – А почему ты решил, что имеешь право вмешиваться в дела учительницы, изменять ее решение?

Серёжа даже удивился:

– Я и не думал, что имею право. Просто выхода не было.

– Не было? А разве ты не мог поговорить с Нелли Ивановной? Не мог объяснить ей?

– Нелли Ивановны в школе не было. Да и вообще…

– Что «да и вообще»?

Серёжа решительно сказал:

– Я думаю, она не стала бы меня слушать.

– Не «она», а Нелли Ивановна, – строго поправила Татьяна Михайловна.

Серёжа промолчал.

– Ладно, допустим, – сказал Анатолий Афанасьевич. – А про других учителей ты тоже так думаешь? Почему ты не посоветовался с Татьяной Михайловной? Мог бы и ко мне прийти. Ты решил, что и мы не будем тебя слушать?

– Нет… – растерянно откликнулся Серёжа.

– Так почему же? – с нажимом спросил Анатолий Афанасьевич.

– Я не догадался.

Директор откинулся на спинку стула и ладонями прихлопнул по столу.

– Вот видишь! Не догадался. И что же получается теперь? Ты хотел выглядеть борцом за справедливость, а стал нарушителем дисциплины. Причем грубым нарушителем.

Если он думал, что от этих слов Серёжа раскается и сникнет, то зря. Серёжа вскинул голову и посмотрел прямо в директорские очки.

– Я никак не хотел выглядеть! Я вообще про это не думал. Я думал про Грачёва и больше ни про что… Ну можно, я сейчас спрошу?

– Ну давай, – сказал директор, и Серёже показалось, что за очками мелькнули веселые искры.

Серёжа хотел точно подобрать слова, но получилось сбивчиво:

– Вот если вы идете по улице… А там бьют вот такого, вроде Грачёва… Ну, маленького. Вы же все равно полезете заступаться, правда? Вы же не будете думать, как тут выглядишь? А вчера ведь так же было. Ну, почти так же…

Директор опять взял карандаш.

– Логично, – сказал он вполголоса.

Потом спросил у Серёжи:

– А чего ты добился своим поступком? Убрал дневники, ладно. Однако ты же не мог помешать Нелли Ивановне рассказать на родительском собрании о плохом поведении этих ребят. Нелли Ивановна, очевидно, так и поступила. – Он повернулся к ней: – Я прав?

Нелли Ивановна раздраженно ответила:

– Ничего я не стала говорить и собрание скомкала. Объявила итоги четверти, вот и все… Я просто не знала, что подумать! Четырех дневников нет, все переставлено, переделано… В конце концов, откуда я знала: может быть, это вы или Елизавета Максимовна распорядились.

Она вдруг поняла, что сказала лишнее, и почти испуганно взглянула н Серёжу. И тут же рассердилась. И на себя за свой испуг, и опять на Серёжу.

– Ну что ж! Возможно выставка дневников – это была не лучшая выдумка. Но если все хулиганы из шестых классов будут лезть в учительские дела, как работать?

– Нелли Ивановна, – мягко сказала Татьяна Михайловна, – может быть, поступок Серёжи не следует называть хулиганством? Возможно, это горячность, ошибка, своеволие, но… Я учу его третий год и никогда не сказала бы, что Каховский хулиган.

– Нет, хулиган! – резко возразила Нелли Ивановна. – Если уж пошла об этом речь, я скажу. Бывают такие тихенькие до поры до времени, особенно в школе. А за стенами школы что они творят! Вы знаете, что выкинул Каховский летом? Со мной в институте учится Гортензия Павловна Кушкина, она старшая вожатая в девятнадцатой школе, а летом была вожатой в лагере «Смена». Она мне рассказала, как этот Каховский при всех, на линейке оскорбил начальника лагеря, а потом самовольно отправился домой. А когда за ним послали физрука, этот… «нехулиган» натравил на него собаку!

Серёжа вцепился в сиденье стула. Он посчитал про себя до семи. Но полностью сдержаться не смог.

– Все очень похоже на правду, – сказал он тихо, но язвительно. – Все почти так и было. Только чуть-чуть не так.

– Нет, так! – Нелли Ивановна даже притопнула. – И я не понимаю, почему из лагеря не сообщили в школу.

– А я понимаю, – сказал Серёжа. – Стыдно было. Им пришлось бы объяснить, почему я ушел.

– А почему? Ну-ка, скажи!

– Не будем отвлекаться, – перебил их директор. – Насчет лагеря мне известно, это другой вопрос. А сейчас вот что. Я думаю, Каховский извинится перед Нелли Ивановной за свой поступок и отправится в класс. Он и так уже пропустил пол-урока.

– Я не извинюсь, – негромко, но решительно сказал Серёжа.

– Каховский! – воскликнула Татьяна Михайловна.

– Почему? – сухо спросил Анатолий Афанасьевич.

– Потому что извиняться надо, если виноват. А если просто так, то зачем?

Директор поправил очки и спросил не сердито, а скорее с любопытством:

– Ты что же, считаешь, что ничуть не виноват?

– Может быть, виноват, – сказал Серёжа. – В том, что не догадался к вам пойти, чтобы сказать о дневниках… Но сейчас я извиняться не буду. Я не люблю, когда меня обзывают хулиганом и рассказывают про меня всякое… чего не было.

– Ты не любишь правду! – торжествующе заключила Нелли Ивановна. – Недаром ты и твои дружки в вашем клубе выгнали Сенцова. – Она повернулась к директору: – Это прекрасный ученик в седьмом «Б», вежливый, дисциплинированный. Его брат учится в моем классе. Я говорила с матерью, она места себе не находит от возмущения! Они выгнали его за то, что он отказался участвовать в уличной драке и честно сказал об этом.

– Его выгнали за трусость. И не я, а совет, – сказал Серёжа. – Они трое, такие здоровые, бросили в беде одного пятиклассника, самого слабого.

– Зато ты, я смотрю, ух какой смелый! Вроде тех смельчаков, которые гривенники у первоклассников отбирают по дороге в школу… И не старайся, мне твои извиненья не нужны!

Серёжа сжал зубы.

Анатолий Афанасьевич взглянул на часы.

– Каховский, у вас какой сейчас урок?

– Физика.

– Как у тебя дела с физикой?

– Не очень. Надо сегодня тройку исправить.

– Ладно. Иди в класс.

Серёжа встал. «Выходит, все?»

– До свиданья, – сказал он.

Директор молча наклонил голову.

Серёжа пошел к двери.

– Анатолий Афанасьевич! Значит, вы ему больше ничего не скажете? – раздался за его спиной взвинченный голос Нелли Ивановны.

Серёжа остановился, думая, что его окликнут.

– Пока нет, – устало сказал директор. – Иди, Каховский, иди.

Серёжа закрыл за собой дверь. И тогда услышал, как там, в кабинете, неожиданно окрепшим голосом директор спросил:

– А что я должен ему сказать, уважаемая Нелли Ивановна?

На урок Серёжа сразу не попал. На лестнице его встретила Юля, старшая вожатая.

– Взгрели? – сочувственно спросила она.

«Все уже знают про эту историю», – подумал Серёжа. И сказал:

– Обошлось.

– Ну и хорошо. Слушай, Каховский, поддержи идею.

– Какую?

– Давай назначим тебя октябрятским вожатым к второклассникам.

– Юля, – с укором произнес он, – мне сейчас по физике отвечать, а ты страшные вещи говоришь.

– Да я серьезно!

– И я серьезно. Нельзя же так пугать человека.

– Серёженька, у тебя получится. Ты вон как за них заступаешься!

– Одно дело – заступаться, другое – командовать.

– Ну ты же командуешь в клубе «Эспада». Ты там, говорят, не то адмирал, не то капитан.

– Это же в «Эспаде». Там у меня в группе нормальные люди, а не малыши. Они сами знают, как что делать, даже и не надо командовать. А к маленьким подход нужен.

– Желание нужно, – грустно сказала Юля. – Никто из мальчишек не хочет работать. В совете дружины девчонки, в тимуровском штабе девчонки… А мальчишки – кто в хоккейной секции пропадает, кто у вас в клубе, а про школьные дела и слышать не хотят.

– Ю-у-у-ля, – протянул Серёжа, – ты хороший человек, а говоришь… прямо не знаю что. Во-первых, у нас в «Эспаде» из нашей школы только несколько человек, все больше из сорок шестой и девятнадцатой. Даже обидно. Во-вторых, дружинную газету кто всегда делает? Воронины. В концерте сегодня у кого главный номер? У Кузнечика. То есть у Медведева. В барабанщики ты кого записала? Пашку Снегирева из четвертого класса. А где он барабанить научился? В «Эспаде» у Данилки Вострецова, есть у нас такой барабанщик. Жалко, ты его не знаешь, он в сорок шестой школе учится.

– Немножко знаю, – сказала Юля. – Это мой брат.

– Ух ты! – удивился Серёжа. – А я все не мог понять, на кого ты похожа. Знакомое что-то…

– Рыжие все похожи, – вздохнула Юля.

– Ты не рыжая, а золотистая. И Данилка тоже… Юль, позвони Данилке, пожалуйста, в клуб, он сейчас там. Пусть он мне свой белый ремень оставит. Я потом забегу, возьму. Мне для вечера надо.

– А пойдешь в вожатые?

– Ну, Юля…

– Не буду звонить.

– Слушай, Юля. Если тебе вожатый нужен, поговори с Наташкой Лесниковой. Она давно к малышам хочет, а все не решается.

– Она девочка. У меня и так все девчонки в активе.

– Она лучше всякого мальчишки, – сказал Серёжа. – Позвони Данилке, ладно? А то мне неудобно к телефону в учительской соваться. Ну, я побежал!

Когда Серёжа вошел в класс, все притихли и стали смотреть на него. Серёжа поймал встревоженный взгляд Кузнечика, улыбнулся и мигнул: «Все в порядке».

– Живой? – спросил Сергей Андреевич. – А мы уж тебя похоронили. Отвечать будешь? Ну, иди к доске, мятежная душа.

…Из школы Серёжа вернулся в шесть. А в половине седьмого позвонил Кузнечик:

– Серёжка, ты на вечер в форме идешь?

– Конечно!

– Я тоже хочу. А родители жмут. Говорят, зря, что ли, новый костюм покупали?

– Ну, не знаю… Я только в форме.

– Я тоже. Ну его, этот костюм, я в нем на жениха похож. А ты парадный ремень достал?

– Ага. У Данилки. Только надо в клуб забежать.

– А мне Митька принес, ему барабанщики подарили.

– Волнуешься перед выступлением? – спросил Серёжа.

– Нет. Почему-то нисколько… Знаешь, я сегодня письмо получил от того парнишки, из Чили… Четвертого сентября отправлено, за неделю до мятежа.

– Вот это да… Долго оно шло.

– Знаешь, Серёжа, я даже боюсь. Я думаю: а вдруг его уже в живых нет? Он ведь сын коммуниста, а фашисты стреляют во всех без разбора: и в больших, и в пацанов.

– Может, в партизаны ушел с отцом, – сказал Серёжа.

– Может быть…

– А что пишет?

– Не знаю. Брата нет, а сам я не могу перевести. Коротенькое письмо. Несколько марок прислал и свою фотографию. Я думал, они там все черные, смуглые, а он совсем светлый. На Митьку немного похож. А имя такое длинное: Алехандро Альварес Риос…

Вечер состоял из двух отделений: концерт и танцы.

В ожидании концерта мальчишки и девчонки толклись в коридоре у дверей зала.

К Серёже и Наташе подошла Татьяна Михайловна.

– Как настроение? – поинтересовалась она.

– Бодрое, – сказала Наташа.

– Спасибо, – сказал Серёжа.

– Кстати, могу выдать небольшую тайну, – сообщила Татьяна Михайловна. – Ради праздника. Нелли Ивановна требовала для тебя, Серёжа, строгого выговора, но мы с Анатолием Афанасьевичем убедили ее, что не надо.

– И она согласилась? – с большим сомнением спросил Серёжа.

Ну… как видишь. Хотя поведение тебе, конечно, придется снизить. «Примерного» уже не будет, только «удовлетворительное».

Серёжа засмеялся.

Татьяна Михайловна удивилась:

– Разве я сказала что-нибудь смешное?

– Ну, Татьяна Михайловна, вспомните: когда у кого из нас было «примерное» поведение? Разве что у девчонок, да и то не у всех.

– Да… Народ вы очень уж беспокойный.

– Зато веселый, – заметила Наташа. – Иногда плакать надо, а мы смеемся.

– Ты о чем это, Лесникова?

– О Стасике Грачёве. Он такой счастливый сегодня. Отец не отлупил, вот он уже и скачет от радости.

Татьяне Михайловне, видимо, не хотелось говорить о грустных вещах, она изменила разговор. Поглядывая на левый Серёжин рукав с голубой нашивкой и золотым капитанским угольником, она спросила:

– Это у вас такая форма в клубе? Красиво. Только почему такое странное название?

– Это испанское слово, – объяснил Серёжа.

– Я понимаю. Но разве не нашлось русского?

– А что такого? Есть, например, студенческий строительный отряд «Гренада». Я с ним летом встречался. Тоже испанское название.

– «Гренада» – это другое дело, – возразила Татьяна Михайловна. – Про Гренаду песня есть.

– Про «Эспаду» тоже есть песня, – сказала Наташа.

Серёжа удивленно посмотрел на нее, но спрашивать не стал.

Они прошли в зал.

А через несколько минут на сцену вышел Кузнечик с гитарой. Шестиклассники зашумели, зааплодировали.

Павлик Великанов поправил перед Генкой микрофон.

Кузнечик, не дожидаясь тишины, ударил по струнам. И тишина пришла сама, сразу.

Не успел Серёжа научить Кузнечика песне про горниста и всадников. Генка пел ту, старую, про летчика.

Но сейчас в этой песне, кроме знакомых слов, Серёжа услышал новые:

Прощаясь,
он шпагу, как надо,
Братишке сделать помог.
Испанское слово «эспада»
По-нашему значит «клинок»…
Пока рассветы багряны,
Пока покой не настал,
В ребячьих
клинках
деревянных
Пусть крепнет упругая сталь…

9

После каникул стал падать замечательный пушистый снег, и за два дня пришла зима. Правда, потом наступила оттепель, но и это было здорово: снег набух, сделался липким. Каждую перемену в скверике перед школой реяли стаи тугих снежков. Снежки разбивались на стенах и дверях влажными серыми звездами.

Изредка звенели выбитые стекла.

С тех давних времен, как в школах вместо бычьих пузырей и слюды появились настоящие стекла, их время от времени разбивают. Иногда виновник признается сам и сразу. Иногда его просто не отыскать. А иногда известно, что виновник где-то рядом, но кто именно, угадать нельзя. Тогда на классном собрании начинается долгий и безнадежный разговор с призывами «найти мужество и признаться». Однако виноватый чаще всего считает это не мужеством, а глупостью и помалкивает. Помалкивает и класс, потому что с давних пор известно: выдавать товарища – свинство. Тогда остается один выход – взять класс измором.



Страница сформирована за 0.95 сек
SQL запросов: 171