УПП

Цитата момента



Четверть часика всегда больше чем четверть часа.
Ой, кажется — опаздываю!

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Творить – значит оступиться в танце. Неудачно ударить резцом по камню. Дело не в движении. Усилие показалось тебе бесплодным?

Антуан де Сент-Экзюпери. «Цитадель»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/d4612/
Мещера-Урга 2011

щелкните, и изображение увеличится

Эллисон Пирсон.
И как ей это удается?

Фантом Пресс; Москва; 2004

Перевод: Елена Ивашина

Комедия провала, трагедия успеха

Жонглировать: гл.
1. Демонстрировать ловкость рук, напр. подбрасывать разл. предметы в воздух и ловить их поочередно. 2. Вести сразу несколько дел одновр., особ, с изощренным хитроумием. 3. Подтасовывать факты.

Краткий Оксфордский словарь

Автобус по городу катит и катит —
Др‑р, др‑р, др‑р, др‑р.
Автобус по городу катит и катит
День напролет.
Младенцы в автобусе плачут и плачут:
«У‑а!» да «У‑а!», «У‑а!» да «У‑а!»
Младенцы в автобусе плачут и плачут
День напролет.
Мамаши младенцев трясут‑унимают:
«Ш‑ш‑ш… Ш‑ш‑ш… Ш‑ш‑ш.. Ш‑ш‑ш…»
Мамаши младенцев трясут‑унимают
День напролет[1].

Часть первая

1. Дом

01.37

Каким ветром меня сюда занесло, объяснит мне кто‑нибудь? Я имею в виду — не на кухню, а в эту жизнь? На заре дня школьного рождественского праздника я доделываю кексы. Уточню, чтобы исключить путаницу: я уделываю готовые кексы — процесс куда более тонкий и деликатный.

Развернув роскошную упаковку, осторожно вынимаю кексы из гофрированной фольги, ставлю на разделочную доску и опускаю скалку на их идеально сахарно‑припудренные головки. Поверьте, не так это просто, как кажется. Не рассчитаете силу, поднажмете чуть сильнее — и сдобные светские леди лишатся своего пухлого обаяния, распустят нижние юбки и начнут плеваться джемом. И лишь осторожным, но уверенным движением (муху когда‑нибудь доводилось давить?) вы запустите кондитерский мини‑оползень, достигнув милого домашнего обличья сладких толстушек. Домашнего. Именно такой мне сейчас и требуется. Дом — душа семьи. Дом — это где любящая мамочка печет своим деткам вкусненькое.

Столько трудов, а все из‑за чего? Из‑за письма, которое десять дней назад Эмили принесла из школы, — того самого, что до сих пор пришлепнуто к дверце холодильника магнитным Тинки‑Винки. В письме призыв к родителям «любезно внести добровольный вклад в скромный праздничный стол, традиционно устраиваемый для детей после рождественского спектакля». Буквы послания полыхают, а в низу листка, рядом с подписью мисс Эмпсон, застенчиво ухмыляется снеговик в дурацком колпаке. Только не стоит покупаться на этот усердно раскованный тон и фонтан компанейских восклицательных знаков!!! Ни в коем случае. Школьная корреспонденция сочиняется шифром до того каверзным, что раскодировка по силам либо разведспецам, либо женщинам в последней стадии недосыпа, отягощенным чувством вины.

Вот, к примеру, слово «родители». Обращаясь к «родителям», на деле школьные власти до сих пор подразумевают исключительно мамаш. (Какой это папаша при наличии жены читает послания из школы? Гипотетически, полагаю, такое возможно, но только в случае, если это приглашение на праздничную вечеринку, да и то случившуюся недели полторы назад.) А как вам нравится «добровольный вклад»? «Добровольный» по‑учительски означает «под страхом смерти» и «под угрозой дальнейшего отлучения вашего дитяти от приличной школы». Что же касается «скромного праздничного стола», то готовое угощение, купленное лживой лентяйкой в ближайшем супермаркете, в меню определенно не входит.

Почему я в этом уверена, спросите? Да потому, что до сих пор помню взгляд, которым обменялись моя мама и Фрида Дэвис в семьдесят четвертом, на Празднике урожая, — при виде мальчишки в грязной куртке, возложившего на алтарь «добровольных» пожертвований коробку из‑под обуви с двумя банками консервированных персиков из местной лавки. Забыть тот взгляд невозможно. Только полное ничтожество, недвусмысленно читалось в этом взгляде, способно возблагодарить щедрость Создателя подобной пакостью, в то время как Отец Небесный заслуженно ждет горы свежих фруктов в нарядно упакованной корзине. Или свежеиспеченной сдобной плетенки. Домашний хлеб Фриды Дэвис, торжественно пронесенный по церкви ее близнецами, в количестве тугих кос не уступал волосам рейнских русалок.

— Видишь ли, Катарина, — уписывая пирожные, презрительно гундосила потом миссис Дэвис, — некоторые мамы, такие, как я, например, или твоя мама, сил не жалеют. Однако есть и иные особы… — она издала длинный фырк, — которые и пальцем не пошевелят…

Я тогда отлично поняла, о ком речь. В семьдесят четвертом уже вовсю злословили о работающих матерях. Об особах, предпочитающих брючные костюмы и даже, поговаривали, позволяющих своим детям днем смотреть телевизор. Злобные сплетни липли к этим женщинам, как пыль к их деловым сумочкам.

Как видите, еще толком не понимая, что такое быть женщиной, я уже знала, что мир женщин делится надвое: на достойных матерей, самоотверженно горбатящихся над шарлотками и детскими ванночками, и на матерей… иного сорта. Сейчас, тридцати пяти лет от роду, я полностью отдаю себе отчет, к какой из половин отношусь. Потому‑то, видимо, и торчу посреди ночи 13 декабря на кухне со скалкой в руках, издеваясь над готовыми кексами, чтобы добиться от них домашней наружности. В былые времена женщины находили время на выпечку домашних кексов, но имитировали оргазмы. Теперь мы справляемся с оргазмами, зато имитируем домашние кексы. И это называется прогрессом.

— Черт. Черт! Куда Пола подевала сито?

— Кейт, ты что творишь? Два часа ночи!

Ричард, застыв в проеме двери, щурится от света. Рич. В любимой пижаме от Джермин Стрит, застиранной и обветшавшей до абсурдной бахромы по краям. Рич, со своим несгибаемым британским благоразумием и хиреющей добротой. Тормоз Рич, как зовет его моя американская коллега Синди, потому что работа в его проектной фирме практически заглохла, а на то, чтобы вынести ведро, Ричарду требуется полчаса, и он вечно советует мне притормозить.

— Притормози, Кэти. Ты прямо как тот ярмарочный аттракцион… как его там? Где народ визжит и размазывается по стенкам, пока крутится эта чертова штуковина?

— Центрифуга?

— Ясно, что центрифуга. Как сам аттракцион называется?

— Без понятия. Стена смерти?

— Точно.

В чем‑то он прав. Я еще не дошла до того, чтобы не понимать, что жизнь — больше подделки кексов глубокой ночью. И больше усталости. Усталости глубоководной, почти бездонной. Если честно, я так и не избавилась от нее с рождения Эмили. Пять лет бреду по жизни в свинцовом панцире недосыпа. А выход? Отправиться завтра в школу и внаглую грохнуть на праздничный стол упаковку лакомств из «Сейнсбериз»? Здорово. К «мамочке, которой никогда нет дома» и «мамочке, которая всегда кричит» Эмили сможет добавить «мамочку, которая и пальцем не пошевелила» ради нее. Два десятка лет спустя, когда мою дочь схватят на территории Букингемского дворца за попытку похитить монарха, в «Вечерних новостях» появится полицейский психолог и сообщит: «Друзья Эмили Шетток считают, что ее душевные проблемы пустили корни на рождественском вечере в начальной школе, когда мать Эмили, принимавшая в ее жизни символическое участие, унизила дочь на глазах у одноклассников».

— Алло, Кейт!

— Ричард, мне нужно сито.

— Зачем?

— Чтобы посыпать кексы сахарной пудрой.

— Но зачем?..

— Чтобы никто не догадался, что я их купила, вот зачем!

Пытаясь вникнуть в суть, Ричард моргает, как в замедленном кино.

— Да не о пудре речь, Кэти. К чему эта готовка! Ты три часа как вернулась из Штатов. Никто не ждет от тебя свежей выпечки для школьного праздника.

— Да я сама жду! — рявкаю неожиданно злобно, и Ричард вздрагивает. — Так куда Пола засунула это чертово сито?!

Рич на глазах стареет. Я и не заметила, когда легкая морщинка между бровями моего мужа — в прошлом знак веселого удивления — врезалась в глубь лба и разрослась впятеро. Милый мой, смешливый Ричард, когда‑то глядевший на меня, как Деннис Куэйд на Эллен Баркип в «Новом Орлеане»… Сейчас, после тринадцати лет поддержки и взаимопонимания, ты смотришь на меня, как задумчиво покуривающий детектив на медэксперта: ради всеобщего блага смирившись с необходимостью исследований, но в душе умоляя о пощаде.

— Не кричи, — вздыхает Рич. — Разбудишь. — Рука в конфетно‑полосатой пижаме указывает наверх, где спят наши дети. — Да и не прятала Пола сита. Не стоит сваливать на нее вину за все подряд, Кейт. Сито живет в шкафчике рядом с микроволновкой.

— Ничего подобного, оно живет здесь, в стойке.

— Уже нет. С девяносто седьмого. Умоляю, дорогая, пойдем в постель. Тебе вставать через пять часов.

Ричард поднимается по лестнице, и ноги готовы нести меня вслед за ним, но оставить кухню в таком состоянии я не могу. Ну не могу, и точка. Здесь словно сражались не на жизнь, а на смерть: «Лего» разлетелось шрапнелью по полу, парочка покалеченных Барби, безногая и безголовая, устроили пикник на старом клетчатом пледе, среди засохших травинок — напоминании о последней семейной вылазке на природу в августе. Рядом с сеткой для овощей, точно на том же, помнится, месте, что и в утро моего отъезда в аэропорт, темнеет холмик изюминок. Кое‑что за время моего отсутствия изменилось: в глубокую вазу для фруктов на столике, что стоит у самой двери в сад, добавили полдюжины яблок. Причем прямо на персики с гнильцой, истекающие золотисто‑липкими слезами. С дрожью отвращения избавляюсь от гнилья, вытираю с яблок янтарные клейкие капли и кладу их обратно в вымытую и высушенную вазу. На все про все — минут семь. Осталось смахнуть сахарную пыль со стальной поверхности рабочей стойки, но процедура неожиданно затягивается: от жирно‑склизкой тряпки, напичканной бактериями, тошнотворно несет тухлой водой из‑под цветов. Спрашивается, до какого состояния мерзости должна дойти кухонная тряпка, чтобы кто‑нибудь в этом доме додумался ее выбросить?

Запихиваю тряпку в переполненное ведро и лезу под раковину за новой. Пусто. А чего ты ждала, Кейт? Тебя дома нет — следовательно, и новой тряпки нет. Выуживаю из ведра тухлую, замачиваю в горячей воде и засыпаю «Деттолом». Последняя забота на сегодня — выложить для Эмили ее ангельские крылышки и нимб.

Уже выключив свет и двинувшись к лестнице, я торможу от неприятной мысли: если Пола обнаружит в ведре коробки из «Сейнсбериз», весть о Великом Кулинарном Подлоге немедленно станет достоянием всех окрестных нянек. Дьявольщина. Достаю коробки из ведра, заворачиваю в старые газеты, выношу приличных размеров сверток во двор и сую в огромный черный мусорный пакет — предварительно покрутив головой и убедившись в отсутствии свидетелей. Улики благополучно похоронены, и я наконец могу отправляться в постель к мужу.

В окне на лестничной площадке сквозь декабрьский туман желтеет лунный серп, прикорнувший над Лондоном в своем небесном шезлонге. Даже луна и та хоть раз в месяц да завалится на отдых. Лунный мужик, само собой. Будь это женщина, она не присела бы ни на секунду. Верно ведь?

Зубы чищу не торопясь. На каждом зубе считаю до двадцати. Если потяну время и Ричард успеет уснуть, ему не захочется секса. Не будет секса — утром обойдусь душем вместо ванны. Обойдусь душем — успею просмотреть электронную почту, что скопилась за время командировки, а возможно, и кое‑что из подарков купить по дороге на работу. До Рождества каких‑нибудь десять дней, а у меня ровным счетом девять подарков. Соответственно, впереди еще двенадцать плюс ассорти для детских рождественских чулок. А от «Квик Той», службы заказа подарков онлайн, до сих пор ни ответа ни привета.

— Ты идешь, Кейт? — зовет из спальни Ричард. Сонным голосом. Очень хорошо. — Кейт! Мне нужно с тобой поговорить.

— Минуточку. Только проверю, как они там.

Поднимаюсь еще на один лестничный пролет.

Ковровая дорожка здесь до того вытерлась, что шуршит при каждом шаге, как жухлая трава под свадебным шатром на шестой день после свадьбы. Определенно кто‑нибудь расшибется в ближайшее время. На верхней площадке перевожу дыхание, в душе кляня лондонские дома, такие узкие и высокие, черт бы их побрал. В ночной тиши из‑за дверей детских доносятся одинаково сонные, по вполне различимые звуки дыхания — принцесса вздыхает, ее братик сопит как поросеночек.

Поверьте, я мечтала бы только о сне, если бы мозги мои не были слишком заняты для мечтаний; и, когда мне не спится, я люблю пробираться в спальню Бена и тихонечко сидеть в голубом кресле, глядя на сына. Моя кроха всегда выглядит так, будто сам себя метнул в обморок; как махонький человечек, пытающийся вскочить на ходу в автобус. Сегодня он вытянулся плашмя во всю длину кроватки, разбросав ручонки, крепко сжав кулачки. У щеки притулился безобразный плюшевый кенгуренок, отрада Бена. Подумать только — шкаф ломится от самых лучших игрушек, которые только способны купить безумные родители за безумные деньги, а ребенок спит в обнимку с косоглазым сумчатым чучелом с распродажи. Объяснить, что он устал, Бен пока не умеет, поэтому просто говорит «Ру». Спать без своего Ру он не может, поскольку Ру для него и есть, собственно, сон.

Я не видела сына четыре дня. Четыре дня, три ночи. В Стокгольм, где потребовалась моя личная встреча с чересчур нервным новым клиентом, позвонил Род Тэск и приказал мотать в Нью‑Йорк — подержать за ручку давнишнего клиента, которого внезапно обуяла тревога, что новый клиент отнимает у меня слишком много времени.

Бенджамин никогда не держит на меня зла за отлучки. Мал еще, наверное. Всякий раз он приветствует меня, с беспомощным восторгом молотя ручонками в воздухе, как кинофанат на голливудской премьере. Его сестра совсем другое дело. Пятилетняя Эмили исполнена ревнивой мудрости. Каждое возвращение мамочки для нее — сигнал к запуску очередной серии родственных пыток.

— Вообще‑то эту сказку мне Пола читает.

— А я хочу, чтоб меня папочка выкупал.

Королеве‑матери есть чему поучиться у моей дочери, когда требуется выразить презрение недостойным ее монаршего величия поведением. Но я терплю. Сердце сжимается, но терплю. По‑видимому, в душе согласна со справедливостью кары. Оставив мирно посапывающего Бена, тихонько открываю дверь соседней комнаты. Окутанная янтарным светом ночничка «как у Золушки», моя дочь, по обыкновению, спит в чем мать родила. (Любая одежда, за исключением туалетов невесты и принцессы, раздражает ее неимоверно.) Стоит мне набросить одеяло, как она начинает дергать ногами на манер лабораторной лягушки. Укрываться Эмили ненавидит с самого рождения. Когда я купила ей спальный мешок на молнии до горла, она вертелась в нем волчком и надувала щеки, точно бог ветров из старого атласа, пока я не признала поражение и не отказалась от этой идеи. Даже персиковая безмятежность на сонном личике моей дочери не способна смягчить упрямую линию ее подбородка. Из ее школьного табеля я узнала, что «в Эмили весьма силен дух соперничества, и ей нужно научиться проигрывать».

— Никого тебе не напоминает, Кейт? — поинтересовался тогда Ричард, по‑щенячьи взвизгнув, что с ним в последнее время случалось.

В этом году, решив, что Эмили достаточно подросла, я не раз пыталась ей объяснить, почему мамочке приходится работать: потому что маме и папе нужны деньги на дом и на всякое другое; что мама многое любит — балетную студию, к примеру, или путешествия; и, кроме того, мамочка очень хорошо делает свою работу, а для женщин работа так же важна, как и для мужчин. Каждая речь неизбежно увенчивалась бурным финалом — трубным ревом, хоровым пением, рея‑нием флагов женского союза, — где я уверяла Эмили, что она все поймет, когда станет совсем большой девочкой и сама захочет заняться чем‑нибудь интересным.

К несчастью, равенство полов, давным‑давно нашедшее признание в либеральном западном обществе, — пустой звук в системе ценностей пятилетнего ребенка. Для Эмили нет Бога, кроме мамочки, и папочка — пророк ее.

По утрам, пока я собираюсь на работу, Эмили твердит один и тот же вопрос с таким несносным упорством, что я готова ее пришибить, а потом всю дорогу до офиса глотаю слезы оттого, что едва не ударила свою дочь.

— Сегодня ты меня уложишь? Кто меня сегодня уложит, мамочка? Ты, мамочка? Уложишь меня сегодня, мамочка? Уложишь?

Знаете, сколько существует способов сказать «нет», не произнося этого слова вслух? Лично я знаю.

НЕ ЗАБЫТЬ!!!

Костюм ангела для Эмили. Прицениться к ковровой дорожке на лестницу. Вынуть лазанью из морозилки для субботнего обеда. Купить рулон бумажных полотенец, средство для чистки нержавейки, подарок и открытку на день рождения Гарри. Сколько ему? Пять или шесть? Завести календарь дней рождения, как у любой нормальной матери. Купить елку и модные гирлянды, как в рекламе «Телеграф». (Где продают — в «Селфриджз» или в «Хабитат»? Не помню. Черт.) Подарок тире взятка няне на Рождество (что лучше — наличные или билет «Евростар»?). Эмили хочет писающего младенца (только через мой труп). Подарок для Ричарда (билет на дегустацию вин? На матч «Арсенала»? Новую пижаму?) и книгу для свекра со свекровью — какие‑то там «Затерянные сады»? Попросить Ричарда забрать вещи из химчистки. Что надеть на вечеринку в офисе — в свой черный бархат не влезаю — немедленно прекратитъ жрать! Сиреневые ажурные чулки. На возню с воском нет времени, ноги придется побрить. Записаться на антистрессовый массаж. В срочном порядке записаться в парикмахерскую (корни торчат — стыдоба). Паховые мышцы качать, качать, качать! Противозачаточные пилюли заканчиваются!!! Праздничный торт («Королевская» глазурь? — уточнить у Делии [2]). Клюква. Мини‑сосиски. Марки для открыток (40 шт.). Подарок учительнице Эмили? Разбиться, но отучить Бена от соски до встречи Рождества с родителями Ричарда. Добраться до «Квик Той», черт бы побрал эту никчемную фирму. Поход к гинекологу — горит! Вино, джин. Позвонить маме. Куда я сунула рецепт гуся, которого Саймон Хопкинс советует «высушить феном»? Начинка? Хомяк???

2. Работа

06.37

«О, дай нам Его о‑бо‑сжать,
О, дай нам Его о‑бо‑сжать,
О, да‑ай нам Его обо‑ожа‑ать!»

После не возымевших действия объятий и прочих ласк Эмили удается разбудить меня рождественскими гимнами. Дочь заняла позицию у кровати, и дочь желает знать, где ее подарок. «Их любовь купить нельзя», — любит повторять моя свекровь, явно никогда не пытавшаяся проверить это утверждение крупными суммами.

Я как‑то попробовала явиться из командировки домой с пустыми руками, но уже по пути из аэропорта струсила и, заставив таксиста остановиться, нырнула в «Хаунслоу», где к стрессу от смены часовых поясов добавила шопинговую лихорадку. Если дело так и дальше пойдет, то Эмили, обладательнице кукол Барби сомнительной нравственности со всего света, не составит труда пробиться к Гиннессу. Барби — исполнительница фламенко, заводная миланская Барби (во фривольном комбинезончике и пижонских ботинках), Барби — таитянка (маленькая гибкая распутница, способная выгнуться «мостиком» и укусить себя за пятку) и Барби, прозванная Ричардом «Клаусом», — сверх всякой меры блондинистая девица устрашающего вида, с невидящими глазами, в галифе и черных сапогах.

— Мам! — Эмили с видом знатока обозревает последнее подношение. — Это Барби‑фея, она может взмахнуть палочкой, чтобы маленький Иисус Христос не сердился.

— Младенец Иисус ничего не знает о Барби. Это из другой оперы.

Эмили шлет мне взгляд а‑ля Хиллари Клинтон, полный царственно‑благородного снисхождения.

— Да не тот младенец Иисус, — вздыхает она. — Другой совсем, глупая!

Как видите, по возвращении из командировки вы все же можете купить у своего пятилетнего ребенка если не любовь или прощение, то хотя бы подобие амнистии; целых несколько минут, когда обвинительный порыв уступает место жадно‑ликующему порыву обретения. (Если какая‑нибудь из работающих матерей заявит, что не имеет привычки подкупать детей, пусть добавит «лгунья» в свое резюме.) На память о каждом примере мамочкиной измены Эмили получает подарок — точно так же, как моя собственная мать получала новый брелок к браслету на память об очередной измене отца. К тому дню в мои тринадцать лет, когда папуля окончательно ушел налево, мама с трудом поднимала руку, оттягощенную золотыми побрякушками.

Пока я валяюсь в постели, размышляя о том, что не так уж все плохо в жизни (по крайней мере, моего мужа ни в серийных интрижках, ни в пьянстве не обвинишь), в спальню прошлепывает Бен, — и я отказываюсь верить собственным глазам.

— Боже! Что с его волосами, Ричард?

Рич выглядывает из‑под одеяла и таращится так, будто впервые в жизни видит своего наследника, которому в январе, между прочим, стукнет год.

— А‑а. Пола сводила его в ту парикмахерскую, что рядом с гаражами. Сказала, что волосы в глаза лезут.

— Да он же похож на гитлер‑югенд!

— Ничего, отрастут. Мы с Полой решили, что все эти кудряшки в стиле маленького лорда Фаунтлероя[3] устарели. В наше время дети другие.

— Бен — не другие дети. Он мой малыш. И я хочу, чтоб он был похож на нормального малыша.

Ричард в последнее время сносит мои скандалы стандартным способом — в позе смиренного ожидания «на случай ядерной войны». Но сегодня он позволил себе тихий бунт:

— Сомневаюсь, что нам удалось бы устроить международные телефонные переговоры с парикмахером.

— И что это значит, позволь спросить?

— Только то, что пора научиться не обращать внимания на мелочи, Кейт. — Тренированным жестом Ричард подхватывает сына на руки, смахивает с крохотного носика козявку и шагает вниз завтракать.

07.15

Переключение скоростей между домом и работой порой происходит так резко, что, клянусь, я слышу скрежет сцепления в собственных мозгах.

Мне нужно время, чтобы вновь настроиться на детскую волну. Благие намерения поначалу хлещут через край, я полна спортивного пыла и бравурного задора.

— Ну‑у, детки мои?! И что бы вы хотели сегодня на завтрак?

Эмили с Беном приглядываются к доброй тетеньке, пока у младшего не лопается терпение и он, поднявшись в своем стульчике, не щиплет меня изо всех сил за руку — явно с целью удостоиериться, что это точно я. Облегчение обоих очевидно, когда через тридцать безумных минут место чужой добрячки вновь занимает их родная мамочка‑мегера.

— А я сказала, будете пшеничные! Никаких шоколадных хлопьев — и мне плевать, чем вас кормит папа!

У Ричарда сегодня встреча с клиентом на объекте, нужно уйти пораньше. Не дождусь ли я Полу? Дождусь, если мадемуазель явится вовремя. Мне самой выходить без пятнадцати восемь, и ни секундой позже.

07.57

Вот мы наконец и заявились — с полным отсутствием раскаяния на лице и букетом разномастных извинений. Пробки виноваты, дождь, расположение звезд. Знаешь ведь, Кейт, как оно бывает. Еще бы мне не знать. Прицокиваю и вынужденно‑сочувственно вздыхаю, пока наша няня заваривает себе чашечку кофе и равнодушно просматривает мой список дел на день. Справедливо указать на то, что все двадцать шесть месяцев работы в нашем доме Пола умудряется опаздывать каждое четвертое утро? Это почти наверняка скандал, а скандал отравит воздух, которым дышат мои дети. Следовательно, скандала не будет. Уж во всяком случае, не сегодня. До отхода автобуса три минуты, а до автобусной остановки шагать восемь.

08.27

Опаздываю на работу. Непристойно и беспардонно опаздываю. Автобусы торчат в пробках. К чертям автобус. Пулей по Сити‑роуд, через Финс‑бери‑сквер, прямо по лужайке, где меня догоняет возмущенное «Эй!» дедули, чья работа и заключается в том, чтобы орать на бегунов по лужайкам.

— Эй, мисс! А вкругаля, как все, никак?

Неприятно быть объектом подобных окриков, но я, кажется, начинаю бессовестно радоваться, если мне на людях говорят «мисс». На тридцать шестом году жизни, когда сила земного тяготения и двое малолетних детей так и норовят пригнуть тебя к земле, отмахиваться от комплиментов не приходится. Кроме того, пробежка напрямик экономит минуты две с половиной.

08.47

Здание одного из старейших и самых безобразных учреждений Сити, фирмы «Эдвин Морган Форстер», находится на углу Броудгейт и Сент‑Энтониз‑лейн. Крепость постройки девятнадцатого века с внушительным стеклянным носом века двадцатого, оно выглядит так, будто гигантский морской лайнер врезался в универмаг и застрял в нем. На подступах к главному входу я притормаживаю для мысленной инспекции.

Обе туфли на ногах? Парные? Проверено.

Детской отрыжки на пиджаке нет? Проверено.

Юбка в трусы не засунута? Проверено.

Лифчик не торчит? Проверено.

О'кей, захожу. Марширую через мраморный холл, сую пропуск под нос охраннику Джералду. После ремонта полуторагодичной давности вестибюль «Эдвин Морган Форстер», прежде похожий на операционный зал банка, стал смахивать на вольер зоопарка, спроектированный русскими конструктивистами для нужд пингвинов. Все до единой поверхности слепят глаза арктической белизной — за исключением задней стены, выкрашенной точнехонько под цвет бирюзового подарочного мыла фирмы «Ярдли», которому моя тетушка Филлис отдавала предпочтение тридцать лет назад. Дизайнер, однако, описал данный колер как «океанский цвет мечты и перспективы» и за этот огрызок мудрости получил семьсот пятьдесят тысяч долларов от фирмы, специализирующейся на сохранении и приумножении капиталов.

Нет, вы только вообразите себе это здание! Четыре лифта на семнадцать этажей. Разделите на четыреста тридцать сотрудников, помножьте на шесть тычущих в кнопки недоумков, прибавьте двоих стервецов, не желающих придержать двери, и Розу Клебб с ее буфетной тележкой — в результате получаете четыре минуты ожидания. Или пешком по лестнице. Я выбираю лестницу.

На тринадцатом этаже, вся из себя лилово‑багровая, иду прямиком к главе отдела инвестиций Робину Купер‑Кларку, нашему денди в полосочку. Стычка ароматов столь же молниеносна, сколь и убийственна. Оба благоухаем. Я — туалетной водой «eau de Испарина», Робин — «Флорис Элит» с легкими нотками компьютерного «железа» и офисных аксессуаров орехового дерева.

При крайне высоком росте Робин обладает талантом смотреть на тебя сверху вниз, при этом не смотря сверху вниз, то есть ни в малейшей степени тебя не принижая. Признаться, я нисколько не удивилась, узнав в прошлом году из некролога, что его отец был епископом и кавалером ордена Военного креста[4]. Чувствуется в Робине что‑то святое, вечное; за время моей работы в «ЭМФ» случались моменты, когда мне казалось, что без его доброты и чуточку смешливого уважения я бы не выжила.

— Восхитительный цвет лица, Кейт. Пробежалась на лыжах? — Уголки рта Робина приподняты в обещании улыбки, но седая кустистая бровь изогнулась дугой в сторону часов над столом.

Притвориться, что тружусь с семи утра, а сейчас просто заскочила за чашкой капуччино? Стреляю глазами по офису: мой помощник Гай многозначительно ухмыляется у автомата с водой. Черт. Гай явно узрел меня в ту же секунду, потому что его взывающий ко вниманию начальства глас уже летит над склоненными головами маклеров с прижатыми к подбородкам телефонными трубками.

— Бумаги от Бенгта Бергмана я положил тебе на стол, Катарина, — объявляет Гай. — Мои соболезнования. Опять проблемы со временем?

Обратите внимание на слово «опять» — каплю яда на кончике жала. Гаденыш. Что такое был Гай Чейз три года назад, когда мы финансировали его учебу в Европейской школе бизнеса? Сплошной головной болью, деревенщиной с дипломом Баллиольского университета в кармане допотопного костюма и острым дефицитом по части личной гигиены. Вернулся он в дымчатом костюме от Армани, с миной магистра из «Слепых амбиций». Полагаю, что не погрешу против истины, назвав Гая Чейза единственным сотрудником «Эдвин Морган Форстер», которому мое материнство доставляет радость. Ветрянка, летние каникулы, школьные рождественские спектакли — далеко не полный перечень шансов для Гая блеснуть в мое отсутствие. Мелкими пакостями он, как вы уже поняли, тоже не брезгует. В данный момент Робин Купер‑Кларк смотрит на меня выжидающе. Соображай, Кейт, соображай.

Оправдать опоздание — в Сити не такая уж проблема. Главное в этом деле — выдать достойную причину из серии тех, что моя подруга Дебра называет «мужскими предлогами». Руководители среднего звена кривятся от живописаний ночного несварения желудка у годовалого младенца или самоволок няньки (услуги няньки оплачивают обычно оба родителя, но ответственность за ее расхлябанность загадочным образом перекладывается на материнские плечи), зато с превеликим удовольствием проглатывают любую ахинею на тему двигателя внутреннего сгорания. «Мотор заглох I в машину врезалась». «Видели бы вы, что творилось (вставить красочное изображение аварии) на перекрестке (вставить названия улиц)». Пройдет на ура, уверяю вас. В последнее время к перечню мужских предлогов добавилась забарахлившая сигнализация, поскольку, несмотря на откровенно дамские симптомы, как то: капризная непредсказуемость и визгливость, сигнализация тем не менее относится к мужским игрушкам и в случае поломки может потребовать срочной отлучки на станцию техобслуживания.

— Видел бы ты, что творилось на развязке в Далстоне, — с чувством сообщаю я, натягивая на лицо маску стоического возмущения прелестями мегаполиса и разбрасывая руки, чтобы помочь Робину представить масштабы автомобильного побоища. — Какой‑то придурок в белом фургоне такое выкинул! Светофоры будто взбесились. Уму непостижимо. Застряла минут на… минут на двадцать, не меньше.

Робин понимающе кивает:

— По Лондону ездить — хуже некуда. По лесу и то проще.

В наступившей секундной паузе я пытаюсь сформулировать вопрос о здоровье Джилл Купер‑Кларк — летом у нее обнаружили рак груди. Робин, однако, принадлежит к англичанам, с колыбели оснащенным системой заблаговременного оповещения, с помощью которой они легко предугадывают и блокируют любые вопросы личного характера. Имя Джилл не успевает слететь с моих губ, как Робин говорит:

— Попрошу Кристину заказать нам столик на ланч. У Олд Бейли[5] погребок оборудовали — не иначе как свидетелей на вертеле подают. Занятно, верно?

— Да‑да, конечно… Я только хотела узнать…

— Вот и отлично. Там и поболтаем. Пока.

Самообладание возвращается, едва я добираюсь до тихой гавани своего рабочего стола. Видите ли, какая штука: я люблю свою работу. Вам так не показалось? И тем не менее это правда. Обожаю биржевую горячку, кайф ловлю, оказываясь одной из немногих явно деловых женщин в зале ожидания аэропорта, а возвращаясь из командировок, с удовольствием расписываю друзьям кошмары перелетов. Я без ума от гостиниц с их сервисной службой в номерах, смахивающей на джинна из арабских сказок, и от белоснежных простыней, дарящих мне такой нужный сон. (Прежде я мечтала оказаться в постели с кем‑нибудь; сейчас, при наличии двоих детей, я жажду постели для одной себя, желательно на полсуток без перерыва.) Но больше всего я люблю саму работу, головокружительное чувство удовлетворения от собственного профессионализма, ощущение контроля хотя бы в этой области, если вся остальная жизнь — сплошь жуткий хаос. Обожаю цифры за то, что исполняют мои приказы, не подвергая сомнению их целесообразность.

09.03

Включаю компьютер, жду соединения. Интернет сегодня работает в черепашьем темпе; смотаться в Гонконг на личную встречу с чертовым Ханг Сенгом, пожалуй, было бы быстрее. Выстукиваю пароль (памперс) и с ходу ныряю на сайт Блум‑берга — глянуть, чем дышали вчера рынки. Индекс Никкей стабилен, бразильский Бовеспа, как обычно, отплясывает свою дикую самбу, а в Доу‑Джонс жизнь едва теплится, как у безнадежного пациента в реанимации. Мама родная, что‑то холодом потянуло, да не только от тумана, окутавшего город за окном офиса.

Проверяю курсы валют на предмет всяких неожиданностей, после чего знакомлюсь со сплетнями из мира крупных корпораций. Сегодняшний хит связан с Гейл Фендер, биржевой маклершей, а точнее, экс‑маклершей. Она подала иск на свою фирму за дискриминацию по половому признаку, поскольку сотрудники мужского пола получают у Лоуренса Герберта несравнимо больше за куда худшую работу. Заголовок гласит: «Снежная королева остыла к мужчинам». Для средств массовой информации женщина в Сити — либо Елизавета I, либо стриптизерша на покое. Иного не дано. Похоже, все старые девы и вышедшие в тираж шлюхи обречены на появление в «Уолл‑стрит джорнал».

Лично мне всегда импонировала идея стать Снежной королевой. Где костюмчик отыскать, не подскажете? Отороченное мехом платье, туфельки на каблуках‑сталактитах и подходящий по дизайну ледоруб? Что касается Гейл Фендер, то ее историю наверняка ждет конец всех подобных: потупив взгляд и бормоча «без комментариев», дама покинет зал суда через служебный выход. Сити душит бунт в зародыше: у нас есть собственный способ прихлопнуть мятежникам рот. Достаточно заткнуть глотку пятидесятидолларовыми купюрами — вот и весь фокус.

Щелкаю по значку электронной почты. В ящике сорок четыре новых сообщения. Проглядываю, избавляясь от мусора.

Бесплатный экземпляр нового журнала по инвестициям? Долой.

Приглашение на берег озера Женева на конференцию по глобализации, с угощением от всемирно известного шеф‑повара Жана‑Луи?.. Долой.

Отдел трудовых ресурсов желает знать, не появлюсь ли я в новом рекламном ролике компании.

Ради бога. Предоставьте только личный фургон с Ричардом Гиром, привязанным к кровати.

Не поставлю ли я свою подпись в защиту бедолаги из финансового отдела, уволенного по сокращению штатов? (По слухам, Джефф Брукс уходит добровольно, однако репрессии явно не за горами.) Всенепременно.

Верхнее в списке письмо от Селии Хармсуорт. Глава отдела трудресурсов сообщает, что мой босс Род Тэск отказался от проведения ознакомительной беседы со стажерами «ЭМФ». Не буду ли я так добра взять на себя эту задачу? «Ждем Вас в конференц‑зале на тринадцатом этаже с часу дня!»

Нет! Нет и нет. К пятнице нужно написать девять фондовых отчетов, а в половине третьего у меня запланировано посещение важнейшего мероприятия — школьного рождественского спектакля.

Разделавшись с рабочим мусором, перехожу к главному, к почте содержательной, а именно: письмам от друзей, шуткам и анекдотам, что летят по миру как конфетти. Наше поколение называют изголодавшимся по времени. Если это правда, то электронная почта для нас — эдакий деликатес, съедаемый на скорую руку, но с наслаждением. Вряд ли мне удастся в полной мере объяснить, до чего сытно меня кормят постоянные электронные корреспонденты. А их немало. Дебра, к примеру, задушевная подруга еще по колледжу, нынче мать двоих детей и юрист фирмы Эддисона Поупа, что через дорогу от Банка Англии, в десяти минутах ходьбы от нашей конторы. Думаете, мы часто видимся? Ничего подобного. С тем же успехом я могла бы работать на Плутоне. Еще есть Кэнди. Языкатая помощница менеджера по фондам, гений всемирной паутины, моя сестра по оружию, дама, гордо несущая знамя достижений мирового бюрократизма. Мой любимый персонаж — Розалинда из «Как вам это нравится»; Кэнди же предпочитает Элмора Леонарда[6], и ее любимец — пацан в футболке с надписью «Вы меня с кем‑то спутали. Мне все по фигу!».

Кэнди обретается прямо здесь, за колонной, метрах в пяти от меня, но вслух мы за день редко когда двумя словами перекинемся. Экран монитора — другое дело. Тут мы встречаемся с регулярностью дружных соседок.

От кого: Кэнди Стрэттон, «ЭМФ»
Кому: Кейт Редди, «ЭМФ»
Привет, Кейт.
В. Почему замужние женщины толще одиноких?
О. Одинокие приходят домой видят что у них в хол‑ке и ложатся в постель. Замужние приходят домой видят что у них в постели — и идут к хол‑ку. Ты как? Я с циститом. Перебор с sexом.
ц.

От кого: Дебра Ричардсон, «Эддисон Поуп»
Кому: Кейт Редди, «ЭМФ»
Доброе утро.
Как слетала в Шв‑ю и Н‑Й? Бедняжка. Феликс упал со стола и сломал руку в четырех местах (понятия не имела, что в руке есть столько мест для слома). Кошмар. Шесть часов в «скорой». Руби вчера объявила, что любит няньку, папочку, зайчика, брата, всех телепузиков и мамочку. Порядок сохранен. Приятно знать, что жизнь проходит не зря, так, нет?
Про ЛАНЧ в пятницу не забыла? Скажи, что придешь.
ц. Деб.

 

От кого: Кейт Редди
Кому: Кэнди Стрэттон
Отрывалась на полную катушку. Стокгольм, Нью‑Йорк, Хэкни. До рассвета крушила кексы для рождественского концерта Эмили — вспоминать тошно.
Плюс: наша Пол Пот заделала Бену жуткую нацистскую стрижку, а я не смею жаловаться, потому что не была дома, а значит, потеряла все права на родительский авторитет. Плюс: сегодня надо напомнить боссу Тэску, что с полдня ухожу на концерт. Есть предложения, как бы это провернуть без слов: а) ребенок, б) ухожу?
ц.
P.S. Sex — это что? Вертится на задворках сознания.

 

От кого: Кэнди Стрэттон
Кому: Кейт Редди
зайка пошли всех пол‑потов к чертям, посмотри прочим мамашам в глаза и заяви «да, я работаю и горжусь этим» иначе отдашь концы уроду тэску скажи что у тебя дикая менстр‑ция и сит‑ция мужики наших проблем не выносят пока‑пока ц.

Оглядываюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как Кэнди салютует мне банкой колы. До недавнего времени рацион Кэнди состоял в основном из колы — диетической и не‑диетической, — что сохраняло ей тонкую, как карандаш, фигуру с существенным бюстом, что, в свою очередь, обеспечивало массу любовников, но куда меньше любви. Годом старше меня, тридцатишестилетняя Кэнди перманентно одинока, и мне случается завидовать ее возможности совершать самые фантастические поступки. К примеру, выпить где‑нибудь после работы или появиться в офисе с запавшими глазами оттого, что всю ночь занималась сексом, а не появляться в офисе с запавшими глазами оттого, что всю ночь успокаивала ревущий плод занятий сексом. Пару лет назад Кэнди обручилась‑таки с неким Биллом, консультантом из фирмы Андерсена, но, к сожалению, именно в тот момент у нее подоспел финал работы с германским пенсионным фондом, и Кэнди пропустила три свидания подряд. В третий раз, дожидаясь ее в ресторане в Смитфилде, Билл поболтал с медсестричкой из больницы Барта. В августе они поженились.

Кэнди говорит, что не собирается терзаться по поводу угасания способности к деторождению до тех пор, пока у «Картье» не начнут выпуск биологических часов.

От кого: Кейт Редди, «ЭМФ»
Кому: Дебра Ричардсон, «Эддисон Поуп»
Дебра, дорогая,
Здорово опоздала, долго писать не могу. От ланча ни за что не откажусь.
Почему это правдивые женские оправдания никогда не принимаются с такой легкостью, как лживые мужские? В недоумении,
К.

 

От кого: Дебра Ричардсон
Кому: Кейт Редди
Потому что мужики не желают знать о том, что у тебя есть своя жизнь, дурочка.
До завтра.
Д.

В конце концов я решила не мозолить глаза Роду Тэску с личным напоминанием о школьном рождественском концерте, а вставить в постскриптум к рабочему е‑мейлу. Солиднее выглядит. Не одолжением, а мелким жизненным фактом. Ага, вот и ответ пришел.

От кого: Род Тэск
Кому: Кейт Редди
Господи, Кэти, как время‑то бежит . Не вчера ли ты на собственном рождественском концерте выступала? Само собой, уходи когда нужно, но ок. 17.30 мы должны поговорить. Кстати, тебе придется еще раз слетать в Стокгольм, подержать Свена за ручку. В пятницу подойдет, куколка?
Привет,
Род.

 

Нет. В пятницу мне не подойдет. Поверить не могу, что он намеревается отправить меня еще в одну командировку до Рождества. Это значит пропустить праздничную вечеринку на фирме, снова отменить ланч с Деброй и поставить крест на подарках, которые я так и не купила.

Офис наш спланирован по открытому типу, но директор по маркетингу занимает одно из двух помещений со стенами; второе отдано Робину Купер‑Кларку. Кабинет Рода, куда я марширую со своим протестом, пуст, но я задерживаюсь, глядя на вид из громадного, во всю стену, окна. Внизу, прямо подо мной, каток Броудгейт — ледяное блюдо в обрамлении ступенчатых башен из бетона и стали. В этот час каток пуст, если не считать одинокого фигуриста, высокого парня в зеленом свитере, выписывающего лезвиями коньков фигуры, которые я поначалу принимаю за восьмерки, но в результате, перечерченные поперек, они оказываются знаком доллара. Клубы тумана, накрывающего Сити, наводят на мысль о военном времени, когда после бомбардировок гарь рассеивалась, чудесным образом являя купол собора Святого Павла. Обернитесь — и в окне напротив увидите башню Канарской пристани, подмигивающую нахальным циклопом.

Выйдя из кабинета Рода, я влетаю прямиком в Селию Хармсуорт. Впрочем, столкновение для обеих сторон проходит безболезненно — я просто‑напросто амортизирую от выдающегося бюста Селии. Когда английские дамы не без родословной достигают пятидесяти лет, обыкновенные женские груди трансформируются у них в грудь, а то и в бюст — в зависимости от площади наследуемых земель и ветвистости генеалогического древа. Если груди идут в парном комплекте, то бюст всегда в единственном числе. Бюст отрицает саму возможность разделения на полушария или подпрыгивания при ходьбе. Если груди фривольно просят: «Ну-ка, подойди, поиграй!» — то бюст, подобно тупорылому автомобильному бамперу, предупреждает: «Прочь с дороги!» Наша королева — обладательница бюста. Селия Хармсуорт тоже.

— Катарина Редди. Как всегда в спешке, — брюзгливо комментирует она.

На месте главы отдела трудовых ресурсов Селия так же естественна, как и в роли одной из наименее человечных личностей в компании: бездетная, бесцветная, ледяная как охлажденное шабли, она мастерски заставит вас ощутить себя бесполезным и использованным одновременно. Вернувшись на работу после рождения Эмили, я как-то обнаружила, что Крис Бюнс, менеджер по страховкам и самый высокооплачиваемый работник в «ЭМФ», подлил водки в сцеженное грудное молоко, которое я держала в офисном холодильнике. Тогда я подошла к Селии и спросила, как женщина женщину, что она посоветовала бы сделать с этим кретином, который к тому же в ответ на мое возмущение заявил, что алкоголь в питании трехмесячного младенца — «Этта та‑акой при‑икол».

До сих пор помню презрительную гримасу Селии, предназначенную отнюдь не этой свинье Бюнсу.

— Включите свои женские чары, дорогая, — ответила Селия.

Сейчас она милостиво говорит, что в восторге от моей готовности в обеденное время пообщаться со стажерами.

— Род сказал, что презентацию вы и во сне проведете. Слайды, легкая закуска — и все. Не мне вас учить, Кейт. Только не забудьте о Декларации Высшей Цели.

Быстренько прикидываю в голове: напитки, сэндвичи, ознакомительная речь — примерно час; остается полчаса, чтобы поймать такси, пересечь город и успеть к началу концерта. Времени как будто хватает. Должна справиться, если только новички обойдутся без своих чертовых вопросов.

13.01

— Добрый день, дамы и господа, меня зовут Кейт Редди, и я рада приветствовать вас на нашем тринадцатом этаже. Бытует мнение, что тринадцать — число несчастливое. Возможно. Но только не здесь, в «Эдвин Морган Форстер», фирме, входящей в десятку лучших в своей области в Великобритании, в полсотни лучших в мировом масштабе и названной фирмой года. Наши доходы за прошлый год составили более трехсот миллионов фунтов стерлингов, что и позволило нам не жалеть средств на сэндвичи с тунцом в качестве сегодняшнего угощения для вас.

Род прав. Презентацию я способна провести и во сне; собственно, я ее по большей части и провожу во сне, потому что перелет начинает сказываться, затылок наливается свинцом, а ноги дрожат, будто меня втолкнули босиком в ледяную воду.

— Не сомневаюсь, что термин «менеджер по фондам» вам уже знаком. Если в двух словах, то менеджер по фондам — это игрок высшего класса. Моя работа заключается в том, чтобы изучить возможности самых различных компаний по всему миру, оценить продвижение их товаров на рынке, проверить послужной список их жокеев, после чего поставить солидный кусок на фаворита и молиться, чтобы он не рухнул после первого же барьера.

Смех в зале; послушно благодарный смех двадцатилеток, разрываемых между горделивым осознанием собственной значимости — как-никак выиграли схватку за шесть стажерских мест в «ЭМФ» — и младенческим страхом изобличить себя.

— Если лошадки, на которых я поставила, все-таки сваливаются, приходится решать — то ли пристрелить их на месте, то ли попытаться вылечить сломанную ногу. Запомните, дамы и господа, сострадание — штука зачастую дорогостоящая, но далеко не всегда бесполезная.

Двенадцать лет назад и я была стажером. Сидела в таком же зале, то забрасывая ногу на ногу, то прижимая одну к другой, не в силах решить, какой из образов хуже — герцогини Кентской или Шарон Стоун. Единственная девушка в своем выпуске, я была окружена сплошь парнями, сильными самцами в ловко сидящих элегантно‑полосатых шкурах. Куда мне было до них: черный креповый костюмчик из «Уистлз», на который я ухлопала последние сорок фунтов, делал меня похожей на школьную инспектрису.

Обвожу взглядом новичков. Типичная стажерская группа: четыре парня, две девушки. Ребята, втягивая головы в плечи, всегда кучкуются сзади; девчонки устраиваются в первом ряду — с прямыми спинами, вооруженные авторучками, чтобы дословно записать абсолютно бесполезные сведения. Со временем я научилась моментально распознавать, кто есть кто. Вот, к примеру, мистер Анархист с бачками и суровой миной а‑ля Лайам Галахер[7]. По такому случаю при костюме, но мысленно все еще в кожаной куртке. Думаю, в колледже был рьяным активистом. Изучает экономику ради подготовки к борьбе за права рабочих и при этом исподтишка всучивает соседям растворимый кофе высшей паршивости из слаборазвитых стран.

Сидя сейчас в конференц‑зале «ЭМФ», он обещает себе потратить два, максимум пять лет на Сити со всем его предпринимательским дерьмом, обеспечить себе солидную финансовую поддержку и выступить в крестовый поход за счастье всего человечества. Мне его почти жаль. Лет эдак через семь, прочно обосновавшись в каком‑нибудь из модерновых мавзолеев на Ноттинг‑Хилл с двумя ребятишками, которым нужно дать приличное образование, и транжиркой‑женой, наш анархист точно так же, как и все мы, будет клевать носом перед ящиком, с нераскрытым номером «Нью стейтсмен» на коленях.

Остальные три — желторотые отпрыски с детсадовскими проборами. У одного из них, по имени Джулиан, адамово яблоко работает с интенсивностью поршня в давильне винограда. Девушки, как обычно, — уже вполне женщины, в то время как молодые люди едва ли не школьники. Женская часть стажерской группы «ЭМФ» охватывает весь диапазон прекрасного пола. Вот рыхлая провинциалка с доброй сдобной мордашкой и бархатным ободком в волосах, непременным украшением ей подобных. Кларисса как‑то‑там. Список кратких биографий стажеров сообщает, что Кларисса закончила курсы «современных наук» при университете Питерборо. Типичная конторская крыса. Племянница кого‑нибудь из директоров, не иначе; попасть в «ЭМФ» с таким дипломом можно исключительно по кровно‑родственной к большим деньгам дорожке.

А вот соседка ее куда интересней. Родилась и выросла в Шри‑Ланка, но закончила женский колледж в Челтенэме и Лондонскую школу экономики. Истинная внучка Великой Британской империи, из тех, кто в тонкости манер, отточенности языка — словом, в английском духе даст фору англичанам по крови. Со своими восхитительными раскосыми глазами, взирающими на мир сквозь очки в черепаховой оправе, и безмятежной грацией кошки Момо Гьюмратни так хороша, что даже в супермаркет ей не стоит ходить без вооруженной охраны.

Я оцениваю стажеров, они меня. Интересно, что они видят? Светлые волосы, очень неплохие ноги, стройности в фигуре достаточно, чтобы не напрашиваться на ярлык «мамаша». Уроженку северных графств они во мне тоже не распознают (акцент отшлифован еще во время учебы). Может, они даже побаиваются меня. Рич как-то сказал, что я его временами пугаю.

— Уверена, что все присутствующие здесь обращали внимание на строчку в самом низу банковских счетов, напечатанную такими крохотными, едва различимыми буковками? «Помните, что ваши инвестиции могут не только возрасти, но и упасть в цене!» Видели? Так вот, за этой строчкой стою я. Если я напортачу, вы потеряете деньги, но все мы в «ЭМФ» очень стараемся, чтобы этого не случилось, и чаще всего добиваемся успеха. Лично я, выбрасывая на рынок акции авиакомпании на три миллиона долларов, как, к примеру, сделала сегодня утром, не позволяю себе забывать о том, что моя ошибка может оставить старушку из Дамбертона без пенсии. Но не стоит так волноваться, Джулиан, стажеры ограничены в размерах совершаемых сделок.

Для начала получите пятьдесят штук баксов. Чтобы поднабраться опыта — достаточно.

Прежде морковные, щеки Джулиана становятся малиновыми, а рука толстушки выстреливает вверх:

— Не могли бы вы сказать, почему продали сегодня именно эти акции?

— Хороший вопрос, Кларисса, очень хороший. Объясняю: у меня на руках было акций на четыре миллиона, их стоимость росла и продолжает расти, однако за последнее время мы достаточно заработали на повышении, к тому же в деловом мире ходят слухи о спаде в авиакомпаниях. А работа менеджера по фондам в том и заключается, чтобы вытащить деньги клиентов на пике стоимости акций. Я постоянно пытаюсь балансировать между более крупным наваром и какой‑нибудь пакостью, которую в любой момент может устроить великий и беспощадный бог торговли.

Мой опыт подсказывает, что самое важное для стажера «Эдвин Морган Форстер» — не умение мгновенно ухватить суть инвестиционной политики или с ходу обеспечить себе место на автостоянке. Только способность выслушать Декларацию Высшей Цели нашей компании с невозмутимым лицом покажет, из какого теста вы слеплены. Известная среди сотрудников как «пять столпов мудрости», Декларация представляет собой пример запредельной белиберды. (Что за дикий зигзаг истории превратил ядро капиталистов конца двадцатого столетия в попугаев, тупо талдычащих речевки китайских крестьян, которым даже личный велосипед не дозволялось иметь?)

— Итак, пять золотых правил «ЭМФ» гласят:

1) Взаимовыручка!

2) Абсолютная честность с коллегами!

3) Стремление к наилучшим результатам!

4) Забота о клиентах!

5) Настрой на успех!

Дейв мужественно сдерживает ухмылку. Хороший мальчик. Я скашиваю глаза на часы. Ничего себе! Пора двигать.

— Ну а теперь, если больше вопросов нет…

Черт. Вторая стажерка тянет руку. Хорошо хоть на парней можно положиться: эти вопросов никогда не задают. Ни за что не зададут, даже если ни черта не знают, как нынешняя четверка, и уж конечно не на презентации, где задать вопрос — значит признать, что кое‑что в этом мире выше твоего разумения.

— Прошу прощения, — осторожно начинает юная шриланкийка, словно извиняясь за совершенную ошибку. — Я знаю, что в «ЭМФ»… м‑м… словом, не могли бы вы, мисс Редди, поделиться своими ощущениями как женщина — как вам работается в этой сфере?

— Что ж… Мисс?..

— Момо Гьюмратни.

— Ну что вам сказать, Момо. Во‑первых, среди шестидесяти менеджеров по фондам женщин только три. «ЭМФ» придерживается политики равных возможностей, и политика эта будет работать до тех пор, пока к нам приходят такие стажеры, как вы. Во‑вторых, мне известно, что японцы уже работают над камерой, где можно будет выращивать младенцев вне материнского лона. К тому моменту, когда вы решитесь завести детей, камера будет усовершенствована, и нам, таким образом, выпадет честь заполучить первого искусственного младенца. Уверяю вас, мисс Гьюмратни, весь штат «Эдвин Морган Форстер» будет праздновать это событие.

На мой взгляд, достаточно, чтобы остановить поток вопросов. Ан нет — Момо, оказывается, не так пуглива. Оливковые щеки чуть темнеют от румянца, но она вновь тянет руку и подает голос в тот момент, когда сама я тянусь за сумочкой в попытке поставить точку на встрече.

— Прошу прощения, мисс Редди. А можно узнать, если ли дети у вас?

Нет, нельзя.

— Да. Когда я в последний раз пересчитывала, было двое. И позвольте совет, мисс Гьюмратни: не стоит начинать каждый вопрос с «прошу прощения». Очень скоро вы обнаружите, что в «ЭМФ» приветствуется масса полезных слов, но «прощение» не из их числа. На этом, если нет возражений, мы и закончим. Нужно бежать, проверять рынки, выбирать лидеров, вкладывать деньги! Благодарю за внимание, леди и джентльмены. Последняя просьба: при встрече не стесняйтесь, подходите, я проэкзаменую вас на предмет знания пяти золотых правил «ЭМФ». А если вам очень повезет, то сообщу и шестое, свое собственное.

Во взглядах всех шестерых — немой вопрос.

— Правило номер шесть: если деньги отвечают вам взаимностью, вашим достижениям в Сити предела нет. Деньги не ведают разницы между полами.

14.17

С такси в Сити проблем нет. Никогда. Только не сегодня. Сегодня таксисты устроили ралли под девизом «Пусть Кейт опоздает». Выдержав семь минут на обочине почти без истерики, бросаюсь под колеса такси с погашенным огоньком. Водитель пытается увильнуть. Обещаю удвоить цифру на счетчике, если он довезет меня до школы Эмили, не используя тормоза. Пока машина лавирует по запруженным улицам, я трясусь на заднем сиденье, прислушиваясь к бешеному пульсу в висках.

14.49

Паркетный пол в вестибюле школы Эмили определенно предназначен для предания позору опаздывающих матерей на шпильках. Я цокаю по паркету как раз в тот момент, когда архангел Гавриил сообщает великую новость Деве Марии, увлеченно ощипывающей ослика. Марию изображает Дженевьева Лоу, дочь Александры Лоу, матери‑настоятельницы и председательши родительского комитета. Иными словами, ни в коей мере не работающей мамаши. Матери‑настоятельницы не на жизнь, а на смерть бьются ради лучших ролей для своих чад. Не для того они, поверьте, отказались от синекуры и пропустили любимый сериал, чтобы малышу Джошуа всучили третьестепенную роль брата трактирщика в капюшоне с прорезями для глаз.

— Роль барашка в прошлогоднем спектакле ему та‑ак подходила, — стонут они, — но в этом году он может попробовать что‑нибудь посложнее.

Пока три волхва — худенький рыжий мальчуган, с двух сторон подталкиваемый девочками, — шествуют по сцене с дарами для младенца Иисуса, дверь позади публики с вероломным скрежетом открывается. Добрая сотня взглядов вонзается в пылающую краской стыда особу с фирменным пакетом от «Теско» в одной руке и дипломатом в другой. Мама Эми Редман, если мне память не изменяет. Александра Лоу на весь зал шикает на бедняжку, бочком‑бочком пробирающуюся на свободное место в заднем ряду. Моя инстинктивная симпатия к коллеге по несчастью быстро приказывает долго жить, погребенная под премерзостным чувством облегчения — как‑никак я не последняя, дай бог счастья этой женщине. (Я вовсе не желаю плохого работающим матерям. Честное слово. Мне просто нужно знать, что все мы одинаково скверные мамы.)

А на сцене, под аккомпанемент визгливых флейт, звучит финальный гимн. Мой ангел — третий слева в заднем ряду. По случаю столь знаменательного события взгляд Эмили так же непроницаемо немигающ, бровки сдвинуты в той же суровой сосредоточенности, как и в момент ее появления на свет. Помню, моя новорожденная дочь пару минут обозревала родильную палату, будто хотела сказать: «Э‑э нет, ничего не говорите. Сама во всем разберусь». Сейчас, на школьном спектакле, окруженная егозливыми мальчишками, одному из которых позарез нужно в туалет, моя девочка без запинки тянет рождественский гимн; и материнское сердце распирает от гордости.

Почему‑то малыши, вразнобой распевающие «Родился в яслях», гораздо трогательнее безукоризненно стройного хора Королевского колледжа. Я лезу в карман за платком.

15.41

В зале, где накрыты столы с угощением, несколько папаш испуганно выглядывают из‑за видеокамер, а вокруг целое море мамаш, мотыльками порхающих вокруг своих драгоценных огоньков.

На всяческих школьных мероприятиях только другие мамы кажутся мне настоящими; сама я вроде как недостойна этого титула — по молодости лет или за недостатком опыта. Чувствую, как мое тело по собственной воле, как бездарный мим, выдает карикатурно материнские жесты. Однако свидетельство моего родительского статуса, цепко ухватившись за мою левую руку, настаивает, чтобы я надела ангельский нимб. Облегчение и благодарность Эмили за то, что мамочка все-таки появилась, очевидны: в прошлом году я дезертировала в последний момент, потому что переговоры достигли критической точки и мне пришлось лететь в Штаты. Заскочив в «Сакс» на Пятой авеню, я привезла музыкальный пустячок с летающими внутри стеклянного шара снежинками в качестве утешительного приза. Утешения не получилось. Детская обида длится дольше, чем радость от подарков.

Мне позарез нужно улизнуть и позвонить в офис, но куда денешься от Александры Лоу, принимающей восторги по поводу игры Дженевьевы и баварской сдобы домашней выпечки. Александра берет один из «моих» кексов, подозрительно тычет пальцем в холмик сахарной пудры, после чего целиком отправляет угощение в рот и объявляет приговор сквозь фонтан крошек:

— Рош‑шкош‑шные кекшы, Кейт. Фрукты вымачивала в бренди или в вине?

— Капелька того, капелька другого — ну, ты понимаешь.

Александра кивает:

— На будущий год неплохо бы спечь рулет. У тебя есть хороший рецепт?

— Нет, зато я знаю, где есть. В соседнем супермаркете.

— Ха‑ха‑ха‑ха! Отлично. Ха! Ха! Ха!

Александра — единственная из известных мне людей, кто смеется, будто по книжке читает. Безрадостно и монотонно, в такт тряся плечами.

Так. В любую секунду жди вопроса, не перешла ли я на неполный рабочий день.

— Ну, Кейт, уже перешла на неполный рабочий день? Нет, значит. По-прежнему весь день на работе. Боже правый! Не представляю, как ты справляешься. Просто не представляю. Клэр, я как раз говорила Кейт, что не представляю, как она справляется. А ты можешь себе представить?

19.27

Нелегкая это штука — быть ангелом. Усталость наконец берет верх над Эмили, и я прикидываю, что могу пролистнуть три страницы — она и не заметит. Срочно нужно расчистить завал в электронном ящике. Однако стоит мне смухлевать, как сонно прикрытые глаза ангела распахиваются.

— Ты ошиблась, мамочка.

— Разве?

— Помнишь, там еще Пиглет прыгает в кармашек к Кенге? А ты пропустила!

— Боже мой, правда?

— Ну ничего, мамочка. Можно начать с начала.

20.11

Автоответчик переполнен. Прокручиваю сообщения. Грассирующий баритон выходца из западных графств сообщает, что фирма «Квик Той» готова ответить на мой запрос относительно задержки рождественских подарков. К сожалению, в связи с беспрецедентным спросом ваш заказ будет исполнен только к Новому году.

Господи, что за люди!

Следующее сообщение — от мамы — занимает почти всю пленку. Не в ладу с техникой, мамуля все еще привычно молчит после каждой реплики, оставляя место для ответа. Звонила она, чтобы успокоить. Не волнуйтесь, я прекрасно справлю Рождество и без вас. Уж лучше бы поплакалась — не так было бы больно за нее. Убийственный удар, за столетия доведенный матерями до совершенства: сначала они заставляют тебя почувствовать себя виноватым, потом ты злишься, что тебя заставили чувствовать себя виноватым, отчего тебе становится еще хуже.

Я отправила почтой книжечки для Эмили и Бена и кое‑какие мелочи для тебя и Ричарда. Надеюсь, подойдут. Мамуля всегда боится, что не угодит.

После бледного упрека мамы особенно приятно услышать жизнерадостный голос Джилл Купер‑Кларк, желающей мне счастливого Рождества. Прости, в этом году с открытками не вышло, рабочая хренотень завертела (смешок), зато новый сотрудник у меня теперь — вылитый Дирк Богард. Целую. Позвони как‑нибудь.

Напоследок раздается начисто лишенный чувства голос, до того ледяной, что я его едва узнаю. Бывшая коллега, брокерша Джанин. Джанни оставила работу в прошлом году, когда фирма ее мужа взмыла на волне рынка акций и Грэм отхватил состояние того уровня, что позволяет прикупить яхту «Табита», среди бывших владельцев которой значится кузен Аристотеля Онассиса. Когда Джанин еще работала, мы регулярно обменивались опытом, как держать оборону семьи, не прекращая ежедневных вылазок в стан мужчин под прицельным снайперским огнем. Теперь Джанин — член клуба натуралистов, изучает преимущества домашнего овощеводства. Диванные чехлы у нее имеются летние и зимние, и их смена происходит четко в соответствии со временем года; а недавно она систематизировала семейную фотоисторию, разложив все фотографии по пухлым альбомам, и те красуются на журнальном столике в ее малой гостиной, источая ароматы натуральной кожи и самодовольства. Когда мы с Джанин общались в последний раз, я поинтересовалась, чем она занимается. «Да так, ничем особенным. С горшками вожусь, цветы пересаживаю — ну, ты понимаешь». Нет. Я не понимаю. Цветочные горшки и я? Нас друг другу не представляли.

Джанин желает знать, появимся ли мы у них на новогоднем обеде. Извиняется за беспокойство. Извинения в голосе нет и в помине. Она явно брызжет слюной от возмущения, что ее приемом посмели пренебречь.

О чем речь? Какой такой новогодний обед? Пять минут экскаваторных работ на столике в прихожей приносят результат — под рекламными листовками, сухими листьями, одинокой коричневой варежкой и прочим обнаруживается кипа нераспечатанной рождественской почты. Перебираю конверты, пока не нахожу нужный, надписанный каллиграфическим почерком Джанин. Внутри — фотомонтаж с Джанин, Грэмом и их безупречными детьми плюс приглашение на обед. Просьба ответить до 10 декабря.

За неимением другого выхода я выбираю привычный: виню во всем Ричарда. (Его вина не очевидна, но кто‑то же должен нести ответственность, иначе жизнь станет невыносимой.) Рич полирует коленями кухонный пол, мастеря для Бена северного оленя из картона и чего‑то мягкого, подозрительно смахивающего на недостающую варежку. Я заявляю, что мы дошли до последней стадии социального остракизма.

— В обществе принято заранее отказываться от приглашений, которые не собираешься принимать!

На меня вдруг накатывает отчаянная тоска по невозможному: превратиться бы в женщину, которая отвечает на письма без задержек, на плотной кремовой бумаге с изысканным бордюром. Причем авторучкой, а не разлохмаченным на конце фломастером, выуженным из портфеля Эмили.

Рич пожимает плечами:

— Не бери в голову, Кейт. Эдак ты с ума сойдешь.

Возможно. Но неплохо было бы иметь выбор.

23.57

Ванная. Лучшее место на земле. Сложившись пополам, освобождаю ванну от резиновых утят, затонувшего корабля и магнитных букв — без своих гласных коллег, спущенных в унитаз, согласные образовали по‑хорватски злобно шипящую абракадабру (скрцзчк!). Отдираю от края сморщенную, чуть влажную одежку Барби, припахивающую чем‑то смутно знакомым — похоже, головастиками, после чего приподнимаю за угол резиновый коврик, и его присоски после некоторого сопротивления отлепляются, издав возмущенный чмок.

Затем обыскиваю шкафчик в поисках чего‑нибудь расслабляющего для ванны — масла лаванды, морского огурца, бергамота, — но подобная роскошь у меня всегда в дефиците, так что приходится довольствоваться пузырьком с многообещающим названием «Жизненная сила». Наконец пускаю воду. Горячую. Настолько, что мое тело в первый момент принимает ее за холодную. Откидываюсь на спину и замираю, как сытый крокодил, высунув из пены один нос с раздувающимися ноздрями. Смотрю на женщину в быстро запотевающем стенном зеркале и думаю, что это ее время, которое она имеет право провести в одиночестве (общество потрепанного динозавра Барни, неуклюже булькнувшего в воду с края ванны, не в счет).

Ванна у нас древняя, вся в серо‑синей стариковской венозной сетке. Мы ухлопали такую кучу денег на кухню, что на прочее мало что осталось, и наш дом страшнеет в восходящем порядке: чем ближе к крыше, тем ниже класс. Кухня от Теренса Конрана[8], гостиная от ИКЕА, ванная и вовсе из берлоги людоеда. Но если снять контактные линзы да оставить зажженной одну свечку, стены в отслаивающейся чешуе навевают мысли скорее о древнеримском храме, посвященном богине домашнего очага Весте, чем о новой сантехнике ценой тысяч в пять минимум.

Пенные пузырьки на ладонях лопаются, открывая островки слоистой ярко‑розовой кожи вдоль костяшек. Та же гадость, что уже вспыхнула за левым ухом. Стрессовая экзема, если верить медсестре из «ЭМФ». «У вас нет возможности несколько снизить темп жизни, Кейт?» Гм, дайте подумать. Перенести трансплантацию мозга, выиграть в лотерею, перепрограммировать мужа в человека, который запомнит наконец, что разбросанное по всему дому барахло нужно убирать на место?

Сколько я еще выдержу в том же духе? Не представляю. Как затормозить и что‑нибудь изменить? Тоже не представляю. Не могу вытряхнуть из головы сегодняшний эпизод со шриланкийкой. Как ее? Момо… дальше не помню. Не перегнула ли я палку? Девочка‑то вроде бы милая. Хотела честного ответа. Стоило ответить честно? Стоило объяснить, что единственный путь чего‑то добиться в «ЭМФ» — вести себя по-мужски? Но если ты ведешь себя по-мужски, тебя считают упрямой и несносной, а если ведешь себя по-женски — то непредсказуемой и несносной. Несносность — это все, что не относится к мужчинам. Ладно, сама разберется.

Если бы в ее возрасте я знала то, что знаю теперь, — решилась бы рожать? Закрываю глаза и пытаюсь представить себе мир без Эмили и Бена. Все равно что без музыки или молнии во время летней грозы.

Вновь погружаюсь в воду в попытке расслабиться, но мысли роятся в голове назойливыми мухами.

НЕ ЗАБЫТЬ!!!

Провести беседу с Полой, изложив новую политику относительно стрижек детей, опозданий и т.д. Провести беседу с Родом Тэском, изложив новую политику относительно работы с клиентами, а именно: Я ИМ НЕ ГЕЙША ИЗ СКОРОЙ ПСИХИАТРИЧЕСКОЙ ПОМОЩИ. Прибавка жалованья! Повторяй за мной: Я Больше Не Стану Работать Сверхурочно Задарма! Прицениться к ковровой дорожке на лестницу. Купить елку и модные гирлянды (где продают — у «Джона Льюиса» или в ИКЕА?). Подарок для Ричарда («Как стать идеальной домохозяйкой»?), для свекра со свекровью (головка сыра или семена альпийских растений из рекламы «Таймс»? Черт, куда я сунула вырезку?). Чем набить рождественские чулки для Э. и Б.? Фруктовый мармелад для дяди Альфа. Леденцы от укачивания? Попросить Полу забрать одежду из химчистки. Интересно, во что обойдется нанять прислугу, чтобы самой побегать по магазинам? Паховые мышцы кача‑а‑а‑ать. Купить готовую глазурь для праздничного торта, на домашнюю нет времени. Марки для открыток — 30 шт. Отучить Бена от соски!! Не забыть Ру!! Позвонить в долбаный «Квик Той», пригрозить судом. Памперсы, бутылочки, кассету со «Спящей красавицей». Гинеколог!!! Парикмахерская. Хомяк?

3. Рождественские каникулы

Я могу собраться сама и собрать детей за полчаса; могу жонглировать валютами девяти стран мира в пяти разных часовых поясах; я могу оперативно достичь оргазма; могу приготовить на скорую руку и проглотить ужин без отрыва от телефонных переговоров с Западным побережьем; могу прочесть Бену сказку, одним глазом следя за телетекстом на экране. Но могу ли я найти такси, чтобы добраться до аэропорта, — вот вопрос.

Частью ныне действующей программы «ЭМФ» по снижению расходов стало лишение меня машины для поездок в Хитроу. Предложено заказывать самой. Я и заказала, еще вчера вечером, чтобы утром обнаружить отсутствие такси. В ответ на мой возмущенный звонок парень на другом конце провода заявил, что очень сожалеет, однако раньше чем через полчаса свободной машины у них не будет.

— Час пик, дорогая.

Сама знаю, что час пик, потому и сделала заказ за полсуток!

Парень пообещал попробовать найти что‑нибудь за двадцать минут. С жаром отказавшись от унизительного предложения, я швырнула трубку. О чем тут же и пожалела, поскольку другие фирмы либо вовсе ничего не могли предложить, либо называли убийственные сроки ожидания.

Истерика уже на подступах, когда я замечаю бронзового цвета, изрядно затоптанную карточку, выглядывающую из-под коврика у двери. «Пегас — ваш крылатый извозчик». Впервые слышу о такой фирме. Набираю номер, и мужской голос обещает прибыть сию минуту. Радость моя ощутима, но недолговечна. Хэкни есть Хэкни — у крыльца тормозит и паркуется под углом в сорок пять градусов… Пегас — мой надравшийся извозчик. Салон обшарпанного «ниссан‑санни» в облаке никотина и гашиша. Забираюсь внутрь. Процесс дыхания физически невозможен. Делаю попытку опустить стекло, чтобы ехать, по-собачьи высунув в окно голову.

— Сломано, — услужливо сообщает таксист. Деловито и без намека на раскаяние.

— А ремень безопасности?

— Сломан.

— А вы отдаете отчет, что это противозаконно?

Пегас шлет мне в зеркало жалостливый взгляд, призывающий спуститься с небес на землю.

Утренняя свистопляска с такси вылилась в глупейший скандал с Ричардом. Я спрятала чек с рождественской премией Полы в школьную коробку для ланча Эмили, а Ричард случайно нашел и возмутился:

— Не понимаю, почему нянькин рождественский подарок стоит дороже всех остальных, вместе взятых?

Я честно пыталась объяснить:

— Потому что Пола должна быть нами довольна, иначе уйдет.

— Неужели это такая проблема, Кейт?

— Откровенно говоря, да. Гораздо большая, чем если бы ушел ты.

— Понятно.

Ну какого черта я такое ляпнула? А все усталость, черт бы ее побрал, если б не эта проклятая вечная усталость, разве сказала бы я то, чего говорить нельзя, пусть мысль и справедлива?

Рич после стычки уселся за кухонным столом, сделав вид, что обнаружил нечто захватывающее в «Архитектурном дайджесте», а выглядел при этом копией Тревора Говарда в финальной сцене «Короткого знакомства»: сама учтивость, с дрожащим подбородком и влажными глазами.

Даже не посмотрел на меня, когда я прощалась. А потом Бен поднялся в своем стульчике и завел песнь шотландских горцев, что в его исполнении означает «надо пообниматься с мамулей». Нет уж. Извини, дорогой, но только не в моем костюме из химчистки. После завтрака Бен был оранжевый как солнышко: с ног до головы в абрикосовом джеме.

Такси трогается, тормозит, снова трогается, опять тормозит, и так всю Юстон‑роуд. Если это главная артерия Лондона, значит, Лондону требуется венозный обходной путь. Жители столицы злобствуют, запертые в своих авто.

После Кингз‑Кросс я достаю из сумки почту. Что здесь? Еще одно письмо от мамы со святочным приложением ее любимого журнала: «26 способов устроить себе сказочный рождественский отдых!» С каждой пролистанной страницей мое изумление растет. Что это, спрашивается, за отдых, если в повестке значится карамелизирование лука‑шалота?

Мы все ползем на запад, минуя эстакаду, затем вдоль слепленных друг с другом, будто зубы в искусственной челюсти, домишек из розового кирпича. Когда я еще жила в одном из таких домов, Рождество было довольно немудреным событием. Елка, пупырчатая индюшка, мандарины в ловушке оранжевой сетки, слившаяся воедино влюбленная парочка в каноэ из пальмового волокна и громадная банка жидкого шоколада, которую опустошали всем семейством за просмотром «Моркам и Уайз»[9]. Главный подарок ждал тебя внизу, под елкой, — кукольный дом, ролики или велосипед со звонком, — а набитый бесподобными пустячками чулок обнаруживался в изножье кровати. Увы, с тех пор Рождество, как и мы сами, обросло барахлом и традициями. Билеты на непременного «Щелкунчика», как и Бронзовую Келли, надо заказывать в августе. Впервые услышав о Бронзовой Келли, я решила, что речь идет об одной из надувных красоток, но выяснилось, что это единственная достойная рождественского ужина индейка. Провисев час на телефоне, вы получаете возможность упросить супермаркет занести вас в список жаждущих Келли, а когда очередь подойдет, должны притащить чертову птицу домой и нафаршировать. Если верить мамулиному святочному приложению, фарш, когда-то состоявший из лежалых хлебных крошек, накромсанного лука и ложки прелого шалфея, в наше время дорос до «смеси растопленного свиного сала с красным рисом и клюквой для раздражения пресыщенных вкусовых рецепторов».

По-моему, в семидесятые у нас и рецепторов‑то не было, мы просто обжирались сладким и спасались от изжоги аптечными леденцами, сделанными, если судить по цвету и вкусу, из надгробных плит.

Ну не ирония ли судьбы? Как только женщины миллионами начали отлынивать от домашнего труда, появились продукты, стоящие того, чтобы повозиться у плиты. Только представь, сколько всякой вкуснятины ты могла бы приготовить, Кейт, если бы хоть изредка появлялась на кухне.

08.43

Пегас выбрал «короткий» объездной путь на Хитроу, поэтому за час двадцать две минуты до отлета мы тащимся по Саутхоллу вдоль бесконечного ряда аравийских мясников. Чувствую, как пульс набирает темп, нога сама ищет педаль газа.

— Послушайте, нельзя ли все же побыстрее? Мне нужно, понимаете, нужно успеть на самолет.

Паренек в белой хлопчатобумажной пижаме с крупным ягненком на плече шагает с тротуара на дорогу прямо у нас перед носом. Пегас резко тормозит, после чего я слышу протяжно‑лаконичное:

— Давить людей все еще запрещено законом, леди.

Закрыв глаза, собираю волю в кулак. Спокойно, Кейт, спокойно. Пожалуй, я смогу убедить себя, что контролирую ситуацию, если использую время с толком: позвоню, например, по мобильнику в «Квик Той» и устрою разгон за задержку подарков, в моем случае жизненно необходимых.

— Благодарим за то, что обратились в «Квик Той». Представитель фирмы ответит на ваш звонок через некоторое время. Приносим извинения за задержку.

Чего и следовало ожидать.

Дожидаясь своей очереди, просматриваю вырванные из «Желтых страниц» листы со списком зоомагазинов Северного Лондона. Острый дефицит новорожденных хомячков налицо. И почему меня это не удивляет? Ага, кажется, один остался в Уолтэмстоу. Интересует? Да!

Когда меня наконец соединяют с «Квик Той», оператор‑недоумок не желает признать существование моего заказа. Грозно сообщаю, что являюсь основным держателем акций их компании и намерена пересмотреть вложения.

— Приносим свои извинения, — мямлит тот. — У нас возникли непредвиденные сложности в связи с беспрецедентным спросом…

Я резонно возражаю, что в это время года сложности с подарками трудно назвать непредвиденными.

— Рождение Иисуса. Отмечается две тысячи лет. Рождество. Подарки. Подарки и Рождество. Припоминаете?

— Желаете получить компенсацию?

— Нет! Я не компенсацию желаю получить, а подарки, и немедленно, чтобы дети не зря заглядывали под елку!

Молчание в трубке, щелчок, затем приглушенный вопль на другом конце:

— Эй, Джеф! Тут одна крутая телка мозги мне компостирует из-за кукольного сервиза и собаки на колесиках. Чего делать‑то?

09.17

В Хитроу приехали с запасом. В качестве извинения за то, что по дороге трепала Пегасу нервы, спрашиваю его имя.

— Уинстон, — подозрительно сообщает он.

— Спасибо вам, Уинстон. Отличную дорогу выбрали. Меня, кстати, зовут Кейт. Знаменитое у вас имя. В честь Черчилля?

Он позволяет себе секундную паузу.

— В честь Силкотта[10].

09.26

Прокладывая курс через душный зал ожидания, вспоминаю вдруг, что кое-что забыла. Домой надо позвонить! Мобильник не работает. Какой сюрприз. Телефон‑автомат глотает монет на три фунта, за что я получаю лишь многократно повторенное «Благодарим за выбор Бритиш Телеком».

С домом связываюсь по кредитному таксофону у регистрационной стойки, под наблюдением трех служащих в синей униформе.

— Алло, Ричард? Даже если ты по горло занят, не забудь о чулках.

— В смысле, о белье?

— Что?

— Ты сказала «чулки». Имеешь в виду белье? Поясок с резинками, черное кружево, три дюйма обнаженных шелковистых бедер — или же речь идет всего лишь о прозаических контейнерах для подарков Санта‑Клауса?

— Ты что, выпил, Ричард?

— Это мысль.

Пока он кладет трубку, я слышу — клянусь, слышу! — как Пола предлагает Эмили «Хубба‑Бубба». В МОЕМ ДОМЕ ЖВАЧКА ЗАПРЕЩЕНА!

 

От кого: Кейт Редди, Стокгольм
Кому: Кэнди Стрэттон
Клиент пригрозил отказаться от наших услуг под предлогом тревожного пренебрежения его фондами. Наплела с три короба, сравнив менеджеров «ЭМФ» с Бьорном Боргом, — дескать, они работают по принципу этого феноменального долгожителя в теннисе, который в отличие от звезд‑однодневок ставит не на моментальный барыш, а на стабильный доход и славу. Купились, похоже.
Весь день скачу из кабинета Бенгта Бергмана в туалет, где закрываюсь в кабинке и обзваниваю зоомагазины. Еще три дня назад в письмах Эмили к Санте не было и намека на хомячка, зато теперь он фигурирует пунктом номер один.
Имена у шведских клиентов — язык сломаешь. Свен Сьостром за ланчем таскал из моей тарелки тефтели и все твердил, что принадлежит к убежденным поборникам «тесного европейского союза».
Догадайся, кто заполучил единственного типа во всей Скандинавии, ни бельмеса не смыслящего в компьютерах?
ц. К.

От кого: Кэнди Стрэттон
Кому: Кейт Редди
Ну и к‑да свидимся?
К‑да посекретничаем по‑девчачьи?
давай куколка не теряйся хоть расслабишься!
цистит классная штука.
ц.

 

От кого: Кейт Редди
Кому: Кэнди Стрэттон
НЕ СМЕШНО. Не забывай, что я счастливая замужняя дама. По крайней мере, замужняя — точно.

 

От кого: Дебра Ричардсон
Кому: Кейт Редди
Только что получила невообразимое унижение из рук — точнее, с языка — гнусной секретарши из школы Пайпер‑плейс (знаю, знаю, пора кончать с этим образовательным полоумием). Да, Руби могут записать в список претендентов на 2002 учебный год. «Однако считаю своим долгом предупредить вас, миссис Ричардсон, что у нас на очереди около ста девочек, а Пайпер‑плейс в первую очередь принимает младших братьев и сестер наших учеников». У тебя яд крысиный нигде не завалялся? Ничем иным этих дур самодовольных не остановить. Что нового??

 

От кого: Кейт Редди
Кому: Дебра Ричардсон
А я до сих пор не определилась со школой для Эм. Когда руки дойдут, придется небось переспать с директором, чтобы получить место… Но в данный момент есть проблема поважнее: осталось два дня на отучение Бена от соски, поскольку свекровь считает соску орудием дьявола, которым пользуются только цыгане и вконец опустившиеся, насквозь прокуренные личности — «те, кто позволяет детям смотреть видео».
А что еще делать с детьми в Йоркшире? Нашла хомячка для Эмили. Похоже, хомячихи отличаются несносным характером и временами кусают или едят собственных детенышей. С чего бы это они?

02.17

Метель. Обратный рейс задерживается. Аукнулась надежда на последний забег по лондонским магазинам. Прочесываю киоски стокгольмского аэропорта в поисках недостающих рождественских подарков. Что выбрать для Ричарда? Сушеную оленину или видеокассету под названием «Любовь и трагедия в снегах Швейцарии»? По‑прежнему отвергаю саму мысль покупки писающей Барби из рекламы «ТВ за завтраком». Вульгарщина. Нахожу компромисс в облике местной родственницы Барби, с виду морально устойчивой особы, скорее всего тяготеющей к социал‑демократам, в миротворческом хаки.

Канун Рождества. Офис «Эдвин Морган Форстер»

К чему приведут переговоры насчет оплаты сверхурочных, я сама могла бы догадаться, когда Род Тэск возник за моей спиной, трижды похлопал по плечу, словно ветеринар кошку перед прививкой, и живописал меня как «в высшей степени ценного члена команды». До конца дня оставалось всего ничего, и небо над Броудгейт приобрело оттенок крепкого чая.

Род добавил, что в этом году рождественской премии не будет. Не видать мне денег на ремонт в доме и на многое другое, о чем мечталось. Что поделать, сказал Род, всем сейчас трудно, но есть и хорошие новости: руководство решило бросить меня на новую амбразуру.

— Мы считаем тебя самой подходящей кандидатурой для работы с клиентами, Кэти. У тебя это получается лучше всех. Во всяком случае, ножек стройнее во всем «ЭМФ» нет.

Плотный коротышка‑австралиец с голосом, который мужчины обычно используют для привлечения внимания бармена, Род Тэск три с половиной года назад переместил свою тушу из Сиднея в Лондон, чтобы занять в «ЭМФ» место директора по маркетингу и добавить, так сказать, стальной прочности ходовому винту компании. Признаться, я тогда задумалась об уходе. Ужасно бесила эта его манера никогда не смотреть мне в глаза (не только потому, что я на несколько дюймов выше) и отпускать комментарии по поводу самых разных частей моего тела, будто они выставлены на аукцион; а еще эта привычка заканчивать любое совещание указанием: «Ну, жмите на газ и палите чертовы покрышки!» Несколько недель спустя, в ответ на елейную просьбу Кэнди перевести эту директиву на нормальный английский, Род озадаченно умолк, но, быстро справившись с замешательством, одарил нас широченным оскалом: «Отметельте клиента на все его бабки до последнего пенса!»

Словом, я решила уходить. Но тут как раз Эмили стукнуло два — кошмарный возраст, — и я купила книжку под названием «Как укротить вашего малыша». Вот это было откровение. Советы по общению со злобными непредсказуемыми малолетками, которые ни в чем не знают меры и беспрерывно испытывают материнское терпение, как нельзя лучше подошли к моему шефу. Итак, вместо того чтобы вести себя с Родом как со старшим по возрасту и рангу, я стала обращаться с ним, как если бы он был шкодливым недорослем. Балуется ребеночек? Постараюсь отвлечь. Капризничает, не хочет делать что положено? Заставлю поверить, что это его собственная идея.

И вот в канун Рождества Род сообщает, что с этого дня я несу ответственность за «Сэлинджер Фаундейшн». Головной офис в Нью‑Йорке. Генеральный директор зовется Джеком Эбелхаммером. Основных средств на двести миллионов долларов. Нужен фондовый менеджер не меньше моего калибра. За праздники я, конечно, успею ознакомиться с портфолио, но своих нынешних клиентов буду продолжать пестовать до тех пор, пока Род не подберет мне замену.

Спрашиваю, каков он, этот Эбелхаммер.

— Бросает здорово.

— Что?

— Сильный удар. Меткость не мешает отработать.

— Ах, вы о гольфе.

— О чем же еще, Кэти, о сексе?

Официально праздники начинаются лишь по окончании рабочего дня, но офисы опустели: практически мы уже в пути от слабоалкогольного ланча к крепкоалкогольному десерту. Вернувшись от Рода к себе, обнаруживаю Кэнди на подоконнике, с ногами на моем стуле. Сегодня она в сногсшибательной алой блузе с запахом и лиловых ажурных чулках; в волосах блестит золотой «дождь».

— Так‑так, попробую отгадать. Он на тебя насрал, а ты предложила подтереть ему задницу?

— Пардон. — Я беру ее за щиколотки и спихиваю ноги со стула. — Как раз наоборот, все прошло отлично. Род высоко ценит мой талант общения с клиентами, а посему в качестве вотума доверия отдает мне «Сэлинджер Фаундейшн» в безраздельное пользование.

— Угу. — Когда Кэнди улыбается, вы получаете шикарную возможность полюбоваться двумя рядами достойных зависти по-американски безукоризненных зубов.

— И нечего на меня так смотреть.

— Кейт, тебе отлично известно, что вотум доверия в «ЭМФ» идет в комплекте с четырьмя нулями на конце. Как минимум. Что он еще сказал?

Ответить я не успеваю — Кэнди прикладывает палец к губам при виде Криса Бюнса, штатного стервеца, после продолжительного ланча шествующего мимо нас к туалету пузом вперед. Спец по кокаину, Крис умудряется выглядеть одновременно тощим и обрюзгшим. С тех пор как я в вежливой форме дала ему понять, что не интересуюсь содержимым его штанов, сексуальное напряжение между нами уступило место обмену колкостями, а изредка и автоматными очередями — если мне удается увести выгодного клиента у него из-под носа. (Мужики типа Криса считают отказ женщины оскорблением, компенсировать которое надо, как долг стран третьего мира — со сложными процентами.)

Кэнди кивает в сторону удаляющейся фигуры:

— Ну и дерьмо иной раз бродит по «ЭМФ». Не парадным входом пролезет, так задним. Ты, часом, в кабинетах у них не предложила убираться?

— За кого ты меня принимаешь? Род сказал, что премию в этом году никому ни дали.

— И ты поверила? — Кэнди со вздохом закрывает глаза и улыбается. — Вот чем ты мне дорога, Кейт. Умнейший ведь экономист среди женщин со времен Мейнарда Кейнса — и верит на слово жуликам. Они тебя грабят, а ты думаешь, что услугу оказывают.

— Мейнард Кейнс был мужчиной, Кэнди.

Она мотает головой; «дождик» рассылает золотые блики.

— А вот и нет. Он был душка. По моему глубокому убеждению, женщинам следует доказать, что у всех знаменитых мужиков имелась ярко выраженная женская струнка.

18.09

На подготовку к путешествию в Йоркшир к родителям Ричарда ушло больше двух часов. В течение первого Ричард набивает багажник самым необходимым для малыша. (Луи XIV в сравнении с Беном путешествовал налегке.) Затем наступает момент поиска ключей от короба для вещей, водруженного на крышу машины.

— Где они могут быть, Кейт?

Через десять минут все выдвижные ящики в доме разорены, проклятия исчерпаны, и ключи находятся в кармане пиджака Ричарда.

Ричард отдает приказ «сию же секунду» устраивать детей в машине, после чего двадцать минут лихорадочно опустошает багажник: он «просто должен убедиться», что уложил стерилизатор, который «наверняка собственными руками засунул в угол рядом с запаской». Снова нецензурщина, яростное перекладывание сумок и коробок, нагромождение добра теперь уже без разбору, лишь бы все влезло в багажник: легкомоющийся пеленальный коврик, легкоскладывающийся переносной стульчик, легкораскладывающаяся кроватка алого цвета; слюнявчики и пластиковые мисочки; пижамки; одеяльце Эмили — грязно‑желтая свалявшаяся шерстяная тряпица, до того жалкая, будто ее катком переехали. К тому же мы всегда путешествуем с домашним зверинцем для усыпления детей: драгоценным Ру, овечкой, бегемотом в балетной пачке и крокодилом с оскалом серийного убийцы. Пустышки Бена упакованы отдельно (не дай бог дед с бабкой увидят!). Хомячиха, живой сюрприз для Эмили, пристроена в углу багажника.

Бен и Эмили, накрепко пристегнутые в своих детских сиденьях, похожи на космонавтов; их мирно‑родственные стычки очень скоро перерастают в натуральную баталию. В минуту слабости (а когда это у меня случалась минута крепости?) я открыла припасенного на рождественское утро пластмассового Санту, набитого шоколадками в блестящих фантиках, и вручила детям по парочке, лишь бы замолкли. В результате Эмили, еще четверть часа назад в белоснежной пижамке, сейчас похожа на далматинца с бурым пятном вокруг рта и таких же отметинах во всех прочих местах.

Ричард, одиннадцать с половиной месяцев в году героически безразличный к чистоте и внешнему виду своих отпрысков, вдруг интересуется, почему это дети в таком безобразном состоянии. Что подумает его мама?!

По возможности оттираю Бена и Эмили влажными салфетками. Впереди три часа езды. Машина так перегружена, что вихляет из стороны в сторону.

— Мы еще в Англии?! — возмущенно раздается с заднего сиденья.

— Да.

— Еще не доехали до бабушки?!

— Нет.

— А я хочу к бабушке! Хочу, хочу, хочу!

На подступах к Хэтфилду оба наши чада заходятся в фуге воплей и визгов. Я включаю кассету с рождественскими гимнами в исполнении хора Королевского колледжа, и мы с Ричардом по очереди подпеваем. (Рич тянет дискантом, я же беру на себя партию Джесси Норман.) Вблизи Питерборо, в восьмидесяти милях от Лондона, беспокойная мыслишка продирается сквозь компостную кучу, в данный момент заменяющую мне мозги.

— Рич, а ты Ру не забыл?!

— Разве Ру — моя забота? Я думал, ты возьмешь Ру.

У семейства Шетток, как и любого другого, свои рождественские традиции. Одна из них заключается в том, что я покупаю подарки для наших детей, наших двух крестников, я же покупаю подарки для Ричарда, его родителей, его брата Питера, жены Питера Шерил, их троих ребят, а также для дяди Альфа, который неизменно прибывает из своего Мэтлока на раздачу подарков, не пропускает ни одного матча по регби и обожает конфеты с мягкой начинкой, поскольку другие зубы не берут. За Ричардом подарок для меня — если он не забудет и если наткнется после работы на ночной магазин.

— Ну, и что мы подарим папе? — обычно интересуется Рич на полпути в Йоркшир. Супружеское «мы» означает «ты», что в свою очередь означает — я.

Я покупаю оберточную бумагу и ленту, я заворачиваю подарки. Я покупаю открытки и целый лист марок второго класса. К тому времени, когда я напишу поздравления, подделав подпись Ричарда и сочинив что‑нибудь теплое и жизнерадостное насчет быстро летящего времени и непременной встречи в будущем году (ложь!), вторым классом почту отправлять уже поздно, и я вновь выстаиваю очередь за марками первого класса. После чего перемещаюсь в хвост очереди в «Селфриджз», чтобы взять сыр и кексики‑«флорентийки», которые обожает Барбара.

А когда мы добираемся до родительского дома, распаковываемся и как положено пристраиваем подарки под елкой, а продукты и напитки — на кухонном столе, Барбара с Доналдом хором причитают:

— Ах, Ричард, ты купил вино! Спасибо! Не стоило беспокоиться!

Интересно, возможна ли смерть от неблагодарности?

Всенощная в церкви Св. Мэри, Ротли

Иней так густо прихватил деревенский луг, что трава стала мелодичной: мы прозвякиваем, протренькиваем весь путь от старой мельницы Шеттоков до норманнской церквушки. Внутри тесно, скамейки заняты, воздух спертый, влажный, винный. Пьяницы, появляющиеся в церкви раз в году, должны бы вызывать праведное возмущение у добродетельных прихожан, но я сейчас всех их люблю. Даже завидую неуклюжим стараниям алкашей вести себя смирно, их хмельной радости от того, что дошли сюда, в поисках тепла, света, капельки доброты.

Я держусь. Честное слово, держусь — до тех самых слов из «О, Вифлеем!», на которых мои руки сами тянутся к глазам: «Молчаливые звезды охраняют Твой сон».

4. Рождество

Деревня Ротли, Йоркшир. 05.37

За окнами еще темно. Дети, Ричард и я сплелись на кровати четырехголовым осьминогом. Эмили, вне себя от рождественской горячки, рьяно сдирает обертки с подарков, Бен развлекается шуршащими обрывками. Я дарю Ричарду пакет сушеной оленины, две пары шведских носков (цвета овсянки), пятидневный абонемент на дегустацию бургундского и «Как стать идеальной домохозяйкой» (шутка). Чуть позже Барбара с Доналдом подарят мне цветастый клеенчатый фартук и «Как стать идеальной домохозяйкой» (не‑шутка!).

Ричард вручает мне:

1. Французское нижнее белье «Провокатор»: красный лифчик с выпуклыми черными шелковыми горошинами и до середины обрезанными чашечками, поверх краев которых соски будут торчать, как головы средневековых воинов над крепостной стеной. В комплект входит также намек на трусики с резинками для чулок и отделкой из рыболовной сетки.

2. Карточку члена кредитного фонда.

Оба подарка подпадают под мое определение «БЛО»: «Будьте Любезны Обменять». Эмили дарит потрясающий дорожный будильник с записью ее собственного голоса вместо звонка: «Вставай, мамуля! Вставай, соня‑засоня!»

От нас Эмили получает хомячка (женского пола, но названного Иисусом), велосипед для Барби, кукольный домик, робота‑собачку с пультом управления и еще кучу всякого пластмассового, абсолютно ненужного ей барахла. Эмили тащится от Барби‑миротворицы из сувенирного киоска стокгольмского аэропорта до тех пор, пока не открывает подарок Полы: писающую Барби, на которую я наложила категорический запрет.

С риском нарваться на истерику мы все-таки смогли унести основную часть подарков наверх нераспакованными, чтобы избавить деда с бабушкой от возмутительного зрелища столичного транжирства («Швыряете деньги на ветер!») и уродования юного поколения («В наше время счастьем было получить куклу с фарфоровой головой и апельсин!»).

Подарки скрыть проще, чем многое другое. Как ты, к примеру, убедишь свекра со свекровью, что их внучка встречается с видиком пару раз в году, если эта самая внучка за завтраком без запинки воспроизводит все песни из «Русалочки» и радостно добавляет, что в ди‑ви‑ди‑версии на одну мелодию больше. Там же, за столом, я чую очередную надвигающуюся грозу, когда еще раз повторяю Эмили, чтобы убрала руки от солонки.

— Эмили, дедушка просил тебя оставить солонку в покое.

— Нет, — ровным тоном возражает Доналд. — Я приказал ей не трогать солонку. В этом и заключается разница между нашими поколениями, Кейт: мы приказывали, вы просите.

Несколькими минутами позже, переворачивая на сковородке яичницу, я вдруг ощущаю присутствие за спиной Барбары. Свекровь не в силах скрыть изумления при виде содержимого сковородки:

— Господи Иисусе! Дети любят, чтобы яйца были обжарены с двух сторон?

— Да, я всегда так делаю.

— Ну-ну.

Барбара сдвинута на беспокойстве о меню моей семьи: если она не приходит в ужас от недостатка овощей в детском рационе, то изумляется моему упорному нежеланию ежедневно одолевать три трапезы из трех блюд. «Без еды не будет силы, Катарина». Ну и конечно, ни одна повестка съезда семейства Шетток не считается завершенной, если свекровь не припрет меня в темном углу с шипящим вопросом:

— Ричард похудел, Катарина! Ты не считаешь, что Ричард ужасно худой?

Слово «худой» в исполнении Барбары звучит жирно: массивно, тяжко, обвиняюще. Прикрыв глаза, я пытаюсь собрать воедино остатки терпения и понимания, которых у меня уже нет. Ведь именно эта женщина одарила моего мужа фигурой стержня от шариковой ручки, и она же тридцать шесть лет спустя смеет меня винить! Разве это честно? Бог ей судья, а я буду выше ее презрения к моим супружеским добродетелям, каковы бы они ни были.

— Да, но Рич сам по себе худой, — возражаю здраво. — Когда мы познакомились, он был просто тощим, как раз это мне и понравилось.

— Он всегда был стройным, — признает очевидное Барбара, — но теперь от него просто ничего не осталось. Он еще только из машины вылезал, а Шерил уже сказала мне: «Вам не кажется, что Ричард истощал, Барбара?»

Моя невестка Шерил, прежде чем выйти замуж за бухгалтера Питера, протирала локти в строительной компании в Галифаксе. С рождением первого из трех своих мальчишек в восемьдесят девятом году Шерил присоединилась к членам организации, которую моя подруга Дебра зовет мама фией, — мощной, сплоченной клике неработающих мамаш. Обе они, и Шерил, и Барбара, обращаются с мужчинами, как хозяйственный фермер с породистым скотом, требующим тщательного ухода. Ни одно Рождество у Шеттоков не обходится без брошенных вскользь вопросов Шерил, из какой заграницы я привезла свой кашемировый свитер и хорошо ли, что Ричард купает детей совершенно один.

Питер, в отличие от Ричарда, в хозяйстве практически бесполезен, но Шерил, как я убедилась за эти годы, только поощряет его никчемность. В жизни Шерил муж играет ценную роль: «Это мой крест, мне его и нести». Каждой мученице требуется свой питер, которого со временем можно выдрессировать до кондиции, когда он перестанет узнавать собственные трусы.

Все то, что дома, в Лондоне, мне кажется естественным, здесь воспринимают как феминизм в стадии буйного помешательства.

— Сомма, — с мрачной торжественностью сообщает Ричард, пронося через кухню в ванную вспухший памперс, легкий абрикосовый аромат которого ведет неравный бой с амбре известного наполнителя.

Рич классифицирует памперсы Бена в соответствии с лично изобретенной эмоционально‑географической классификацией: незначительный инцидент носит название «Плохо дело», авария средних размеров именуется «Тем хуже», а событие, требующее душа, — «Паводок на Сомме». Однажды — только один раз! — случился Кракатау. Против названия я ничего не имею, но лучше бы это произошло не в греческом аэропорту.

— В наше время отцы этим не занимались, — морщится Барбара. — Чтобы Доналд прикоснулся к подгузнику? Ни за что! Он их за милю обходил.

— Ричард — замечательный отец, — осторожно вставляю я. — Без него мне бы ни за что не справиться.

Барбара яростно четвертует красную луковицу.

— За ними самими уход нужен, за мужчинами. Хрупкие создания, — тянет она задумчиво, ножом выжимая из луковицы жалобный стон. — Будь так добра, Катарина, помешай соус.

На кухне появляется Шерил и начинает размораживать сырную соломку и фрукты для завтрашних коктейлей.

Я чувствую себя такой одинокой в обществе Барбары и Шерил. Вот так, должно быть, все и происходило на протяжении столетий: женщины возились на кухне, заговорщически обмениваясь взглядами и вздохами в адрес мужчин. Но я так и не стала членом мамафии; мне неведомы шифры, пароли, особые жесты. Я рассчитываю, что мужчина — мой мужчина — возьмет на себя чисто женские обязанности, потому что иначе я не смогу везти на себе мужские. А здесь, в Йоркшире, моя профессиональная гордость и тот факт, что именно я обеспечиваю мужу и детям достойную жизнь, сморщиваются до размеров неловкости. Я вдруг понимаю, что семье нужны забота и внимание, как механизму — смазка для бесперебойной работы, а в моем небольшом семействе шарниры вот-вот заржавеют.

Рич возвращается на кухню, обнимает меня за талию, подсаживает на подоконник, пристраивает голову на моем плече и принимается накручивать на палец мои волосы. Совсем как Бен.

— Счастлива, солнышко?

Звучит вопросом, но по сути это ответ. Рич, я знаю, счастлив в этом доме, где хлопочут женщины, пахнет домашним печеньем и я каждые пять минут не бросаюсь к телефону.

— Он такой домашний, наш Ричард, — с гордостью отмечает Барбара.

— Пожалуй, тебе стоило жениться на какой‑нибудь йоркширской девчушке с ярко выраженным талантом к выпечке кексов, — говорю я Ричу в шутку.

А в каждой шутке, как известно, есть доля шутки.

— Не думаю. Я умер бы со скуки. К тому же… — Рич гладит мою щеку и убирает за ухо выбившуюся прядь, — если захочется домашних кексов — я знаком с одной фантастической женщиной, которой здорово удается их подделывать.

После рождественского ланча с Шеттоками я мечтаю только о том, чтобы безраздельно отдаться Леонардо Ди Каприо на телеэкранном «Титанике», но вынужденно ограничиваюсь ролью экскурсовода — конвоирую Бена по гостиной, пока мой мальчик изучает журнальные столики, пробует на зуб электрошнуры от настольных ламп или запускает ладошки в блюда с орехами в разноцветной фольге. Прикидываю варианты: если отниму орехи — рискую заполучить истерику и осуждение со стороны родственников («Она что, собственного ребенка не способна утихомирить?»); если пойду на поводу и разрешу подавиться — рискую жизнью сына и дорогущим ковром Барбары.

Пока Бен спит, мне удается улизнуть. Устроившись на кровати с ноутбуком, строчу письмо в другой мир.

От кого: Кейт Редди
Кому: Дебра Ричардсон
Дорогая моя Дебс, ну как Рождество? Здесь налицо все до единой английские рождеств. традиции: мясные рулеты, песнопения, подковырки исподтишка. Свекровь в поте лица собирает чемодан скорой продуктовой помощи для любимого сына, напрочь заброшенного бессердечной стервой из Сити. Ты ведь знаешь, я всегда говорю, что хочу быть со своими детьми. Я действительно хочу быть со своими детьми. Случаются вечера, когда, вернувшись слишком поздно, чтобы уложить Эмили спать, я иду в бельевую и нюхаю детские вещи. Боже, как я по ним скучаю. Никому никогда прежде не признавалась, до чего я по ним скучаю. Но когда я вместе с ними, вот как сейчас, их для меня слишком много. Все равно что за неделю прокрутить любовь от начала до конца. Внезапная вспышка страсти, поцелуи, горькие слезы, я люблю тебя, побудь со мной еще, закажи выпивку, его ты любишь больше, хочу тебя, твои волосы сводят меня с ума, иди ко мне, ненавижу.
Я выжата, напугана, мечтаю о работе, чтобы чуточку отдохнуть. Что это за мать, если она боится собственных детей?
С приветом из Ротли,
К.

Готова щелкнуть кнопку посыла, но жму «удалить». Есть предел исповедям, даже лучшей подруге. Даже себе самой.

5. День Коробочек

Миссия доброй воли удалась на славу. Промашка отучилась лишь за обедом Дня коробочек[11], когда, в соответствии с названием этого праздника, мне хотелось нахлобучить каждому из своих самых дорогих и любимых по коробке на голову и как следует прихлопнуть.

Ричард обвинил во всем меня, и он где-то прав, но я ходатайствовала о снисхождении в связи с очевидным подстрекательством со стороны. У нас дома все нормально — дети как дети; у Шеттоков же они превращаются в боевые фанаты. Того и жди, что чека вылетит, произойдет взрыв — и либо шезлонгу Барбары изысканного коньячного цвета будет нанесен непоправимый урон, либо комплект рюмок для яиц от «Ройял Вурстер» разлетится по полу. А мы с Ричем мечемся по дому, на лету ловя бьющиеся ценности, как игроки команды‑аутсайдера в отборочном матче по регби.

12.03

Сегодня у Шеттоков традиционный прием с коктейлями. Барбара назначила меня дежурной по орехам — раскладывать кешью, фисташки, арахис для детей постарше. Доналд из нуворишей, владелец сети магазинов спорттоваров в северных графствах, но, как истинный англичанин, не жалеет усилий, чтобы придать своему состоянию благородно древний вид. Ричард и Питер первыми из Шеттоков учились в частной школе, зато уж в самой престижной.

Наполняя орехами хрустальные вазочки, я думаю о том, как приятно быть хоть чем‑то полезной в хозяйстве, но внутри ноет от гораздо более сложного, чем благодарность, чувства. Похоже на изжогу, которой неоткуда взяться — я сегодня еще не ела. Рождество у Шеттоков дается мне с трудом: в окружении почти идеальной семьи, я мучаюсь воспоминаниями о святках моего детства. Стоит Гарри Белафонте запеть на Радио‑2 «Младенец Марии» — и я снова в родительском доме, и отец под хмельком снова топчется на кухне с голубем мира для матери — кружевной ночной рубашкой размера на два меньше или золотыми часиками, купленными по дешевке у приятеля на рынке. Отец всегда возникал как суперзвезда на экране, мгновенно заполняя собой все свободное пространство. А нам с Джулией оставалось только таиться за диваном и молить бога, чтобы мама еще раз его простила, чтобы разрешила остаться и чтобы мы отметили Рождество как все нормальные семьи. Как Шеттоки, например.

Часть вазочек с орехами я отношу в г‑образную гостиную, стеклянными дверями глядящую на сад. Сияющий Доналд берет меня за руку и ведет знакомить с одним из своих приятелей по гольф‑клубу. Лет шестидесяти с гаком, джентльмен одет в спортивный пиджак и кумачовую рубашку. Галстук в допотопности может соперничать разве что с перфокартой.

— Джерри! Позволь представить тебе мою невестку Катарину. Катарина у нас, знаешь ли, деловая женщина. Оставила себе девичью фамилию. Современная дама.

Джерри оживляется:

— По свету разъезжаете, Катарина?

— Да, в Штатах часто бываю и…

— А кто же присматривает за Ричардом, когда вы в командировке?

— Ричард. В смысле — Ричард присматривает за Ричардом. И еще за детьми. И еще у нас есть приходящая няня… Справляемся как‑то.

Джерри рассеянно кивает, будто я делюсь с ним последними археологическими новостями о египетском водопроводе.

— Замечательно. С Анитой Роддик знакомы, дорогая?

— Нет, я…

— Надо отдать ей должное, верно? Волосы и все такое. Для ее возраста очень неплоха. Они обычно на этом жизненном этапе опускаются, согласны?

— Кто?

— Итальянцы.

— Разве Анита Роддик — итальянка? Мне казалось…

— Да‑да. У нас одна соседка — итальянка, ну просто копия Клаудии Кардинале — до того, как та расползлась от макарон с сыром. Доналд сказал, вы… кем работаете?

— Я менеджер по фондам. Инвестирую средства пенсионных фондов, компаний в…

— Лично я всегда говорю: «Брэдфорд и Бригли» свое дело знают. Сберегательный вклад от тридцати дней, проценты в любую минуту.

— Звучит неплохо.

— Вы, значит, и толкаете нас в это паскудное евро?

— Нет, я тут…

— Глазом моргнуть не успеете, Катарина, как нас обдерут как липку, я вам обещаю. За что мы победу в войне одержали? Ну‑ка, ответьте!

Во время подобных бесед наступает момент, когда твоя истинная сущность продирается сквозь завалы оберточной бумаги и вырывается наружу, как инопланетная тварь из груди Джона Херта[12].

— Строго говоря, Джерри, — произношу я громче, чем следовало бы, — вхождение в евро будет зависеть от уровня фискальной неустойчивости, развития реформы приоритета предложений и суммы чистых активов. В любом случае, поскольку мировой экономикой руководит Алан Гринспан и закон о Федеральной резервной системе, мы скорее будем ориентироваться на США, чем на Европу.

Отшатнувшись, Джерри натыкается спиной на сервант с хрусталем; тот тренькает, как бубенчики в упряжи.

— Приятно было с вами поболтать, дорогая. Ричард счастливчик. Барбара, твой Ричард отлично устроился. Катарине вашей впору в «Обратном отсчете» сниматься — голова на плечах есть, и прехорошенькая к тому же.

С пузатым бокалом шерри в руке я толкаю стеклянную дверь и облегченно вдыхаю кусачий морозный воздух. Спускаюсь в декоративный садик. Ну и зачем ты это сделала, Кейт? Зачем четвертовала безобидного старикана? Выпендриться захотелось. Показать ему, что стою побольше многих блондиночек в деловых костюмах‑двойках. А он ведь плохого не хотел. Откуда бедняге знать, что я из себя представляю? Коллеги из «Эдвин Морган Форстер» думают, что я со сдвигом, потому что у меня есть жизнь помимо работы. Здесь же считают чокнутой, потому что я выбрала работу вместо жизни.

Вчера я сказала Барбаре, что Эмили обожает брокколи, а сама понятия не имею, так это или нет. В свою очередь, в «ЭМФ» я утверждаю, что начинаю каждое утро с «Файнэншиал тайме», но если бы это было правдой, я лишилась бы тех тринадцати минут в автобусе с Эмили, когда мы повторяем уроки, болтаем, да просто держимся за руки. Ложь для двойного агента — единственная возможность выжить.

15.12

Вся семья — Доналд, Барбара, прочие взрослые и ватага разновозрастных ребят — с хрустом топает по полю, лавируя между коровами. Коровьи лепешки превратились в подмороженные оладьи, и малыши скачут по ним, выпуская из-под корочки зловонную зеленую жижу. Над головой — палитра живописца: в рваных белых, сизых, серых облаках нет-нет да и вспыхнет небывалый, ослепительный солнечный луч. От любования роскошной игрой света на окрестных холмах меня отрывает звонок мобильника. Близстоящие коровы плюс Барбара как по команде вскидывают длинные ресницы и в изумлении таращат на меня глаза. Именно так, помнится, Элизабет Тейлор рекомендовала играть потрясение.

— Что за кошмарный звук, Катарина?

— Прошу прощения, Барбара, это мой телефон. Алло! Слушаю, алло!

Спутник приносит в мирную долину голос Джека Эбелхаммера, того самого американского клиента, которым великодушный Род заменил мне невыплаченную премию. Голос сочится язвительным укором (до янки не доходит привычка британских сачков бить баклуши целую неделю от Рождества до Нового года). Знакомство с мистером Эбелхаммером мне только предстоит, но, судя по голосу, свою фамилию он оправдывает[13], и я попала в список его гвоздей.

— Ради всех святых, Катарина Редди! У вас в офисе ни души! Два часа звоню. Вы в курсе, что случилось с компанией «Токи Раббер»?!

— Боюсь, новость прошла мимо меня, мистер Эбелхаммер. Не просветите?

Время, Кейт. Главное — выиграть время.

«ЭМФ» недавно приобрела крупный пакет акций японской каучуковой компании. Оказывается, гений фондовой биржи, провернувший эту сделку, упустил одну незначительную деталь: этой «Токи Раббер» принадлежит небольшая фирма в США по выпуску матрацев для детских кроваток. Тех самых матрацев, на которые в Америке наложили вето, когда ученые обнаружили возможную их связь с внезапной смертью грудничков. Дерьмо. Дерьмо. Дерьмо!

На вчерашних торгах, говорит Эбелхаммер, акции рухнули сразу на пятнадцать процентов. Чувствую, мне крышка. Желудок по примеру акций ухает вниз.

— Не кто иной, как вы, мисс Редди, рекомендовали этот пакет, — рявкает Эбелхаммер, разъяренный американский тайфун, бушующий в нью‑йоркском небоскребе. — И что вы теперь намерены предпринять? Вы меня слышите, мисс Редди?

Грубо выдернутые из привычной дремы, две коровы тянут морды к накидке, которую я позаимствовала у свекрови. Пусть мир перевернется, но я не позволю наикрупнейшему из своих клиентов узнать, что во время разговора с ним меня облизывают коровы.

— Прежде всего, мистер Эбелхаммер, постараемся сохранить спокойствие, сэр. Мне понадобится несколько дней на изучение ситуации, и, разумеется, я немедленно переговорю с нашим аналитиком по Японии. Рой, как вам наверняка известно, считается лучшим специалистом в своей области. (Вранье. Аналитик по Японии, этот законченный раздолбай, трахается сейчас в Дубай со стриптизершей, которую подцепил в каких‑то трущобах. Шансов вытащить его из койки — ноль целых ноль десятых.) В ближайшее время я перезвоню вам и изложу план действий.

Звонкий, как кафедральный колокол, голос моей свекрови плывет над лугом прямиком в ледяное заокеанское молчание Эбелхаммера:

— Уж эти мне американцы! Никакого уважения к традициям.

19.35

Вернувшись домой, оттираю следы коровьих лепешек с брючек Эмили. Нежно‑сиреневых, ажурной вязки. Пола, похоже, собирала ребенка на каникулы во Флориду, а не в Йоркшир. Надо было заглянуть в чемодан перед отъездом. Возникнув в кладовке, Шерил морщит носик. Ее мальчишки гуляли в коричневой болонье.

— Очень практично, Кейт. Рекомендую.

02.35

Над нашей кроватью склонилась темная фигура. Сажусь, нащупываю выключатель. Доналд?

— Катарина, на проводе мистер Хокусаи из Токио. Требует тебя. Ты не могла бы подойти к телефону в кабинете?

Голос свекра пугающе ровен — Доналд, похоже, усилием воли сдерживает все, что по справедливости должен высказать мне. Пока я в одной рубашке сонно тащусь мимо него к двери, его седые брови ползут вверх. Ловлю свое отражение в зеркале: ночной рубашки на мне нет. Я заснула в своем новом французском белье.

03.57

Эмили плохо. Скорее всего, перевозбудилась — переела шоколада плюс непривычно большая порция мамочки. Завершив разговор с японской каучуковой компанией, я ползу обратно под одеяло к мирно похрапывающему Ричарду, и тут в соседней комнате раздается такой вой, будто зверю приснился страшный сон. Эмили сидит на кровати, прижав ладошку к левому уху. Рвота повсюду: на ее ночной рубашке, на ее покрывале — боже, боже, покрывало Барбары! — на одеяльце, овечке и бегемотихе в балетной пачке, даже в волосах. В глазах застыли мольба и ужас: самое страшное для Эмили — потеря собственного достоинства.

— Меня тошнит, мамочка! Не хочу, чтобы тошнило, — стонет она.

Я несу ее в ванную и держу над раковиной, как когда-то делала моя мама. Ощущаю ладонью влажный жар ее лба, чувствую, как напрягается в спазмах и расслабляется животик. Когда мучения Эмили заканчиваются, мы долго сидим вместе в теплой воде, и я выбираю клюковки из ее волос.

Эмили в чистой рубашке и на чистом белье уже снова дремлет, а я как могу очищаю покрывало от остатков русского салата, замачиваю в ванне, потом устраиваюсь на полу рядом с дочерью и подсчитываю убытки нашей компании, если раздраконенный Эбелхаммер откажется от услуг «ЭМФ». Двести миллионов, и ни баксом меньше. Головы полетят во все стороны. А моя собственная голова, между прочим, даже у парикмахера не успела побывать. Все времени не хватает. Вчера Эмили преподнесла мне в подарок мой портрет.

— Какая красивая коричневая шляпка у мамочки! — восхитилась я.

— Вот глупая! Это же волосы. Наверху они коричневые, а внизу желтые.

С удивлением чувствую, как по-детски крупные слезы обжигают щеки.

08.51

Всплываю с ощущением ныряльщика в кандалах. Эмили еще спит. Трогаю лоб: гораздо лучше, жара почти нет. На кухне тонкогубая, каменнолицая Барбара стреляет глазами в часы.

— Надеюсь, ты не сочтешь, что я лезу не в свое дело, Катарина, если я посоветую тебе заглядывать в зеркало прежде, чем выйти из спальни. Что подумает Ричард? Нельзя пренебрегать своей внешностью. Мужчины этого не прощают.

Объясняю, что полночи возилась с Эмили и практически не сомкнула глаз. Взгляд Барбары останавливается на мне, тот самый бесстрастный, оценивающий взгляд, которым будущая свекровь сверлила меня при первом знакомстве. Так фермеры смотрят на телок, прикидывая степень породистости и предполагаемые надои.

— Ты и в лучшие дни тускловата, дорогая, — жизнерадостно сообщает Барбара, — но капелька румян творит чудеса. «Пожар осени» от Хелены Рубинштейн — выше всяких похвал. Чашечку чаю?

За праздничным столом я назвала себя основным кормильцем в семье. Ей‑богу, не хотела. Само вырвалось. Речь зашла о новогодних желаниях, и Доналд, мой тактичный, но прямолинейный свекор, высказал пожелание, чтобы Катарина в наступающем году поменьше работала. Очень мило, галантно и, я бы даже сказала, трогательно с его стороны. Все испортила невестка, добавив с презрительным фырканьем:

— Точно. Может, к концу года дети начнут ее узнавать.

У‑у‑уф. Последний бокал вина был явно лишним для Шерил, и от меня требовалось одно — быть выше пьяных колкостей. Но после трех дней сплошного унижения я не способна даже на такую малость. Тогда‑то и произошла катастрофа. Тогда‑то я и открыла рот, чтобы произнести:

— Будучи основным кормильцем в семье…

И все. При виде ошарашенных лиц родственников я предпочла захлопнуть рот, и фраза угасла, как звук охотничьего рожка.

Доналд подтолкнул очки к переносице и набил рот пастернаком, который — я точно знаю — терпеть не может. Ладонь Барбары легла на горло, скрывая багровое пятно, расползающееся по коже. С тем же эффектом я могла бы признаться в замене грудей силиконовыми имплантантами или в принадлежности к сексуальному меньшинству.

Рич тем временем прилагал героические усилия, чтобы свести катастрофические последствия к минимуму. Сделав вид, что я назвала себя всего лишь «кормилицей семьи», он усердно затыкал родне рты этой клейстерообразной брехней.

— Твоя ошибка в том, Кейт, — прокомментировал он чуть позже, сидя на кровати, пока я собирала чемодан для внеплановой поездки в Лондон, — что, выложив людям полную информацию, ты ждешь, что они согласятся с твоими выводами. А людям твоя информация не нужна. Многие из них — особенно родители — боятся всего нового и не видят в нем пользы. Родители не хотят знать, что ты зарабатываешь больше меня. Моего отца, например, сама мысль о такой возможности приводит в ужас.

— А тебя?

Ричард опускает взгляд на свои ботинки:

— Если честно, мне тоже здорово не по себе.

27 декабря, 13.06

В лондонском поезде авария с отоплением. Окна пустого купе в толстом слое инея, еду как будто в гигантском мятном леденце. Решив согреться, выстаиваю очередь в буфете. Коллеги по несчастью, такие же рождественские парии, все как один жаждут алкоголя. То ли семей у бедолаг нет, то ли сбежали от многочисленной родни, но они одиноки и топят праздник в вине.

Беру четыре мини‑бутылочки: виски, две содовой и «Тиа Мария». Едва успев вернуться на свое место, слышу трезвон мобильника в сумке. На дисплее номер Рода Тэска. Прежде чем нажать кнопку ответа, отставляю руку с телефоном на безопасное от уха расстояние.

— Я жду объяснений! Какого хрена мы купили кучу дерьма у япошек, которые клепают долбаные матрацы, на которых, черт побери, дохнут сопляки?! Твою мать, Кэти! Слышишь, нет?

Отвечаю, что мечтаю услышать, но связь отвратительная и вообще поезд входит в туннель. Пока я смешиваю вторую порцию содовой с виски, на ум приходит интересная мысль: а не потому ли я и заполучила «Сэлинджер» в клиенты, что кто‑то разнюхал о надвигающейся катастрофе с «Токи Раббер» и ловко перебросил проблему на мои плечи? До чего же ты наивная дурочка, Кейт.

Через несколько секунд Род перезванивает, чтобы устроить конференц‑связь с великим и ужасным Эбелхаммером.

Бубня клиенту положенные заверения в успехе нашего предприятия, я смотрю, как слова превращаются в облачка пара и плывут к потолку, протягиваю руку в перчатке к окну и царапаю на обледеневшем стекле: РИЧ.

— Надеетесь на выигрыш в лотерее, дорогая? — замечает официант, зашедший за моей пустой тарой.

— Что? А‑а! Нет, деньги тут ни при чем[14]. Рич это мой муж.

НЕ ЗАБЫТЬ!!!

Новогодние обеты:
Найти равновесие между семьей и работой, дальше так жить нельзя. Подниматься на час раньше, чтобы все успевать. Проводить больше времени с детьми. Научиться быть с детьми самой собой. Не принимать Ричарда как должное! Больше общаться с ним — совместные ужины по воскресеньям и т.д. Придумать себе хобби для отвлечения от работы. Выучить итальянский? Вспомнить, что живу в столице — выбираться на выставки, в музеи, в «Тейт» и т.д. Не манкировать антистрессовой терапией. Завести наконец альбом для детских рисунков, как положено настоящей матери. Постараться вернуться в десятый размер. Личный тренер? Обзвонить друзей, если они меня еще помнят. Женьшень, постная рыба, ничего мучного. Секс? Новая посудомоечная машина. «Пожар осени» от Хелены Рубинштейн.

6. Суд по делам материнства

В зале повисла напряженная, церковная тишина. Стены обиты дубовыми панелями. На скамье подсудимых — блондинка между тридцатью и сорока, в белой ночной сорочке и просвечивающим из‑под нее красным бюстгальтером. Вид у нее усталый, но решительный. Поднявшись перед судом присяжных, она наклоняет голову, как взявшая след гончая. Но время от времени женщина машинально потирает за правым ухом, и тогда вы догадываетесь, что она на грани слез.

— Катарина Редди, — громовым голосом произносит председатель, — сегодня вы предстали перед судом по делам материнства по обвинению в том, что, будучи работающей матерью, компенсируете отсутствие заботы о детях материальными благами. Признаете ли вы себя виновной?

— Не виновна, ваша честь.

Прокурор подпрыгивает со своего места:

— Будьте любезны сообщить суду, миссис Шетток — таково, полагаю, ваше настоящее имя, — будьте любезны сообщить суду, что вы подарили на Рождество своим детям Эмили и Бену.

— Ну, я… точно не помню.

— Она не помнит! — фыркает прокурор. — Однако вы не станете отрицать, что потратили на подарки около четырехсот фунтов стерлингов?

— Я не уверена…

— На подарки для двух маленьких детей, миссис Шетток. Четыре. Сотни. Ф‑фунтов. Стерлингов‑в. Полагаю, вы не станете отрицать и тот факт, что, пообещав Эмили от имени Санта‑Клауса что‑то одно — либо велосипед для Барби, либо кукольный домик, либо хомячка в клетке со съемной поилкой, вы в конце концов купили ей все три вышеупомянутых подарка плюс пупса Бини, на которого она засмотрелась во время кратковременной остановки на заправочной станции близ Нью‑арка?

— Все верно, но я ведь сначала купила кукольный домик, а потом Эмили написала Санте, что хочет хомячка…

— Правда ли, что когда ваша свекровь, миссис Шетток, спросила у вас, любит ли Эмили брокколи, вы сказали, что очень любит, в то время как на тот момент ответа не знали?

— Да, но не могла же я заявить матери своего мужа, что не знаю, любит моя дочь брокколи или нет.

— Почему не могли?

— Потому что матери знают такие вещи.

— Громче! — требует судья.

— Я сказала, что матери знают вкусы своих детей.

— А вы не знаете?

У подсудимой сводит спазмом горло, она сглатывает, но слюны нет, нёбо словно облеплено тонким наждаком. Если бы меня заставили проглотить собственный язык, думает женщина, ощущение было бы таким же. Когда она вновь открывает рот, голос звучит едва слышно:

— Бывает, я действительно не знаю, что любят мои дети. Их вкусы меняются каждый день, если не каждый час. Помню, Бен терпеть не мог рыбу, а потом вдруг… Видите ли, я не успеваю следить за тем, как они меняются. Но Барбаре я этого сказать не могла: она решила бы, что я плохая мать.

Прокурор поворачивается к судье, на его длинном бледном лице кривая ухмылка.

— Я прошу суд отметить, что подсудимая скорее солжет, чем поставит себя в неловкое положение.

Женщина отчаянно мотает головой.

— Нет, нет, нет! — с мольбой обращается она к судье. — Это нечестно. Дело не в неловкости, нет! Мне трудно описать это чувство. Оно похоже на стыд, глубокий, животный стыд. Послушайте, я точно знаю, что Ричард — это мой муж, — Ричард представления не имеет, любит Эмили брокколи или нет, но для отца это нормально. А матери не знать что‑то о своих детях — противоестественно…

— Именно, — говорит судья и царапает в блокноте слова «противоестественно» и «мать».

— Уверяю вас, — быстро добавляет женщина, явно опасаясь, что и так сказала слишком много, — уверяю вас, что я не хочу избаловать своих детей.

И она умолкает. Задумывается.

Она хочет избаловать детей. Хочет больше всего на свете. Ей необходимо знать, что хотя бы в малости она возмещает им свое отсутствие. Она мечтает, чтобы Эмили и Бен имели все, чего была лишена их мама. Но об этом не скажешь судье, присяжным, прокурору. Им не понять, каково первоклашке в первый школьный день оказаться единственным ребенком в одежде не того оттенка, потому что твой мышиный комплект мама купила в соседнем универмаге, а на всех остальных — серебристая форма из «Уайетт и Мур». Женщина видит, что ее обвинителям неведомо ощущение нищеты.

Но опыт подсказывает, что мужчины должны оценить разумный подход. Прочистив горло, она произносит по возможности ровным, бесстрастным тоном:

— Какой смысл так много работать, если не можешь купить своим детям то, что приносит им радость?

Судья бросает на нее взгляд поверх полукружий линз:

— Миссис Шетток, мы не намерены вдаваться в философские дискуссии.

— А может, и стоило бы, — возражает женщина, безжалостно расчесывая кожу за правым ухом. — Понятие хорошей матери включает в себя куда больше, чем глубокие познания в области детских овощных предпочтений.

— Тишина! — гаркает председатель. — Тишина в суде! Вызываю Ричарда Шеттока.

Только не это! Боже, пожалуйста, не дай им вызвать Ричарда. Не станет же Ричард свидетельствовать против меня? Ведь не станет, нет?

Часть вторая

1. С Новым годом!

Понедельник, 05.57

— И‑и‑и‑и‑и открылись, и‑и‑и‑и‑и закрылись. Ра‑аз — открылись, два — закрылись.

Я стою посреди гостиной, ноги врозь, руки над головой. В каждой руке по мягкому мячу — такое ощущение, будто держишь голову гигантского осьминога. Мне велено описывать руками круги в воздухе, ни в коем случае не роняя мячей.

Приказ отдан чудаковатой оптимистичной особой лет пятидесяти, с булыжником горного хрусталя на шее. В свободное время эта оригиналка, должно быть, устраивает шествия в защиту тех тварей, которых нормальные люди с удовольствием передавили бы, — крыс, летучих мышей, скунсов. Фэй — мой персональный тренер, призванный помочь в осуществлении новогодней программы физического развития и релаксации. Тренершу мне прислали из «Академии здоровья и фитнеса». Удовольствие не из дешевых, но я рассчитываю сэкономить на одежде, вернувшись в свои добеременные формы. В любом случае занятия с Фэй обойдутся дешевле, чем абонемент в фитнес‑зал, на который мне вряд ли удастся выкроить время.

— Единственное упражнение, на которое тебя хватает, Кейт, — это поднятие визитницы со стопкой членских карточек всех лондонских центров здоровья, — замечает Ричард.

Нечестно. Нечестно, но справедливо. Заплыв в бассейне последнего из центров, которые я осчастливила своим членством, совершенный в перерыве между деловым ланчем с клиентом и совещанием с начальством, обошелся мне — навскидку — в сорок семь с половиной фунтов за сто метров.

Признаться, я ожидала увидеть Синди Кроуфорд в розовой лайкре, а мне подсунули Айседору Дункан в зеленом балахоне. Потрепанный жизнью эльф, мой персональный тренер облачена в двойную пелерину, я такую прежде видела лишь в фильмах про Шерлока Холмса.

— Зовут Фэй, — лаконично сообщил эльф, и из необъятной сумки — двойника той, в которой Мэри Поппинс носила свою вешалку для шляп, — на свет божий явились «шары Чи».

Медленное, нудное вращение «шаров Чи» — не совсем то, что я замыслила в качестве физического самосовершенствования. Осторожно интересуюсь, нельзя ли поскорее заняться проблемными зонами.

— Понимаете, после кесарева у меня остался валик на животе. Никак не могу с ним справиться.

Исполненная презрения, точно борзая на бегах овчарок, Фэй вздрагивает от вмешательства в творческий процесс.

— Я работаю с человеком в целом, Катя. Можно называть вас Катей? Только после того как мы освободим мозг, можно перейти к телу, постепенно приспосабливая разные его части друг к другу, пока не научим их вести мирный диалог.

— Видите ли, — пытаюсь объяснить я по возможности мирно, — у меня туго со временем. Если вы научите мышцы живота хотя бы «здрасьте» мне по утрам говорить, это будет здорово.

— Вам незачем объяснять, что вы крайне занятой человек, Катя. Я это сразу поняла, только увидев вашу голову. У вас невероятно тяжелая голова. Бедная, бедная голова. А мышцы шеи?! Шире круги! Свободнее! Свободнее! Они с трудом держат голову, что в свою очередь рождает поистине невыносимое напряжение в поясничной области.

С чего я взяла, что за свои деньги получу удовольствие? Через тридцать минут мне кажется, что следующую встречу придется назначать спецу по бальзамированию. Фэй тем временем, уложив меня ничком на пол, предлагает вообразить, что я отдыхаю в гамаке. Воображению мешают досужие мысли о шпионах и предателях, из которых персональный палач за двадцать пять фунтов в час пытками вытягивает все их секреты. Если верить Фэй, это упражнение поможет «перегруппировать позвоночник», самый жалкий позвоночник из всех, с которыми ей приходилось работать.

— Отлично, Катя, отлично. Превосходно! — радуется она. — А теперь медленно заводим руки за голову и повторяем за мной. Борьба‑а‑а не доводит до добра‑а‑а. Борьба‑а не доводит до добра‑а.

07.01

Фэй отбывает. Поистине невыносимое напряжение немедленно охватывает поясничную и все прочие области. Я угощаюсь глубокой тарелкой хлопьев с медом и орехами: тренировка и диета несовместимы. Приткнувшись за кухонным столом, вдруг настораживаюсь от незнакомого звука — скрежещущего, шипящего, бьющего по нервам. Откуда?.. Господи, да это же… тишина. Полное отсутствие звуков — вот что давит на уши. Еще пять минут, целых пять минут я впитываю в себя тишину, прежде чем кухня наполняется утренними воплями Эмили и Бена.

Всякий раз после праздников детей от меня не оторвать. Вместо того чтобы пресытиться маминым обществом, они льнут ко мне с алчностью новорожденных. Такое впечатление, что чем дольше они со мной, тем больше я им нужна. (Собственно, так оно, наверное, и есть. Ведь чем больше спишь, тем больше хочется, чем больше ешь, тем сильнее голод, чем больше трахаешься, тем ненасытнее страсть.) Принцип «время — деньги» моим детям явно недоступен. С тех пор как мы вернулись от родителей Ричарда, каждый мой уход из дома превращается в сцену расставания навеки. Бен багровеет и заходится в возмущенном оре. А Эмили по ночам кхекает и кхекает, пока ее не начинает рвать. Я рассказала об этом Поле, но вместо утешения услышала победоносное: «Внимания требует». (Которого нет, понятное дело.)

К тому же Эмили постоянно просит поиграть с ней, и в самое неподходящее время, как будто на прочность проверяет — в надежде, что я провалю экзамен. Вот и сегодня утром, пока я пыталась дозвониться до врача и записаться на прием, она цеплялась за мою юбку:

— Мам! Что я вижу — назовешь, если с буквы ты начнешь…

— Мне некогда, Эм.

— Ну ма‑ам! Что я вижу — назовешь, если с буквы ты начнешь… «Б»!

— Бутылка?

— Не‑а.

— Бегемот?

— Не‑а.

— Брат?

— Не‑а.

— Не знаю, Эмили. Сдаюсь.

— Бидео!

— Видео, Эмили. Это слово не на букву «б».

— Нет, на «б».

— Слово «видео» начинается на букву «в». Как «вагон». Или «вулкан». Или «виолончель». Называй букву правильно, а то я до второго пришествия не отгадаю.

— Оставь ты ее в покое, Кэти, ребенку всего пять лет, — замечает Ричард. Он только что спустился из спальни, волосы еще влажны от душа, но он уже старательно вырезает новогоднюю маску с оборотной стороны пачки хлопьев «Фростиз».

Шлю ему уничтожающий взгляд. Хоть бы раз меня поддержал. Никакой на него надежды в плане совместной обороны.

— Если не я, то кто ее научит? Святоши школьные? Да им какую букву ни назови — все годится.

— Бога ради, Кейт! Это детская игра, а не «Кто хочет стать миллионером».

Рич больше не смотрит на меня как на тихопомешанную. Судя по убегающему вбок взгляду и подрагиванию бровей, он обмозговывает, сколько я еще продержусь, прежде чем вызов «скорой помощи» станет неизбежен.

— Для тебя вся жизнь — борьба, верно, Кейт?

— Жизнь и есть борьба, Рич. Странно, что ты до сих пор этого не понял. Кто‑то у тебя из-под носа такси уводит, кто‑то жену, а кое-кто клиента, только чтобы доказать, что тебе он не по зубам.

Загружая посудомоечную машину, я вспоминаю Фэй с ее мантрой. Как она там звучала? «Борьба не доведет до добра». В «ЭМФ» ей пришлось бы излагать иначе: «Борьба‑а избавляет от дерьма‑а». Или «Без борьбы‑ы нам кранты‑ы».

— Мам, можно включить бидео? Ну ма‑ам, можно бидео?

Эмили, вскарабкавшись на кухонный стол, пытается присобачить заколку с волос Барби к моим.

— Сколько можно повторять, за завтраком бидео… господи, видео не смотрят!

— Кейт, притормози. Я серьезно, тебе это позарез нужно!

— Нет, Ричард. Если мне что и нужно в данный момент, так только вертолет. Я на десять минут опаздываю к врачу, а значит, на конференц‑связь с Австралией мне точно не успеть. Телефон «Такси‑Пегас» на столике. Будь так добр, закажи машину, только попроси не присылать это чучело в «ниссане».

И слепому видно, что Ричард лучше, чем я. Но в страданиях и в горьком опыте я дам ему фору, и это свое знание я держу при себе, как наточенный кинжал. Думаете, почему я гораздо строже с Эмили, чем Рич? Да потому, что боюсь, как бы Ричард не вырастил наших детей для жизни в мифической стране. Там, где говорят «После вас» вместо «Я первый!». Люди там лучше, добрее, согласна, но это не та страна, где я живу и работаю.

У Ричарда было счастливое детство, а счастливое детство — оптимальный, если не единственный способ стать счастливым взрослым, но никуда не годная подготовка к жизни. Нужда, одиночество, долгие ожидания автобуса под дождем — вот двигатели жизненного успеха. Ричард — яркий тому пример. Достаточно вспомнить его абсолютное неумение хитрить, его сочувствие к клиентам, которым он регулярно сбрасывает цену, или его абсурдный оптимизм, дошедший до покупки эротического белья для жены, которая с рождения первого ребенка укладывается в супружескую постель в футболке шестидесятого растянутого размера с мордой таксы на груди.

С родителями такое происходит сплошь и рядом. Он теперь папуля, я мамуля, и поиски времени на то, чтобы побыть Ричардом и Кейт, как-то выпали из обязательной программы, заняв место среди «прочих дел», где-нибудь между получением пропуска на парковку и выбором новой дорожки для лестницы. Однажды Эмили — ей тогда было не больше трех, — застукав нас целующимися на кухне, отчитала родителей, как королева Виктория лакея, который сунул палец в бокал с ее портвейном.

— Больше так не делайте, — прошипела она. — А то у меня животик заболит.

Мы больше и не делали.

08.17

Несмотря на мое особое распоряжение, из «Пегаса» снова прислали «ниссан‑санни». Уровень сырости в этой машине вполне позволяет выращивать на заднем сиденье шампиньоны. Подоткнув светло‑серую юбку от Николь Фари и напрягая ягодичные мышцы, я как‑то умудряюсь зависнуть в паре дюймов над плесенью.

В ответ на просьбу попробовать найти покороче путь до больницы таксист врубает такую штормовую музыку (не этот ли жанр носит название гангста‑рэп?) и на такую мощь, что у меня всю дорогу трясутся щеки.

После провальной предрождественской попытки дружеской беседы я не намерена снова общаться с Уинстоном, но, когда я вываливаюсь из салона, он оборачивается и выдает напутствие вместе с облаком желтого дыма:

— Надеюсь, у них найдется для вас средство посильнее, леди.

Наглец. Что он, спрашивается, имел в виду? Встреча с доктором настроения не улучшает. Мне и нужно‑то от него всего лишь пополнить запас противозачаточных пилюль, однако доктор Добсон жмет кнопки клавиатуры, монитор начинает мерцать зловещим зеленым светом, и я чувствую себя главарем мафиозной группировки, объявленным ЦРУ в международный розыск.

— Так‑так, миссис Шетток, похоже, вы не сдавали мазок уже… очень давно. Сколько времени прошло?

— В девяносто шестом я пыталась сдать, но вы разбили пластинку. То есть не вы лично, конечно. Мне сообщили из больницы, что пластинка разбилась при перевозке, и попросили прийти еще раз. Но я ведь сдавала! И вообще, у меня мало времени, будьте так любезны, выпишите рецепт.

— За четыре года у вас не нашлось времени сделать повторный анализ? — Бассет‑хаунд в человеческом обличье, доктор Добсон неизменно обволакивает вас тем влажным, исполненным тоскливой любви взглядом, что отличает собак и эскулапов.

— Как вам сказать… Не нашлось. Видите ли, это целая проблема: пока дозвонишься — вечность пройдет, висишь на телефоне, ждешь, когда кто‑нибудь трубку возьмет…

Палец доктора Добсона скользит вниз по экрану и замирает в центре.

— А двадцать третьего марта прошлого года вы дозвонились, но не пришли и не предупредили.

— Тайвань.

— Прошу прощения?

— Я была на Тайване. Трудно, знаете ли, предупредить, что не придешь на прием, если ты находишься в другом полушарии. К тому же вряд ли дежурная в регистратуре посреди ночи снимет трубку. Разве что из чистого любопытства.

Доктор нервно терзает узел галстука мутно‑песочного цвета.

— Понятно, понятно, — кивает он. Ни черта ему не понятно. — Полагаю, было бы неразумно с моей стороны выписать вам рецепт без результатов анализа, миссис Шетток. Правительство, как вам, должно быть, известно, занимает весьма активную позицию в профилактике заболеваний шейки матки.

— По‑вашему, правительству выгоднее, чтобы у меня появился третий ребенок?

Доктор печально качает головой:

— Не совсем так. Правительство считает необходимым помогать женщинам избегать смертельных заболеваний, которые можно предотвратить с помощью простейшего анализа.

— А мне нужно предотвратить появление третьего ребенка — оно для меня смертельно. (Боже, не верю собственным ушам. Что ты хотела этим сказать, Кейт?)

— Не надо так расстраиваться, миссис Шетток.

— Я не расстроена. (Неужели? Что ж ты так верещишь, Кейт?) Я всего лишь пытаюсь вам объяснить, что я деловая женщина, у которой уже есть двое малышей и которая хотела бы, если не возражаете, на этом пока остановиться. Очень прошу, выпишите пилюли.

Доктор что‑то медленно выводит в своем журнале видавшей виды авторучкой с засохшей чернильной соплей на кончике пера, от которой под каждым словом тянется жирная черта. Затем интересуется невесть какими симптомами.

— Симптомы?.. Но я не больна.

— Спите хорошо? Как у вас со сном?

В первый раз с шести утра, когда появилась Фэй, я нахожу в себе силы изобразить улыбку.

— Как со сном, говорите? Моему сыну одиннадцать месяцев, и у него режутся зубки. Сцена сна не из этого спектакля, вы согласны?

Доктор реагирует на шутку утомленной улыбкой, со скобками морщинок по обе стороны рта. До меня вдруг доходит, что многострадальная маска давно заменила ему лицо. А кто страдает больше, чем врачи? Кто видит столько боли?

— Как бы там ни было, миссис Шетток, я рад вас видеть в любое время, когда вы сочтете необходимым. Повторяю, в любое удобное для вас время. Я позвоню сестре и узнаю, нет ли у нее возможности принять вас прямо сейчас. Вы ведь можете задержаться на десять минут?

Не могу, но задерживаюсь.

От кого: Кейт Редди
Кому: Кэнди Стрэттон
Восхитительное начало дня. Сдавала мазок. Все равно что заниматься сексом с Железным Дровосеком. Неужели трудно изобрести что‑нибудь резиновое для этого чертова анализа? Думаешь, отбою не будет от бедолаг, жаждущих анализа дважды в неделю? Опоздала на шестнадцать минут, а Гай уже тут как тут, торчит за моим столом и сообщает всем подряд, что «Кейт непременно будет, он в этом уверен, только неизвестно — когда именно». Готова была зарычать на манер мамы‑медведицы: «Кто сидел на моем стуле?» Но много чести для этого змееныша. Вдобавок меня шлют в Н‑Й «удовлетворять» клиента. Эбелхаммера еще не видела, но уже ненавижу.

Офис «Эдвин Морган Форстер». 09.06

Влетаю с опозданием. Умираю — так хочу в туалет. Обождет. К среде надо утвердить семь фондовых отчетов, предварительно обговорив их с дюжиной менеджеров. В эту же среду от меня ждут детального анализа японского фиаско. Кроме того, Род Тэск пыхтит мне на ухо, что я обязана спасти свою карьеру, отсосав у Джека Эбелхаммера. Вы догадались — все в ту же среду. Не стану утверждать, что прозвучал именно этот глагол, но Род определенно сказал «на коленках, моя прелесть».

От кого: Кэнди Стрэттон
Кому: Кейт Редди
Моя дорогая Дездемона, берегись интриг Гая‑Яго. Не урони платочек красавица. Он спит и видит себя на твоем месте. PS Трахалась со Страшилой и Трусливым Львом (в эту субб.) а с Железным Дровосеком не доводилось. Эбл‑Молоток звучит многообещающе.

 

От кого: Кейт Редди
Кому: Дебра Ричардсон
Рада слышать, что ты пережила Рождество. Насчет себя не уверена. Жалко колено Феликса и ухо Руби. Не в курсе, не изобрели еще новый термин для праздников с детьми без: а) праздников, б) отдыха, в) удовольствия?
ц.ц.ц.
К.

14.35

Звонок Полы застает меня на полпути в зал заседаний, на встречу Европейской группы. Поле кажется, что она перед Рождеством подхватила от Эмили заразу. Можно ей уйти пораньше? Нет, нельзя. Исключается. Елки‑палки, ты работаешь первый день после двухнедельного перерыва!

— Ну конечно, Пола. Бедняжка, у тебя совершенно больной голос. Иди, лечись.

Набираю рабочий номер мужа. Рич на совещании по разработке какой‑то там Башни Мира для «Британского ядерного топлива». Оставляю сообщение — чтоб летел домой на всех парах и занимал оборону.

20.12

Со скрипом вползаю в дом как раз ко сну Эмили. В прихожей натыкаюсь на Ричарда. Нет, он еще не утряс вопрос с разрешением на парковку. Да, головы у обоих вымыты. Лечу наверх — надо исправляться после утреннего скандала с буквами. Моя девочка, вся такая тепло‑молочная, накручивает прядь моих волос на палец.

— Мам, ты кого из телепузиков больше всего любишь?

— Даже не знаю, солнышко.

— А я — самого толстого!

— Правда?! А что ты сегодня делала в школе?

— Ничего.

— Ну‑у, неужели? Что‑то все‑таки делала, верно? Расскажи маме, Эм.

— Что я вижу — назовешь, если с буквы ты начнешь… «В»!

— Вилка?

— Не‑а.

— Вода?

— Не‑а

— Что же это такое… Дай‑ка подумать… Вампа?

— Да‑а‑а! Какая ты умная, мам!

— Стараюсь, радость моя. Стараюсь.

НЕ ЗАБЫТЬ!!!

Ответить на рождественские открытки. Разобрать елку, разломать и спрятать по частям в мусорных мешках, чтоб не видели мусорщики. (Елки — не наша забота, куколка.) Чек на счет группы «Веселый малыш» (94 фунта в квартал — дешевле записаться в группу подготовки астронавтов). Новое балетное трико для Эмили (голубое, а не розовое!). Найти мануальщика, проверить «тяжелую голову». Позвонить маме. Ответный звонок сестре — срочно, пока она не утвердилась во мнении, что Кейт задрала нос и наплевала на свои корни. Корни… ПАРИКМАХЕР!!! Паспорт?! Боже, не допусти окончания срока паспорта. Узнать у продвинутых друзей, что такое гангста‑рэп. У меня нет продвинутых друзей. Надо завести. Няня на суб. и среды. Оплатить счет за газеты, прочитать номера за прошлую неделю, если Пола разболеется, позвонить в агентство, пусть пришлют замену. Посмотреть шикарный новый фильм с кунг‑фу. «Сидящий тигр»? «Спящий дракон»? Подрезать Бену ногти. Именные бирки, дантист. Позвонить в «Академию фитнеса», найти персонального тренера, который займется истреблением живота, а не совершенствованием души. День рождения Бена — где взять торт «Телепузики»? Паховые мышцы кача‑а‑ать. Вернуть кассету с «Белоснежкой» в видеотеку! Устройство Эмили в школу — ГОРИТ. Быть с Эмили добрее и терпеливее, иначе выращу психопатку. ВЫБРАТЬ НОВУЮ ДОРОЖКУ ДЛЯ ЛЕСТНИЦЫ. Позвонить Джилл Купер‑Кларк. Общественная жизнь: пригласить гостей на субботний обед. Саймона и Кирсти? Элисон и Джона? Планы на каникулы после первой четверти. Как, уже? Уже, дорогая, уже. В воскресенье детская вечеринка на воде, в честь «Джедды» — узнать, кто такой. Или такая? Чаще опорожнять мочевой пузырь. Подготовиться к встрече с Джеком Эбелхаммером.

2. Зубки режутся

Вторник, 04.48

Из комнаты Бена несется вопль. Убойный, смертоносный для перепонок визг. В третий раз за ночь? В четвертый? Опять зубки. А мы уже исчерпали законный лимит «калпола». Меня запросто могут пропесочить в «Новостях мира» в статье под заголовком «За лишний час сна мамаша отравила своего малыша». Верно говорят — разорванный сон. Разбитый. Непоправимо раздолбанный. Ты заползаешь обратно в постель и замираешь, силясь сложить головоломку сна из половины оставшихся кусочков. А может, сам заснет? Господи, пожалуйста, пусть он сам заснет. Время как раз подходящее: на стыке ночи и утра, когда первые проблески света серебрят темноту, чаще всего и заключаются самые отчаянные сделки со Всевышним. Боже, если ты сделаешь так, чтобы он сейчас заснул, я…

И что — я? Стану хорошей мамой, прекращу жаловаться, буду смаковать каждую крупицу сна, которая выпадет на мою долю отныне и до смертного часа.

Нет, сам он не заснет. Пробные крики (Где ты? Ты здесь?) уступили место полногласной арии в манере Паваротти. («Nessun Dorma» означает «Никто не уснет», разве нет?) В книжке советуют не обращать на ребенка внимания — пусть себе плачет. Но Бен книжек не читает. Ему невдомек, что минут через сорок непрерывного крика малыш должен успокоиться. Если верить книге, Бен капризничает, потому что привык к баюканию на ручках; я же думаю, он себе уяснил, что мамочка, вечно отсутствующая днем, по ночам полностью в его распоряжении.

Мозг уже готов подняться, но тело приклеилось к кровати, как нерадивый школьник будним утром. Ричард вытянулся рядом на спине и умиротворенно вздыхает, скрестив на груди руки. Спит как младенец. (Что за идиот придумал это выражение?)

Спотыкаясь на каждой ступеньке, преодолеваю лестницу. С площадки виден ряд домов с жутковатыми незрячими бельмами окон. Ранняя пташка включает свет, и кухня вспыхивает шафраново‑спичечным пламенем. Окна не скрывают достатка домовладельцев: район на северо‑востоке от Сити наводнен моими расторопными коллегами, которые переехали поближе к работе и рьяно проматывают немалые заработки, расчищая викторианские руины. У нас не принято занавешивать окна, мы предпочитаем втридорога отреставрированные ставни, в то время как соседи победнее расслабляются себе за плотными шторами или прикрывают личную жизнь вуалями гардин. Наши предшественники семидесятых годов извели во имя современности все финтифлюшки прошлой эпохи — камины, карнизы, ванны на когтистых лапах. Мы же теперь, во имя современности новейшей, выкладываем состояния за то, чтобы вернуть все на место. (Забавно, не правда ли, что мы тратим значительно больше родителей на переделку и украшение своих домов, в которых бываем все реже, потому что пропадаем на работе, добывая средства на французские хромированные смесители и узорный дубовый паркет. Кажется, родной кров стал для нас сценой, где мы рассчитываем когда‑нибудь блеснуть.)

Наверху Бен с азартом сотрясает прутья кроватки. При виде меня расползается в улыбке и пускает слюну, блестящей струйкой планирующую с подбородка на застежку спального комбинезончика. Я беру его на руки.

— Привет, парень. Ты в курсе, который час, а‑а?

В полном восторге от встречи после долгой разлуки, Бен испытывает новехонький резец на моей шее. Ой‑ой‑ой!

О мальчике я и не мечтала. Решила после рождения Эмили, что способна производить только себе подобных, да и вообще мне хотелось еще одну девочку — такую же хорошенькую, своенравную, затейливую, как часовой механизм. «Мальчишки уже не в моде», — заявила Кэнди ровно год назад в кафе, за ланчем для подруг по работе. Со своим грандиозным животом в кабинку я не влезла, так что официанту пришлось устраивать сильно беременную мадам в дверном проеме, в специально принесенном по такому случаю кресле. Все смеялись. Слегка нервно, правда, но с очевидно победоносным оттенком: так веселились кельты, зная, что власть римлян подходит к концу. А три дня спустя акушерка протянула мне его. Его! Такого крохотного, но уже столкнувшегося с глобальной задачей — стать мужчиной. И я его полюбила. С первого взгляда и навсегда. А он не мог на меня насмотреться, надышаться, насытиться. До сих пор не может. Мама годовалого малыша — это кинозвезда в мире, где критике нет места.

Он вдруг кажется таким тяжелым, мой сын; теплое тельце наливается мальчишеской силой.

Ножки пухлы и упруги, как боксерские перчатки. Я устраиваюсь в синем кресле, прячу его ладошку в своей и начинаю мурлыкать наше любимое:

Рассыпает синий лен, дилли‑дилли,
По лугам свои цветы, дилли‑дилли.
Если буду королем, дилли‑дилли,
Королевой будешь ты, дилли‑дилли.

Век за веком мамы напевают эту песенку своим малышам, не имея ни малейшего представления, о чем речь. Колыбельные сродни материнским заботам: ты что‑то делаешь, часто в темноте, ведомая лишь инстинктом, хотя цель твоих действий поразительно ясна.

Чувствую, как Бен тяжелеет, растекается по мне восковым человечком. Самое главное — точно определить момент, когда дрема переходит в сон. Поднимаюсь. Крадучись семеню к кроватке и опускаю убаюканного малыша, до последней секунды не вынимая из-под него ладони. Есть! Аллилуйя! Надежда, что дело сделано, уже греет душу, когда голубые глаза распахиваются. Нижняя губа дрожит, как у Рика в «Касабланке», когда он увидел свою потерянную Илзу; потом ротик изображает возмущенное «О», а грудь вздымается для очередного вопля.

Не ждите от младенцев продления кредита. Справедливостью маленькие тираны пренебрегают. Вы не получите от них лишний выходной за прошлые объятия, за проведенные с ними в темноте долгие часы. Можете сто раз прибежать на их зов, а на сто первый вас все равно ждет их немилосердный суд за дезертирство.

— Ладно, ладно. Мама здесь. Все в порядке, я рядом.

Мы возвращаемся в синее кресло, я снова держу ладошку Бена в своей, и ритуал убаюкивания повторяется.

05.16

Бен угомонился.

05.36

Эмили просит почитать «Маленькую хозяюшку». Нет!

07.45

Вернулась Пола, ей гораздо лучше, благодарение Всевышнему. Прошу ее заказать торт «Телепузики» к пятнице, ко дню рождения Бена. Ах да, и свечи, конечно. Предупреждаю, чтобы не усердствовала с печеньем — вдруг среди мамаш затешется воинствующая поборница антисахарного образа жизни. (В прошлом году, помнится, Анжела Брант предала анафеме — вы не поверите — изюм.) В ответ Пола требует наличность, которой хватит для организации пикника в Букингемском дворце. Не смею возражать.

08.27

В Броудгейт добираюсь до того измочаленная, что первым делом заказываю в «Старбакс» два двойных эспрессо и глотаю залпом, как водку. Я где-то читала, что страдающие от постоянного недосыпа люди похожи на клиентов гипнотизера: они болтаются где-то между сном и бодрствованием, будто грешники в чистилище, а в их мозгу то и дело проплывают смутные, сюрреалистичные видения. Все равно что застрять навечно в фильме Дэвида Линча. Эта версия, должно быть, объясняет тот факт, что сегодня Род Тэск из привычной австралийской занозы превращается в полного недоумка с немигающим взглядом и оскалом буйнопомешанного. Рухнув за свой стол, цепляю очки, которые держу в ящике специально для случаев, когда надо изобразить активную мозговую деятельность, и приступаю к самому бездумному из насущных дел. И наименее опасному на предмет ошибок. Пока ни продавать, ни покупать не требуется, я в порядке. В электронном ящике — двадцать девять сообщений. Читаю первое и глазам своим не верю.

От кого: Джек Эбелхаммер, «Сэлинджер Фаундейшн»
Кому: Кейт Редди, «ЭМФ»
Катарина, не могу выразить, как я рад, что решил проблему, с которой мы столкнулись во время праздников. Уверен, Вам тоже пришлось нелегко.
Счастлив был узнать великолепные новости о «Токи Раббер» и патенте на нервущиеся презервативы. Ошеломляющий рост акций! Восхищен Вашей выдержкой. Жду встречи в четверг. Не согласитесь отметить успех лобстерами? По соседству открылся роскошный ресторан.
Успехов, Джек.

 

От кого: Кэнди Стрэттон
Кому: Кейт Редди
Как насчет слинять в «Корни и Бэрроу» на пару бутылочек, загреметь в участок за наруш‑е общ‑го порядка и т.о. прогулять совещ‑е, чтоб ему?
Выглядишь хреново.
ц.
К.

 

От кого: Кейт Редди
Кому: Джек Эбелхаммер
Я и без бутылки куда хошь загремлю. Хочу в постель на неделю.
Люблю, целую.
Кейт.

 

От кого: Кейт Редди
Кому: Кэнди Стрэттон
СРОЧНО!!! Ты получила?

 

От кого: Кэнди Стрэттон
Кому: Кейт Редди
Что получила?

 

От кого: Кейт Редди
Кому: Кэнди Стрэттон
Сообщение. Про бутылку и постель. Получила?
СКОРЕЕ ЖЕ!

 

От кого: Кэнди Стрэттон
Кому: Кейт Редди
Извини, котик. Кому‑то другому повезло.

 

От кого: Кейт Редди
Кому: Кэнди Стрэттон
Точнее — нью‑йоркскому клиенту. Я покойница.
Цветы просьба не присылать.

 

От кого: Кэнди Стрэттон
Кому: Кейт Редди
Ну ни хрена себе. Сию секунду шли другое: Глубокоуважаемый сэр, мой злобный, развратный двойник, нагло именующий себя Кейт Редди, только что отправил Вам оскорбительное сообщение. Очень прошу уничтожить. И выбрось из головы куколка. Эбелхаммер — американец так? А для янки если помнишь у нас нет чувства юмора.

15.23

Руководители групп стекаются на совещание в кабинет Рода Тэска. Мои веки то и дело никнут, как у куклы. Единственное, что удерживает от сна, — мысль о предстоящем иске от Джека Эбелхаммера: он наверняка подаст на меня в суд за сексуальную агрессию. «Непристойное предложение» — пунктик всех янки. Ответа от Эбелхаммера до сих пор нет. Надежда, что американец отнесет мое сообщение на счет прелестной британской экстравагантности, тает со скоростью зимнего дня. Я настолько погружена в свой кошмар, что приближение Селии Хармсуорт застает меня врасплох. Выстрелив костлявым пальцем, глава отдела трудресурсов попадает точнехонько в то место, где Бен испробовал мою шею на новый зуб. Когда это было? Сегодня утром? Быть того не может! Клянусь, тыщу лет назад.

— Катарина, у вас тут что‑то?..

— Где? Ах, это. Мальчик укусил.

Парочка готовых к совещанию юнцов захлебываются своим «перье». Селия жалует меня стылой ухмылкой из арсенала злой колдуньи, что отравила яблоком Белоснежку. Пардон, дамы и господа, я на минутку. Мчусь в туалет; Кэнди за мной. Свет в дамской комнате паршивый, но зловещий след вампира в зеркале виден отчетливо. Хватаюсь за тональный крем. Без толку. Пускаю в ход пудру. Черт! На бледной шее укус пламенеет как кратер Этны на снимке с высоты птичьего полета.

Кэнди щедро мазюкает пунцовое пятно маскирующим карандашом «Туше Экле».

— Классный засос. Тормоз Ричард постарался?! Не хило, куколка!

— Сынуля постарался. А мой дорогой супруг дрых без задних ног. Чуть не лягнула его, чтоб очухался, ей‑богу.

Коллеги мужеского полу в кабинете Тэска занимаются любимейшим из занятий: проводят совещание. Если это совещание пойдет гладко и если продлится достаточно долго, то в качестве награды можно будет посовещаться и завтра. А если очень повезет, то совещание под номером один не даст результатов, и этот прискорбный факт можно будет обсудить на совещаниях под номерами два, три и четыре.

В начале своего стажерства я искренне верила, что совещания проводятся ради принятия мудрых и важных решений. Через несколько недель стало ясно: это всего лишь подиум для демонстрации себя, любимых. Эдакий цивилизованный эквивалент обезьяньих посиделок из телепрограмм о дикой природе. Наблюдая за маневрами мужиков на совещаниях, я иной раз готова поклясться, что слышу вкрадчивый шепоток Дэвида Аттенборо[15], комментирующий сцены воинственного битья в грудь и вычесывания блох: «А здесь, дорогие телезрители, в самом сердце городских джунглей, мы наблюдаем, как Чарли Бейнз, юный самец из отдела по работе со Штатами, приближается к Роду Тэску, уже немолодому, закаленному в боях лидеру группы. Обратите внимание на подобострастную позу Чарли, свидетельствующую о том, что он одновременно побаивается вожака и ищет его одобрения…»

Большинству работающих со мной женщин эти политические игры не по нутру. По вполне понятным причинам из совместной встряски членов над писсуарами мы исключены, а ублажание обтерханного трутня за стойкой бара как-то не прельщает. Да и сил нет, если честно. Мы как были в школе послушными, прилежными девочками, так и остались; и мы по-прежнему верим, что если не будем пропускать уроки и каждый день делать домашние задания, то а) добродетель будет вознаграждена, б) к семи вернемся домой. Ни то ни другое не выходит.

Мобильник в кармане моего пиджака легкой дрожью сообщает, что пришло сообщение. Жму «прочитать». CMC от Кэнди.

В. Сколько надо мужчин чтб вкрутить лампочку?
О. Один. Приставит лмпчку к патрону и будет ждать, пока мир начнет крутиться вокруг.

Я хрюкаю, захлебываясь смешком, чем вызываю враждебные взгляды всех присутствующих, кроме Кэнди — та якобы строчит предложения Чарли Бейнза по «организационному усовершенствованию», что бы это ни означало.

Месячным отчетам конца не видно. Я опять слабею в неравной борьбе со сном, когда вдруг замечаю, что Род еще не сменил рождественскую заставку на мониторе своего компьютера — медленно уплывающего в белую муть снеговика. Представляю, как здорово было бы утонуть в сугробе, раствориться в ледяном небытие. На память приходит капитан Оутс: «Я выйду прогуляться. Возможно, задержусь».

— Ты только что вернулась, Кейт! — рявкает Род, метя в меня, будто в мишень для дартс, роскошной авторучкой.

Соображаю, что к чему: должно быть, ляпнула вслух то, о чем думала, как городская полоумная, что бродит по улицам в мешке из-под картошки, извергая потоки образов своего безумного внутреннего мира.

— Прошу прощения, Род, это слова капитана Оутса.

Весь народ, как по команде, таращит на меня глаза. На дальнем конце стола, в тесном соседстве с Родом — чтобы лизнуть сподручнее, — мой помощник Гай втягивает в себя душок публичного унижения, как породистая борзая — запах дичи.

— Помнишь капитана Оутса, Род? Член экспедиции Скотта, — подсказываю я шефу. — Тот самый, что покинул палатку и ушел на верную смерть.

— Чертов англичашка! — фыркает австралиец Род. — Бессмысленное самопожертвование — это в их духе. И как это у вас называется, Кейт? Честь?

Теперь уже все затаили дыхание. Выкручусь или нет? Ну же! Кейт вызывает мозг. Кейт вызывает мозг. Прием!

— Если рассуждать здраво, Род, эта экспедиция — очень неплохой образец менеджмента. Что, если применить его к худшему из наших фондов — тому, что истощает ресурсы фирмы, а? Почему бы аутсайдеру не прогуляться по вечной мерзлоте?

Возможность сокращения расходов рождает поросячий огонек алчности в глазах Рода.

— Хм. Недурственно, Кейт, очень недурственно. Пораскинь мозгами, Гай.

Концерт окончен. С крючка соскочила.

19.23

Дома застаю Полу в черной меланхолии. Дурное настроение у нянек сгущается с быстротой тумана в открытом море, но туман не столь опасен. Понимаю, что дело совсем дрянь, поскольку Пола занята уборкой кухни. Сейчас мне больше всего на свете хочется завалиться на диван с бокалом вина и попытаться узнать кого‑нибудь из «Жителей Ист‑Энда», которых я не смотрела с июня — времени прошло достаточно для упадка целых династий. Отдых побоку. Вместо желанной встречи с диваном приходится осторожненько кружить по лабиринтам дневных событий. Возношу хвалу Поле за приготовленный для Эмили школьный ланч, обещаю завтра же заняться именными бирками, одновременно успокаивая, что и без них сойдет (как бы не так), после чего уже внаглую подлизываюсь вопросом о звезде из мыльной оперы, которая недавно родила и чей облик растиражирован на семи страницах обожаемого Полой «Хелло!».

Две беременности подпортили мою память, но только не на имена наследников знаменитостей — этих я помню наизусть. Способность ответить без запинки, как зовут отпрысков Деми Мур и Брюса Уиллиса (Румер, Скаут, Теллала) или Пирса Бросна‑на (Дилан — тезка первенца Зеты Джонс и Майкла Дугласа, а также второго сына Памелы Андерсон) с профессиональной точки зрения почти бесполезна, зато для наведения мостов с нянькой бесценна.

— Похоже, имя Дилан входит в моду, — замечает Пола.

— Да, но не забывай о малышке Вуди Аллена и Миа Фэрроу. Ее назвали Дилан, а закончилось тем, что она сменила имя.

Пола кивает:

— Другого они, кажется, тоже назвали как-то по-дурацки.

— Сумка!

— Ага, точно.

Я вторю смеху Полы: мало что так сближает нас, простых смертных, как причуды звезд. Тучи, похоже, рассеиваются… но тут я по дури искушаю судьбу вопросом о торте для дня рождения Бена.

— Я. Не. Могу. Помнить. Обо ВСЕМ. — И Пола удаляется, шурша невидимой шелковой мантией.

Входная дверь еще прощально сотрясается, когда я обнаруживаю причину ненастья. «Ивнинг стэндард» напечатала статью о баснословных заработках лондонских нянек и их умопомрачительных привилегиях — суперсовременных авто, частном медобслуживании, членстве в фитнес‑клубах, хозяйских вертолетах и хозяйских лошадях по первому требованию.

Лошади? Мы позволили Поле пользоваться моей машиной, я сама пересела на автобус, — и этого, выходит, недостаточно? Даже если и так, я отказываюсь поддаваться шантажу. Прибавки не будет. Наш лимит на няньку исчерпан.

20.17

Сообщаю Ричарду, что Поле придется повысить жалованье. И по возможности оплатить уроки верховой езды. Ричард затевает жуткий скандал — дескать, с учетом оплаченных нами налогов и страховки, Пола получает больше, чем он.

— И кто в этом виноват? — интересуюсь я.

— И что означает этот вопрос?

— Ничего.

— Знаю я твои «ничего», Кейт.

За ужином втихаря дуемся, старательно отодвинувшись друг от друга. Ричард сварил спагетти и смешал два салата — из авокадо и помидоров. С опаской заводим беседу о детях: у Бена великолепный аппетит, Эмили в последнее время не оторвать от «Мэри Поппинс». В тот самый момент, когда я, кажется, опять начинаю его любить, Ричард вскользь замечает, наворачивая спагетти на вилку, что сегодня кормил детей запеканкой собственного приготовления. Это уж слишком. Я восхищена и пристыжена одновременно.

— Откуда у тебя время на запеканки?! Неужто и посуду вымыл? А дальше что? Цветы будешь в горшках разводить? Свободное время нашлось — занялся бы чем‑нибудь действительно нужным, черт возьми. Хотя бы разрешением на парковку для начала!

— Разрешение на парковку уже в машине. Мадам сможет лично в этом убедиться, если выкроит минутку в своем чрезвычайно напряженном графике.

— Ах‑ах‑ах! Какой из нас идеальный супруг!

Металлические ножки стула скрежещут по кафельному полу, Рич вскакивает.

— Все, Кейт, я умываю руки. Ты сама просишь помочь — и сама же меня презираешь за помощь.

Я не нахожу слов для ответа. Реплика жестока, но возразить нечего. В любимой шутке женщин — «нам нужна жена, чтобы было кому о нас заботиться» — нет и тени шутки, одна голая правда. Нам и впрямь нужна жена. Но не рассчитывайте на нашу благодарность мужчине, взявшему на себя роль домохозяйки.

— Кейт, нам нужно поговорить.

— Потом. Я хочу в ванну.

Запас ароматических масел так и не пополнен. На дне сушилки завалялся старый пакет соли для ванн с ароматом лаванды и обещанием на этикетке «успокоить и зарядить энергией». Бухаю в ванну весь пакет и добавляю детскую пену «Пират Пит», мгновенно окрасившую воду в школьно‑форменную синеву.

Забираюсь в кипяток синей лагуны, ложусь на спину со своим любимейшим, а если начистоту, то и единственным в последние годы чтивом. «Недвижимость Британии» Джеймсона, красочная глянцевая брошюра со снимками выставленных на продажу домов и поместий, увлекает почище любого романа. При желании можно обменять наш Хэкни‑Хип на… скажем, реконструированную мельницу в Сотсуолдсе или игрушечный замок в Пиблсшире. (Пиблсшир — это где? Судя по названию, от столицы далековато.) Фотографии великолепны, но меня лично завораживают детальные описания под ними. Восемнадцатая страница предлагает домик в Беркшире с библиотекой во флигеле с бочоночным потолком плюс сад из зрелых фруктовых деревьев. Бочоночный потолок я себе представляю с трудом, но хочу его, хочу, хочу. А зрелые фруктовые деревья? Мечта! Представляю себя фланирующей из библиотеки, которая благоухает свежесрезанными цветами в высоких напольных вазах, на кухню, где на стенах деревенские шкафчики, а в них — ультрасовременная техника. Стоя у древней газовой печки (я на ней не готовлю, боже упаси, для этого есть плита фирмы «Нефф»), я аккуратно надписываю этикетки на банках с домашним джемом из яблок, собранных со зрелых фруктовых деревьев в наших обширных садах. Дети мои играют себе идиллически в обитом изысканным гобеленом эркере.

«Порнушка для Кейт» — так Ричард обзывает опус Джеймсона, обнаруживая книжицу под кроватью с моей стороны, куда я ее стыдливо прячу. В чем‑то он, пожалуй, прав. Аппетитные картинки, услада для моих глаз, позволяют побыть хозяином чужой жизни, отодвинув в сторону хлопоты и проблемы этой самой жизни. Чем сильнее достает меня быт в моем собственном доме, тем сильнее снедает тоска по чужой недвижимости.

Кстати, о Риче. И о стычке на тему запеканки. Некрасиво повела себя, Кейт. Доброта Ричарда, его здравомыслие неизменно превращают меня в сумасбродную дуру. Почему? По мнению Рича, я вконец избаловала Полу. Он считает, что я позволяю ей такое, что ни один аккуратный и щедрый работодатель не должен позволять своей прислуге. Для Ричарда наша Пола — в меру разумная провинциальная барышня двадцати пяти лет, которая прекрасно относится к детям, но из нас при этом выжимает все денежные соки. Он убежден, что она специально уродует его носки, поскольку их стирка не входит в ее обязанности. В нашем доме Пола захватила слишком много власти, уверен Рич. И он прав. Но вот в чем беда: отношение к нашим малышам не волнует его так, как меня. Мужская забота о детях ограничивается бумажником, для женщин же это вопрос естества. Телефоны могут стать беспроводными, матери — никогда.

Глядя на Полу, я вижу человека, который проводит с моими сыном и дочкой все те часы, что меня нет рядом. Я должна знать наверняка, что этот человек любит моих детей, лелеет их и ни в коем случае не пропустит первые симптомы менингита. После нее в доме бардак? Она не прикоснется к посудомоечной машине, потому что там осталась посуда от завтрака взрослых? После похода в супермаркет отдает лишь треть сдачи и «теряет» чеки? Ну что ж… Я не стану поднимать шум.

Говорят, поведение с прислугой — слабое место всех бизнес‑дам моего поколения. Не согласна. Проблема в другом: бизнес‑дамы моего поколения и есть прислуга. Униженно благодарные за любую помощь по дому, за которую платим из собственного кармана, мы сами же норовим переделать и всю основную работу.

Вернувшись в «ЭМФ» после рождения дочери, я устроила Эмили в ясли «Детский уголок» в десяти минутах ходьбы от нашего дома — понравилась заведующая, бодрая, жизнерадостная шотландка. Со временем, однако, до меня начали доходить изъяны. В крохотной спальне для самых маленьких развернуться было негде среди двенадцати кроваток. При знакомстве с яслями я себя убедила, что так даже уютнее, но с каждым следующим утром комнатенка все больше и больше смахивала в моих глазах на слегка модернизированный румынский сиротский приют. Не удержавшись, я спросила у Мойры, как могут малыши спать, если за стенкой стоит гвалт старших детей. Та, пожав плечами, бросила: «Рано или поздно все привыкают». Ну и наконец, штрафы. Забираешь ребенка из «Детского уголка» позже половины седьмого — будь любезна доплачивать: десять фунтов за первые десять минут опоздания, пятьдесят — за все остальные. Я опаздывала ежедневно и ежедневно давала кросс от метро до яслей. Пока домчишь до финиша, стыдом, как желчью, изойдешь.

В окружении тридцати детей Эмили, понятно, хватала любую заразу. Наш первый насморк длился с октября по март, бедный носик не просыхал. А ясли, обеспечив ребенка инфекцией, строго следили за тем, чтобы больной оставался дома. За те же немалые деньги в месяц. Помню, как часами висела на рабочем телефоне, обзванивая агентства, но делая вид, будто веду переговоры с клиентом. И о том, как слезно умоляла друзей о помощи, я тоже не забыла.

Терпеть не могу одалживаться. Однажды пришлось оставить влажную от жара Эмили у приятельницы моей шапочной знакомой по группе «Мать и дитя». Вечером тетенька доложила, что Эмили плакала без остановки, весь день напролет, за исключением одного часа, когда смотрела «Спящую красавицу». В тот день моя дочь составила свое первое предложение: «Хочу домой». Но меня не было рядом, чтобы разделить с ней успех, и меня не было рядом, чтобы исполнить ее просьбу.

Да, Пола, возможно, и не идеал. А в чем он, этот идеал? В том, чтобы мамочка сидела дома и стелила свою жизнь под растущие ножки? Можете вы на это пойти? Могу я на это пойти? Плохо вы меня знаете, если думаете, что могу.

Я вылезаю из ванны, смазываю увлажняющим кремом ярко‑розовые пятна на ладонях, коленях и за ушами, заворачиваюсь в махровый халат и иду в кабинет — проверить электронную почту.

От кого: Джек Эбелхаммер
Кому: Кейт Редди
Катарина, не помню, чтобы упоминал спиртное, но насчет загреметь Вы здорово придумали. С постелью на неделю могут возникнуть проблемы: без пересмотра рабочего графика не выйдет. Меняю на ресторан морепродуктов.

С любовью, Джек.

С любовью? Джек? Один из крупнейших клиентов фирмы? Силы небесные, Кейт! Видишь, что ты натворила?

НЕ ЗАБЫТЬ!!!

Постричь Бену ногти, ответные рождественские письма? Плюс письменная взбучка местным властям за разгильдяйствоот елки избавиться невозможно. Прилюдно, на глазах у Рода, растоптать Гаяпусть знаem свое место, змееныш. Научиться отправлять электронку по‑человечески. День рождения Бена: разыскать торт «Телепузики». Балетное трико (розовое, а не голубое!). Подарок: танцующий Тинки‑Винки или развивающая игра? Эмили: обувь, школа, научить читать. Позвонить маме, позвонить Джилл Купер‑Кларк, сдохнуть, но позвонить сестре — с чего это Джулия на меня взъелась? Весь Лондон уже посмотрел новый фильм! «Волшебный тигр»? «Пыхтящий дракон»? Когда каникулы и куда девать детей? Пригласить друзей на обед в воскресенье. Купить кедровые орешки и базилик, самой приготовить запеканку. Рекламные проспекты на лето. Игрушка для Иисуса. Ковер на лестницу? Лампочки, клубни тюльпанов, гигиеническая помада.

3. Первая встреча с Джеком

07.03

Сижу с дорожной сумкой в ванной — прячусь от Бена. Он совсем рядом, завтракает на кухне под руководством Ричарда. Умираю от желания попрощаться, но сама себя уговариваю, что это нечестно — поцацкаться несколько минут и бросить безутешного ребенка. (Специалисты говорят, что «стресс разлуки» проходит у детей к двум годам. Матерей, к сожалению, возраст не ограничивает.) Уж лучше ему меня сегодня не видеть. Пока сижу, скрючившись, на корзине для белья, есть время осмотреться и заметить гирлянды серой пыли, украсившие окно наподобие занавесок в логове ведьмы. (У нашей приходящей уборщицы, Хуаниты, хроническое головокружение, а потому она, естественно, чистит‑драит не выше уровня талии.) А мозаичную русалку над раковиной рабочий не закончил, поскольку мы отказались накинуть сверх договоренности, так что морская дева у нас грудастая, но бесхвостая.

Из-за закрытой двери несется сдавленный гул и звонкий, захлебывающийся детский смешок. Должно быть, Рич с каждой ложкой изображает самолет, чтобы заставить Бена открыть рот. Гудок снаружи возвещает прибытие «Пегаса».

Выскальзывая, будто воришка, из собственного дома, я нарываюсь на негодующее «ай‑ай‑ай». Из припаркованного на другой стороне улицы «вольво» на меня таращится Анжела Брант, крестная мать местной мамафии. Анжела геройски уродлива: физиономия — форменный фасад «форда», булькастые фары‑гляделки, треугольный череп. На часах семь протекало — что она тут делает? Не иначе как отвезла свою Дейвину на урок предрассветного японского. Дай Анжеле тридцать секунд, и она выстрелит вопросом о школе для Эмили.

— Привет, Кейт, давно не виделись. Ты уже определилась со школой для Эмили?

Пять секунд! Анжела бьет собственный рекорд по учебной паранойе. Ляпнуть, что подумываем о районной госшколе? Если повезет — хлопнется с обширным инфарктом.

— Школа святого Стефана все еще на повестке, Анжела.

— Да ты что? — Прожекторы чудом не вылетают из гнезд. — В одиннадцать ее ни в одно приличное учреждение не возьмут! Ты их годовой отчет читала?

— Нет, я…

— А тебе известно, что за восемнадцать месяцев учащиеся госшкол отстают в знаниях от сверстников из частных на два целых четыре десятых года, а в девять лет этот показатель увеличивается до трех целых двух десятых?

— Ох, ничего себе! Жуть какая. Вообще‑то мы с Ричардом выбрали Пайпер‑Плейс, но туда, говорят, не пролезешь. Если честно, мне просто хочется, чтобы Эмили была счастлива.

При слове «счастлива» Анжела вскидывается, как лошадь от треска гремучей змеи.

— В Пайпер‑Плейс к шестому классу у всех поголовно анорексия, — бодро сообщает она, — зато там дают грандиозное, всестороннее образование.

Здорово. Моя дочь станет лучшей в мире всесторонне образованной анорексичкой. Принятая в Оксфорд с весом в тридцать с небольшим кило, она поднимется с больничной койки и, превозмогая слабость, заткнет всех сокурсников за пояс в экономике, философии и политике. Лет шесть поработает, родит ребенка, бросит работу от нехватки сил и будет просиживать каждое утро в фешенебельной кафешке, за обезжиренными тостами обсуждая условия приема в Сент‑Полз‑скул с Дейвиной Брант, домохозяйкой, бегло болтающей на японском. Мама родная, с ума они, что ли, посходили, эти бабы?

— Извини, Анжела, мне пора. На самолет опоздаю.

Пока я сражаюсь с дверцей «Пегаса», пытаясь вдохнуть жизнь в ее подагрические петли, Анжела успевает сделать контрольный выстрел:

— Послушай, Кейт, если ты это серьезно — насчет Пайпер‑Плейс, то я могу дать тебе телефон психолога. К нему все обращаются. Он подтянет Эмили, правильные ответы для собеседования подскажет, объяснит, какую картинку нарисовать.

Благодарно втягиваю сладкий, густо настоянный на марихуане воздух внутри салона. Аромат свободы, он возвращает меня в давние, додетские времена, когда безответственность была чуть ли не обязанностью.

— А какая картинка годится для собеседования, Анжела?

Мамафиози Брант смеется:

— С фантазией, Кейт. Но не слишком!

Боже, до чего я сама себе противна после этого общения. Кожей чувствую, как материнские амбиции Анжелы вирусом вползают в меня, чтобы творить свое черное дело. Поначалу ты еще борешься, еще веришь чутью, которое подсказывает, что кормежка силком полезна гусятам, а твое дитя прекрасно обойдется без пичканья знаниями. Но однажды твоя иммунная система дает сбой и… бац! Анжела тут как тут, со всем статистическим арсеналом и номером телефона психолога наизготове. И знаете, в чем вся трагедия? В конце концов я, наверное, все‑таки устрою Эмили в среднюю школу жертв анорексии: страх перед тем, что сотворит с моей девочкой безумный образовательный забег, уступает только страху стать помехой на ее пути. А кросс с каждым годом начинается все раньше. Не поверите, но у нас в районе есть детский садик, где целая стена увешана импрессионистами. Волей‑неволей признав, что любовь за деньги не купишь, матери утешились мыслью, что за деньги можно сотворить собственного Моне.

Похоже, единственное, на что сегодня способны затурканные работающие матери, — это определять дочерей в академии стресса. Стресс. Прогресс. Рифмуется.

09.38

— У леди какие‑то проблемы?

— Что?

Уинстон смотрит на меня в зеркало. Темно‑карие, в черноту, глаза искрятся весельем.

— А! У Анжелы? Ну, не знаю. Хандра заела, дети — единственная радость в жизни — достали, орального секса недополучила. Все как обычно.

Смех Уинстона, глубокий и хриплый, заполняет салон, эхом отдается у меня в солнечном сплетении и почему-то успокаивает. На секунду.

Пробки по дороге в аэропорт обеспечивают мне массу времени на предвкушение грядущей пытки — знакомства с Эбелхаммером. Вчера вечером, обговаривая со мной эту встречу, Род Тэск заметил:

— Джек, похоже, горит желанием познакомиться с тобой, Кейт.

— Должно быть, переживает по поводу снижения Гринспаном ставки на полпроцента, — на ходу нашлась я. Не скажешь ведь шефу, что послала клиенту письмо с обещанием всяческих безобразий и недели в постели, не говоря уж о поцелуях.

Что это у меня с головой? Чешусь не переставая. Перед сном вымыла волосы новым шампунем; должно быть, аллергия. Или подцепила с сиденья «Пегаса» какую‑нибудь низшую форму жизни: этот допотопный экипаж может быть рассадником всякой бесхребетной болотной нечисти.

Хотя… музыка здесь определенно из мира высокоорганизованных существ. Громкоголосье труб и рваный лязг ударных напомнили мне «Рапсодию в стиле блюз».

— Это Гершвин?

— Равель.

Таксист — любитель Равеля?

Мы проезжаем пылесосную фабрику, когда мажор сменяется медленной частью. Ничего более грустного не могу припомнить. Через несколько минут едва слышным дыханием вступает флейта, и я, закрыв глаза, вижу парящую над океаном чайку.

Офис «Сэлинджер Фаундейшн» в Нью‑Йорке. 15.00 по Восточному побережью

Офис Эбелхаммера, великого и ужасного, расположен в двух шагах от Уолл‑стрит‑центра. Появляюсь там с дурной от перелета головой, в сопровождении своего заместителя Гая, который, в отличие от меня, выглядит как огурчик.

Для первой аудиенции у Эбелхаммера я выбрала в меру обескураживающий наряд: цвет древесного угля, строгие линии, длина ниже колена; туфли а‑ля сицилианская вдова; взгляд Марии фон Трапп[16] — до того, как она покромсала гардины в спальне.

Моя решимость придерживаться в беседе точки замерзания как-то враз улетучивается при виде Джека Эбелхаммера. Вместо ожидаемого седовласого патриция порог кабинета переступает рослый атлет примерно моего возраста, с грацией тигра и знаменитой улыбкой Джорджа Клуни, той самой тягучей улыбкой, что зажигает глаза прежде, чем достигнет уголков рта. Черт. Черт.

— Ну наконец! Кейт Редди, — произносит великий и ужасный. — Искренне рад облечь в живую форму все те цифры, что вы мне шлете.

Ха. А что? Разве не я снабжаю «Сэлинджер» всей фондовой информацией последние шесть месяцев?

Все идет тип‑топ, пока не подает голос одна из младших консультантов Джека. Двойник агента Скалли, рыжая мымра хмуро подталкивает очки в проволочной оправе к переносице:

— Хотелось бы узнать, почему вы делаете такие ставки на Японию, если ваши же прогнозы по отдаче столь пессимистичны?

— Отличный вопрос. Полагаю, Гай с ним справится.

Любезно перебросив обузу на плечи заместителя, сажусь в ближайшее кресло. Посмотрим, как наш змееныш выползет из этой ловушки. Пока он изворачивается, незаметно проверяю мобильник.

Сообщение для Кейт Редди от Полы Поттс. Эм услали из школы, у ней ВОШИ. личить всю симью и вас! Удачи. Пола.

Глазам не верю. Это что ж выходит? Выходит, я импортировала через Атлантику паразитов, как колорадского жука? Извинившись, мчусь в туалет и в гнилостно‑зеленоватом свете пытаюсь углядеть вшей. Как они выглядят? У самых корней кишат гниды, хотя больше похоже на перхоть. Трясу головой, лихорадочно выдирая волосы расческой.

Отказаться от давно запланированного ужина с клиентом? Немыслимо. Профилактика чумы в качестве предлога, боюсь, не годится.

Ресторан морепродуктов «Броуди». 19.30

Копируя королеву Марию, за ужином сижу будто палку проглотила и как можно дальше от стола. Перед моим мысленным взором снуют деловитые серые твари, нацелившиеся в Эбелхаммеров суп из моллюсков.

— Можно подвезти тебя до гостиницы, Кейт? — спрашивает Джек.

— М‑м… Спасибо. Только по дороге заскочим в аптеку — нужно кое‑что купить.

Он выжидающе вскидывает брови.

— Шампунь. Хочу голову вымыть.

— Прямо сейчас?

— Точно. Смыть с себя, так сказать, Лондон.

Молодец! С фантазией, но не слишком.

Основания не заводить роман с Эбелхаммером:

1. Последний раз брила ноги перед Хэллоуином.

2. Вши не пощадят даже шикарный гарвардский «ежик».

3. Шашни с клиентомнепрофессионально.

4. Муж есть.

Я с очередностью не напортачила, нет?

4. День рождения

Пятница, 06.02

Сегодня у моего сына первый день рождения, а я торчу в небе над Хитроу. Посадка сильно задерживается: плохая видимость, посадочные полосы перегружены. Вот уже пятьдесят три минуты, как мы пытаемся приземлиться, и процесс начинает действовать мне на нервы. Чувствую, как ноги — для удобства без туфель — по собственной воле дергаются, будто в их силах помочь самолету удержаться в воздухе. Страшно представить, сколько таких же здоровенных штуковин свистит сейчас мимо нас в тумане.

Динамики оживают голосом пилота. Оптимистичный типчик, явно из тех, что с первой минуты «тыкают» тебе и бодренько хлопают по плечу: «Зови меня просто Пит». Сердце ухает в желудок. Ну не желаю я, чтобы пилот звался Питом. В минуты вроде этой мне требуется крутой парень по имени Роджер Картер, подполковник авиации, участник воздушных боев в небе над Лондоном, закадычный приятель Реймонда Бакстера из «Завтрашнего мира». Супермен, одним словом. Чтоб одной рукой нас посадил, если припрет. Понимаете, мне нужно быть живой. У меня дети.

Пилот сообщает, что в связи с нехваткой топлива нас посадят в Стэнстеде. Причин для беспокойства нет. Само собой, ни малейших. У Бена сегодня день рождения! Я должна приземлиться целехонькой, чтобы забрать из кондитерской заказанный торт «Телепузики». И еще чтобы успеть нарядить своего сына для его первого праздника в вишневые вельветовые брючки и кремовую рубашечку, прежде чем Пола напялит на него «Бурю в пустыне» — безобразие цвета хаки, к которому она неровно дышит. Моя смерть в ближайшее время даже не обсуждается. Во‑первых, Ричард нипочем не коснется с Эмили темы месячных; это он поручит матери, а Барбара после кратенькой лекции о «личной гигиене» подсунет Эм прокладку — и успокоится. Секс в изложении свекрови будет проходить под термином «эта сфера». «В этой сфере между мной и Доналдом секретов нет». (Среди прочих сфер обслуживания «эта сфера», полагаю, занимает место между химчисткой и доставкой продуктов на дом.) Нет, нет и еще раз нет. Я должна жить. Я — мать. Прежде о смерти как‑то не думалось, но с рождением детей я повсюду вижу старуху с косой и прыгаю все выше и выше, чтобы не подставиться под ее беспощадный серп.

— У вас все в порядке, мадам? — В скудном свете — более темного салона я не видела — лицо стюардессы маячит передо мной почтовым ящиком с овалом пунцовой помады вокруг белоснежной улыбки.

Ответ адресую зубам:

— Видите ли, сегодня моему сыну исполняется годик, и мне мечталось попасть домой к завтраку.

— Мы делаем все возможное, уверяю вас. Воды не желаете?

— С виски. Благодарю.

Аэропорт Стэнстед. 08.58

Дозаправленный самолет прочно застрял на взлетной полосе. Понтий Пилот сообщает, что его вины в задержке нет, нам необходимо вернуться в Хитроу. Фантастика. Пока набираем высоту, две мини‑бутылочки из-под виски съезжают с моего подноса, метя на колени соседки напротив. Та наделяет меня томной улыбкой, поправляет бледно‑салатовую кашемировую шаль, щелкает замком дорожной сумки от Гуччи. Достает флакончик, наносит по капельке лавандового масла на каждое запястье и мочки ушей, после чего задумчиво прикладывается к бутылке с минералкой «Эвиан». Наконец откидывает элегантную, без намека на вшей, голову на дымчато‑серую кашемировую подушку. Эх, наклониться бы, похлопать по руке и попробовать сторговаться — не продаст ли свою жизнь?

Убедившись, что богиня заснула, втихую заглядываю в собственную сумку. Содержимое: запасные плавки Эмили (для бассейна); «скорая помощь»: два пакетика «калпола»; грязная мерная ложечка с липким ободком; частый гребень для вычесывания паразитов, приобретенный по необходимости в Нью‑Йорке; одинокий всклокоченный «тампакс»; преотвратного вида бурый Покемон, завалявшийся от похода в Макдоналдс; оранжевый фломастер без колпачка; книжка‑раскраска «Щенок Перси»; пачка бумажных платков, насквозь прокрашенная фломастером; пакет «Хрустиков» с тошнотворным запашком (абсолютно несъедобны, но осталось всего три); пробник туалетной воды «Коко Шанель» со сломанной пшикалкой;

«Маленькая хозяюшка», которую Эмили сунула мне в дорогу.

Между кошельком и пачкой давно высохших гигиенических салфеток обнаруживается визитка Джека Эбелхаммера с домашним телефоном и корявой строчкой на обороте: «В любое время!»

Смотрю на его почерк с ощущением жара и колотья в паху: давно забытым ощущением юности, когда секс был ребусом настолько, насколько и наслаждением. За ужином мы с Джеком говорили обо всем на свете — о музыке и фильмах, Томе Хэнксе (второй Джимми Стюарт?), поэзии Эмили Дикинсон, «Аполлоне‑13», наркотиках, джазмене Арте Тэйтуме, о загадке шарма Алана Гринспана, об акциях, которые я намерена приобрести для «Сэлинджер». Только о детях речь как‑то не зашла. Почему ты даже не заикнулась о своих детях, Кейт?

14.07

Из Хитроу несусь прямиком в офис — явить свой лик начальству. Нагромождением книг и журналов создаю видимость интенсивной деятельности, после чего набираю со своего мобильника свой же стационарный рабочий номер и жду, пока от трезвона все вокруг не взбесятся. Потом снимаю трубку, веду сама с собой недолгую, но оживленную беседу на тему свеженьких и крайне лакомых акций. Информирую Гая, что дело не терпит отлагательства — нужно кое‑что проверить по горячим следам. Ловлю такси, прошу довезти до Хайбери‑Корнер и подождать у кондитерской, пока я заскочу за «Телепузиками». Телепузик По слегка чванлив, а телепузик Ля‑Ля скорее горчичная, чем желтая, но в общем и целом торт неплох. Через десять минут сворачиваем на нашу улицу, и я вижу привязанный к двери синий шарик. Бен, ковыляя по коридору, поднимает глаза, узнает меня, издает восторженный вопль и заливается слезами. Падаю на колени, подхватываю, тискаю в объятиях.

Год назад, пяти минут от роду, мой мальчик был совсем голеньким. Сегодня стараниями Полы он облачен в костюм с эмблемой «Арсенала» спереди и нашивкой «Адамс» на спине. Я страшно расстроена, но вида не подаю. Напротив, как только Пола появляется из кухни, тихо‑мирно вручаю Бену пакет сока. Ждать недолго — Бен вмиг переворачивает коробку, благополучно заливая всю грудь густо‑фиолетовым черносмородиновым соком.

— Ой‑ой‑ой! — восклицаю я громко. — Такой нарядный футбольный костюмчик — и весь в соке. Давай‑ка переоденемся.

Есть!

16.00

Рождение Бена празднуют в основном няни — приятельницы Полы со своими подопечными, большинство которых я никогда не видела. Вот она, неизвестная мне часть его жизни. Когда эти девушки окликают Бена и он улыбается в ответ, у меня в груди давит от… чего? Сказала бы — от угрызений совести, да только с какой стати?

В гостиной стайка неработающих мамочек живо обсуждают плюсы и минусы районного детского сада. Они словно и не замечают своих чад, с завидной легкостью управляя ребенком, как умело сработанным воздушным змеем. Ну а я и мне подобные родительницы второго сорта не спускаем глаз со своих горластых отпрысков.

Мы настолько разные, мамы неработающие и «совместительницы», что зачастую не понимаем друг друга. Мне кажется, что первые поглядывают на вторых с завистью и страхом, считая, что совмещение сошло нам с рук; в наших ответных взглядах читаются зависть и страх, потому что мыто точно знаем, что не сошло. И тем и другим, чтобы оставаться на плаву, нужно уговорить себя, что альтернатива гораздо хуже. Бизнес‑леди думает: «Я состоялась как личность, значит, и мать из меня лучше». Временами даже сама в это верит. А мама‑домохозяйка убеждена, что приносит большую пользу детям; по крайней мере, есть чем душу успокоить, когда чадо опрокидывает чашку сока на ее последнюю чистую футболку.

И все‑таки отдохновение я нахожу — на кухне, среди жалких остатков своей первой группы «Мать и дитя». Неужели мы уже пять лет вместе? Верится с трудом. Джудит, пухленькая брюнетка у микроволновки, прежде занималась патентами. После родов пару лет поработала, но в один прекрасный день обнаружила на заднем сиденье семейного «пежо» собачью шерсть. Невелика беда, конечно, но собаки‑то в семье не было. Джудит честно пыталась убедить себя, что проблема выеденного яйца не стоит, пока однажды грызущее чувство тревоги не сдернуло ее с рабочего места. От порога своего дома она проследила няньку до квартиры на Холлоуэй‑роуд, затем толкнула незапертую дверь и обнаружила своего Джошуа в углу у камина под надзором громадной овчарки, а няньку Тару — в соседней комнате, под ухажером, отмеченным татуировкой на голой заднице.

Мы все в голос убеждали Джудит, что ей просто катастрофически не повезло: попалась одна‑единственная паршивая овца в здоровом стаде нянек.

— Ага! А если он что‑то увидел, Кейт? — рыдала в трубку Джудит.

— Успокойся, Джуди, ничего Джош не видел. Ему и трех‑то еще нет. А дети, как известно, осознают себя только после пяти.

Но для Джудит с няньками было покончено. Мы знали, что мысль о чудовищных клыках, щелкающих так близко от личика ее малыша, не давала ей покоя ни днем ни ночью. И сочувствовали, потому что и сами страдали, обнаруживая новую шишку или ссадину у своего чада. Дети не вырастают без мелких неприятностей, но если бы они происходили на наших глазах, было бы не так больно. Каждая мать лелеет тайную веру в то, что уж она‑то успела бы. Накрыла бы ладонью угол стола прежде, чем на него наткнется любимый лобик, или бросилась бы на тротуар прежде, чем он расквасит крохотную коленку. АВАКС, система дальнего обнаружения и предупреждения, — так это, кажется, называется у летчиков? Природа обеспечила мам системой АВАКС, и все матери мира убеждены, что в интуиции и скорости превзойдут самого лучшего отца, самую лучшую няньку.

Джудит не стала возражать, когда ее муж Найджел заявил, что заработал себе горный отдых на лыжах безумным напрягом в банке, пока сама Джудит отдыхала в свое удовольствие дома, с тремя детьми младше четырех (близнецы появились вскоре после увольнения няньки). Та Джудит, которую я знала, нашла бы, куда послать благоверного, но той Джудит давно нет.

Остальные из нашей компании какое‑то время еще цеплялись за веру в то, что получали образование ради чего‑то большего, чем разогрев детских смесей до комнатной температуры. Но и мы начали сдаваться, одна за другой. Хотя лично я против этого глагола. «Сдаваться» значит отказаться от борьбы, капитулировать, а бой у нас шел честный, и не без потерь. Разве мои подруги, став мамами, отказались от работы? Нет, это работа отказалась от них. Карен — ту, что орудует ложкой, впихивая яблочное желе в ротик Эллы, — быстренько оттерли на обочину бухгалтерской фирмы, предварительно дав ясно понять (кивками и подмигиваниями), что после рождения Льюиса из списка достойных партнеров она выбыла. Карен решила, что сможет справляться с работой за четыре дня в неделю, причем один из них проводить дома. Шеф, на ее беду, подтвердил, что наверняка сможет. На беду — потому что тут же добавил, что пример Карен «создаст ненужный прецедент».

Мне казалось, что первые недели будут самыми сложными, вот что забавно. Думала, если выдержу — дальше все пойдет как по маслу. Не тут-то было: с каждым днем все тяжелее. По крайней мере, младенец шести месяцев от роду не заявит прямо, что ему нужна ты и только ты.

Через каких‑нибудь пять с половиной лет после рождения первенцев из нашей девятки работающих мамаш осталось трое. Кэролайн — художник‑дизайнер, трудится дома, стараясь укладываться в школьные часы Макса. Сегодня ее с нами нет: доводит до ума брошюру для Ай‑би‑эм. Элис — хорошенькая брюнетка в кожаной жилетке, с тугим пучком на затылке, что толчется у раковины, — после родов вернулась на место режиссера документальных фильмов и продолжала получать премии за обнажение вопиющей коррупции в верхах и вопиющей нищеты в низах. Всякий раз, задержавшись на студии, Элис приносила спящего Натаниэля к себе в постель. А когда и где еще она могла побыть с сыном? Это ненадолго, твердила Элис, только пока Нат совсем кроха. Но сынуля не уразумел, что срок аренды райских кущ истек: вскоре его родители жались по бокам кровати, поперек которой раскидывался Нат. Якоба, своего второго, Элис тоже стала брать к себе в постель, и ее половина отчалила с проклятиями в адрес деловых баб с их невыносимыми постельными привычками.

Я приглядываюсь к Элис: худа и прозрачна, как наркоманка со стажем. Издали она все так же юна, как в день нашего знакомства, однако вблизи видно, что материнство лишило ее красок. Мальчишки будто и впрямь выжали из нее все соки. Элис может отхватить все премии мира, но ночью сыновья требуют от нее куда больше, чем днем — режиссерский талант. Где ж ей найти время на поиски мужчины, даже если предположить, что он существует в природе, этот человек, готовый растить чужих строптивых отпрысков? Прочитав мои мысли, Элис с вымученной улыбкой признается:

— Теперь я живу только ради мальчиков, Кейт. Я опускаю ладонь на золотистую головку моего сына, стряхиваю крошку вафли в шоколаде, прилипшую к мочке его уха. Время гимна именинника. Пола достает из кармана зажигалку (господи, уж не закурила ли?). Я несу торт к столу. У Бена глаза влажны от восхищения, мои — от затаенной грусти: придется ли еще когда‑нибудь отмечать первую годовщину моего ребенка?

— Боже, Кейт! К чему столько хлопот?! — восклицает Элис, кивая на «Телепузиков».

— Плохая мать, — отзываюсь беззвучно.

Элис смеется.

— Аналогично, — шепчет она мне через стол .

5. Нужен или не нужен?

Как начались наши отношения с Джеком? Трудно сказать. Мне никто не требовался на стороне. Я не была счастлива, но и несчастлива тоже, жила себе в сереньком, относительно безопасном мирке, так же, думаю, как и большинство из нас. Когда в больницу привозят тяжело раненного, врачи производят «сортировку», то есть определяют, что нужно сделать в первую очередь. Услышав как-то этот термин в сериале «Скорая помощь» (в период общенациональных переживаний за любовь Дага и сестры Хэтуэй), я подумала, что он как нельзя лучше применим к моей жизни. Я ежедневно решала вопрос, кто в данный момент больше нуждается в моем внимании: дети, муж или работа. Заметили, что моей персоны в списке нет? Вовсе не потому, что я такая уж альтруистка. До идеала мне далеко. Эгоизм просто-напросто не вписывался за недостатком времени. По выходным, возвращаясь домой из супермаркета, я заглядывала в запотевшие окна кафе, видела то влюбленную пару с чашечками кофе в ладонях, то одинокого джентльмена с газетой и мечтала сделать то же самое: нырнуть в этот тихий уют и сидеть, сидеть, сидеть. Исключалось. Вне офиса я должна была быть мамой, выпрыгнув из роли мамы, должна была соответствовать на фирме. Время лично для себя я будто бы воровала украдкой. Ни одному мужчине подобные страдания неведомы, и что с того? Лишнее подтверждение нашей непохожести: женщинам достается львиная доля чувства вины. Одним словом, меньше всего на свете мне был нужен еще один объект любви.

И вдруг эти электронные письма.

С того нашего ужина в Нью‑Йорке Джек слал мне электронные письма регулярно, поначалу каждый день, потом ежечасно. Бывало, мы перебрасывались письмами в течение нескольких секунд, и переписка начинала смахивать на теннисный матч, где классная подача одного партнера неизбежно вызывала вдохновенный пас другого. Я на первых порах реагировала с прохладцей, но Джек был так задорен и настойчив, что природный дух соперничества взял верх, и, сама не заметив как, я уже прыгала из угла в угол корта, отбивая подачи. Итак, повторюсь, я не нуждалась в Джеке. Понятия не имею, как ему удалось слепить внутри меня потребность точно по своему образу и подобию. Потребность, удовлетворить которую мог только Джек Эбелхаммер, и никто иной. Знает ли бредущая по пустыне женщина, насколько велика ее жажда, пока не поднесет к губам бутылку с водой? Кажется, никогда ничего в жизни я не ждала с таким нетерпением, как появления в электронной почте имени Джека Эбелхаммера.

От кого: Джек Эбелхаммер
Кому: Кейт Редди, «ЭМФ»
Индекс NASDAQ трясет, как Перл Харбор. Потери внушительны. Клиент нуждается в профессиональном совете британского эксперта по фондам: застрелиться сейчас или сперва пообедать? Джек.

 

От кого: Кейт Редди
Кому: Джек Эбелхаммер
Будьте уверены, британский эксперт по фондам о вас не забывает. Ждем заявления о процентных ставках Его Светлости Гринспана. Профессиональный совет: не стреляйся. Исцеление грядет, и оно неизбежно. Частный совет: пережди обвал под столом. Вылезай, проверь, что уцелело. Закажи в клубе сэндвич с индейкой. Потом стреляйся.
ц.ц.ц.
Катарина.

 

От кого: Джек Эбелхаммер
Кому: Кейт Редди
Между прочим, жена Алана Гринспана сказала, что не уловила, как он сделал ей предложение. Речи этого парня туманны, как берега Альбиона.
Эй, а тебе спать не пора? У вас там за полночь, верно?

 

От кого: Кейт Редди
Кому: Джек Эбелхаммер
Люблю ночь. Днем времени не хватает, к чему убивать его в постели?
ц.ц.ц.
Кейт.

 

От кого: Джек Эбелхаммер
Кому: Кейт Редди
Постель не обязательно пустая трата времени. Кто‑то где‑то, помнится, мечтал, чтобы ночь длилась семь лет. У Шекспира?

 

От кого: Кейт Редди
Кому: Джек Эбелхаммер
Ночь длиной в семь лет — это по мне. В самый раз, чтобы ликвидировать недосып. Нет, не у Шекспира. По‑моему, у Марло. Повезло Шекспиру: все хорошие стихи приписывают ему. Наш Шекспир — Билл Гейтс эмоционального софта.
Но ты‑то откуда знаешь Марло? «Уолл‑стрит джорнал» предсказал повышение спроса на литературу Возрождения?

 

От кого: Джек Эбелхаммер
Кому: Кейт Редди
Обижаете, миледи, обижаете. Не судите джентльмена по портфолио. Когда‑то и он был бедным, бьющимся за место под солнцем английским студентом с любовью к первым изданиям. Пришлось искать пути финансирования этой слабости. Одни покупают яхты, я — первое издание «Улисса». А чем ты оправдаешься?

 

От кого: Кейт Редди
Кому: Джек Эбелхаммер
Была когда‑то бедной, бьющейся за место под солнцем английской студенткой. Нищета, когда не наводит скуку, наводит жуткий страх. Я не хотела всю жизнь трястись от страха. Масса британцев скажут тебе, что деньги не имеют значения; зовется эта масса средним классом. Страсть к первым изданиям? Какое мальчишество. Позвольте совет, достопочтенный сэр: деньги нужно тратить на что‑то воистину важное. Например, на ОБУВЬ.
ц.ц.ц.ц.ц.
К.

 

От кого: Джек Эбелхаммер
Кому: Кейт Редди
Ты обратила внимание, что послала мне ровным счетом 147 поцелуев, а я тебе ни одного?

 

От кого: Кейт Редди
Кому: Джек Эбелхаммер
Эта мысль приходила мне в голову.

 

От кого: Джек Эбелхаммер
Кому: Кейт Редди
цццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццц
цццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццц
ццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццццц
цццццццццццццццццццццццццццццццц

 

07.01

Недавно Бен сделал великое открытие. Лежа на пеленальном столике, он цветет триумфальной улыбкой первооткрывателя пульта управления Солнечной системой. Крохотные пальчики цепко обвились вокруг живого джойстика, а по пухлым щечкам покатились горестные слезы, когда я конфискую новую игрушку, упаковав ее в памперс и спешно прижав липучки по бокам.

— Нет, моя умница. Играть мы сейчас не будем, а пойдем кушать. Нас ждет кашка.

Как приличной матери положено относиться к сексуальности годовалого сына? Лично я, во-первых, в восторге от того, что мужская гордость работает. Во-вторых, не перестаю изумляться тому, что в своем абсолютно женском теле сумела вырастить это чудо, сейчас смахивающее на гусеничку, но все равно чудо, способное дарить наслаждение. Но я еще и немножко стесняюсь этого очевидного свидетельства мужской сущности — со всем, что она подразумевает (внедорожники, футбол, женщины). Настанет время, когда в жизни Бена появятся другие женщины, и холодок в желудке уже подсказывает, как нелегко мне тогда придется.

Спустившись на первый этаж, прокладываю путь по дебрям мусора на кухонном полу. У мусорного ведра возвышается холмик изюминок. С самого Рождества? Быть того не может. Надо сказать Поле, чтоб запретила детям разбрасывать изюм. (Хуаните указывать на непорядок бесполезно: у нее проблемы с суставами, приседать вредно.) Ричарда нахожу в благоговейном ступоре перед телевизором. Утренняя небритость придает ему диковато‑неотесанный облик. С недавнего времени я подозреваю его в тайной страсти к телеведущей детского канала. Как ее там — Хлоя? Зоя? На резонный вопрос, с какой стати врубать телевизор в такую рань, Рич раздраженно цедит: «Оч‑чень познавательно». Не мешай, дескать, женщина. Ясненько. Скандал с запеканкой еще не забыт.

Волей‑неволей отмечаю, что наряд Хлои‑Зои скорее подходит для провинциального девичника, нежели для детского шоу морозным февральским утром. Юная леди облачена в тугую апельсиновую безрукавку с блестящей аппликацией «НРАВИТСЯ?» на компактных, но игривых полушариях. С каких это пор в ведущие детских шоу берут откровенных лолиток?

— Ричард!

— Да?

— Бен все время с собой забавляется. Ему же всего годик. Не рановато? По-твоему, это нормально?

Рич и бровью не ведет в мою сторону.

— Лучшего развлечения для мужчины пока не придумано. Везет парню, впереди целая жизнь на удовольствие. Бесплатное к тому же. — Склонив голову набок, он отвечает бурундучьей ухмылке Хлои‑Зои такой же гримасой.

Оборачиваюсь на вопль экстаза за спиной. Бен дополз до холодильника, открыл нараспашку и теперь опустошает бутылку сока в мои туфли. Сок черной смородины брызжет во все стороны. Ныряю в кухню, пытаясь остановить сокотечение по примеру умелой сестры Хэтуэй из телевизора. Нужны бумажные полотенца! Полотенец нет. Бен плещется в фиолетово‑глюкозной луже и верещит, когда я, подцепив его за воротник пижамы, сую под кран.

Интересуюсь у мужа, почему нет бумажных полотенец, при том, что я трижды — трижды! — подчеркнула их в списке необходимых покупок еще в пятницу. Выясняется, что Рич не нашел требуемую марку полотенец, а спросить у продавца постеснялся.

— Ничего не понимаю.

— Видишь ли, Кэти, некоторые слова мужчина произнести просто не в силах, и среди них — название твоих полотенец.

— Ты не можешь сказать «бумажные полотенца „Пушистый котенок“»?!

— Вслух? Ни за что!

— Черт возьми, почему?

— Не знаю. Зато точно знаю, что скорее проглочу этого самого котенка. Да мне даже слышать эти слова…

Ричард театрально содрогается и переключается на Хлою‑Зою, с немым призывом к сочувствию заглядывая в шоколадно‑пуговичные глаза нимфетки.

— Да, но теперь мы остались без бумажных полотенец, а на кухне, если ты не заметил, всемирный потоп!

— Вижу, но что я мог поделать? Я же не знал, сгодится «Трехслойная впитывающая мягкость» вместо твоих «котят» или нет. — Он издает лосиный рев. — Ну не могу я, Кейт! И не проси.

— Любопытно бы узнать — на будущее, — какие еще слова мужчина не в силах выговорить?

Порядок не запомнила, но список таков: «Туалетный утенок», «Лесная свежесть», пряный аромат, рыбное филе, половник, «Уош энд Гоу», депи‑лятор, заварной крем, прокладки.

08.01

Надо бежать. Сегодня важнейшая презентация. Что называется, пан или пропал: шанс поразить боссов профессионализмом, небывалым знанием рынков и т.д. Стираю черносмородиновую лакировку с туфель, оставляю Поле записку с просьбой купить бумажные полотенца и — РАДИ БОГА — отдать «Белоснежку» в видеотеку. Боюсь, прокат этой кассеты обошелся нам дороже, чем Уолту Диснею — съемки мультика. Хватаю сумку, шлю воздушный поцелуй смородиновому Бену, который кидается ко мне, как Дэниэл Дэй‑Льюис в сцене прощания с Мадлен Стоу в «Последнем из могикан».

— Мам, «кретинный двигатель» — что такое? — На пути к двери возникает Эмили.

— Не знаю, радость моя. Удачного тебе дня. Пока.

15.26

Презентация в полном разгаре. Идет на ура. Директор‑распорядитель, сэр Эласдэр Кобболд, только что высоко оценил мое понимание проблем европейской интеграции. Лондон, будто сложенная из кубиков «Лего» деревенька, раскинулся под окнами конференц‑зала «ЭМФ» на семнадцатом этаже, и на один головокружительный миг я чувствую себя владелицей всех тех миллионов, о которых идет речь в моем обзоре.

Заключительную часть прерывает чей‑то кашель. Селия Хармсуорт маячит у двери, проделывая фокус, который неизменно помогает изображающим скромность особам попадать в центр внимания.

— Прошу прощения, Робин, — с жеманной улыбочкой выдыхает она. — У охраны в вестибюле возникли проблемы с каким‑то пьянчужкой…

Робин Купер‑Кларк вскидывает бровь:

— А мы при чем, Селия?

— Дело в том, что он назвался отцом Кейт.

6. Знакомьтесь: мой папа

Характер наших с папулей встреч за двадцать лет не сильно изменился. Месяцами от него ни слуху ни духу, если не считать отчетов моей сестры о родительских скандальных дебошах и недомоганиях, которые, по идее, приказали долго жить вместе с лордом Нельсоном: столбняк, цинга и тому подобная экзотика. Но в один прекрасный день, когда я и ждать‑то перестаю, а ноющая боль в сердце стихает, на горизонте возникает папа и пускается в разглагольствования о нашем родстве душ, которого нет и в помине. Отец всегда путал сентиментальность с близостью. Для него я по-прежнему его маленькая девочка, хотя когда я в самом деле была маленькой девочкой, отцовские претензии ко мне требовали поистине женской силы. Теперь, когда я выросла, он ждет от «малышки» детского послушания и страшно злится, получая отпор. Бывает, он приходит навеселе — по нему не определишь, — но денег он просит всегда. Всегда.

На фоне хромированно‑белого вестибюля Джозеф Алоиз Редди выглядит неандертальцем. Взгляды деловой публики, при костюмах и кейсах, прикованы к нему. Он не вызвал бы большего шока, если б вдруг публично испортил воздух. В пальто на рыбьем меху из лавки старьевщика, с нечесаными седыми космами, Джо похож на гончара, решившего всучить свои горшки экипажу космического корабля из «Звездного пути». Попытки двух охранников с крякающими рациями выпроводить его за дверь успеха не имеют — угнездившись на металлической скамье, с полиэтиленовым пакетом в ногах, папуля держится с хмельным достоинством и упорно не желает покидать стены «Эдвин Морган Форстер». Завидев меня, расцепляет горделиво сложенные на груди руки и победоносно тычет пальцем:

— Вот она, моя Кэти! Ну?! Что я говорил?

— Спасибо, Джералд, — скороговоркой благодарю я охранника. — Папа сегодня не в форме. Я им займусь. — И тащу Джо на выход, глядя прямо перед собой, чтобы избежать жалостных взглядов — вечного проклятия семьи Редди.

Оказавшись за пределами «ЭМФ», предлагаю отцу посетить кофейню на Чипсайд, подальше от орбиты вращения коллег, но он тянет меня в соседний «Кингз Армз». В древнем пабе, куда еще Диккенс захаживал, пол посыпан опилками, а у школьного возраста официантки с ослепительно белой кожей язык украшен стразами. Садимся за угловой столик, под портретом краснощекого графа; отец — с двойным виски и пакетиком арахиса, я — с бокалом горького тоника. Мама всегда пила «Биттер лемон»: поначалу просто безалкогольный напиток, позже он превратился в состояние души.

— Ну и как там крошка Эмма? — Отец дышит на меня убийственной смесью ароматов: «Джонни Уокер» и вареные яйца, если не ошибаюсь.

— Эмили.

— Ага, Эмили. Должно, семь стукнуло?

— Шесть. Будет. В июне будет шесть, папа.

Он кивает, довольный. В самом деле, шесть, семь — невелика разница.

— Ну а парнишка? Джулия говорит, весь в меня. О господи. Ни один, даже самый дрянной или вовсе отсутствующий родитель не прочь поймать кайф от своего следа в генетическом фонде человечества. Я сверлю злобным взглядом пузырящуюся воду в бокале. Сама мысль о том, что какая‑то залетная спираль ДНК с автографом Джо Редди раскручивается в моем мальчике…

— Бен похож на меня, папа.

— Во! И я ж о том. Мы с тобой, рыбка, завсегда были одно. На лицо не подкачали, счет уважаем, маленько норовисты, э‑э‑э? — Он ополовинивает виски и набивает рот арахисом. Перебор во всем. В этом мы точно похожи. — Чё ж не спросишь папочку про жизню? Во‑она куда к дочурке‑то притопал.

Акцент уроженца северных графств так очевиден — хоть ножом режь, но слышится в нем и примесь напевных ноток Корка, откуда родом его мать. Неужели и я когда-то говорила так же? Если верить Ричарду, в первые дни знакомства он меня с трудом понимал, но я довольно быстро сменила северный выговор на столичный и накрепко запомнила, что вместо слова «зад» лондонцу следует говорить «попа» или «пониже спины». Детям своим я тоже говорю «попа», всякий раз спотыкаясь на этом гладком, жеманном словце, будто и у меня, как у нашей официантки, пирсинг во рту.

Папа желает облегчить себе задачу, ради которой он ко мне «притопал», да только я не желаю ему помогать. До сих пор помню, как он, слюнявя пальцы, пересчитывал десятки, что я выделила ему со своей первой зарплаты. И это родной отец. Нет уж, хочет денег — пусть сам попросит.

— Повторить? — Официантка конфискует пустые бокалы.

— Нет.

— Ага ж, мне то же самое, и себе плесни, куколка.

Девчонка вспыхивает и на глазах подтягивается — эффект от улыбки папули я наблюдала не раз. Он был когда‑то красив, мой отец. Не просто хорош, а именно красив, и потому гниение, а не расцвет стало его уделом. «Тайрон Пауэр»[17], — любовно поглядывая на него, бормотала бабушка, и я, по молодости лет не знавшая старых голливудских звезд, думала, что это не имя, а тот заряд, который получали люди в присутствии Джо Редди. Заряд неуправляемый, но и неотразимый. Я разглядываю отца, пытаясь увидеть то же, что и все остальные: опухшее лицо, нос и щеки в красных прожилках, все еще длинные ресницы, обрамляющие, если верить маме, когда‑то самые синие глаза на свете: омуты цвета ультрамарина, куда и канули обаяние его и ум. «Дамский угодник» — так отозвался о нем мой первый приятель. Папаша твой — находка для баб, Кэш. Видела бы ты его в субботу с красоткой Кристиной. Боже, как я краснела при каждом упоминании о похождениях отца.

— Ну‑ка, поглядим, чего моя дочурка на это скажет. — Пошарив под столом, Джо вытаскивает из пакета черный пластиковый файл, откуда на свет божий являются несколько прилично измусоленных листов миллиметровки. На одном из них изображено нечто мордастое, пухлое, с разбросанными прямоугольными крыльями. Хорошо, что коровы не летают? Переворачиваю рисунок вверх ногами — ясности не добавилось.

— Что это?

— Первый в мире биологически разлагаемый подгузник.

— Ты ничего не смыслишь в подгузниках.

— Теперь смыслю, рыбка.

Без отступления не обойтись. Поясняю: в сфере изобретательства у моего отца немалый опыт. На свете немного найдется вещей, которые бы он не изобрел лично, этот величайший из непризнанных гениев. Мы с Джулией были еще совсем маленькими, когда он сварганил лунные камни — ноздреватые комья смолы, на рынке в Честерфильде шедшие как сувениры с «Аполлона‑11». Только представьте себе, мэм, — вы держите в руках тот самый камень, который привез с Луны Нелл Армстронг! Улетали эти комья, надо отдать папе должное, в два счета. Позже, когда лунные страсти поутихли, инопланетные папулины творения украшали ванные, избавив многих дам от мозолей, нажитых в цехах и мастерских.

Затем появился пугач для котов, любителей таскать в дом мышей и прочую гадость. Идея сама по себе была неплоха, вот только коты гибли от удушья в тисках пружинного механизма. Бывало, папуля и чужие изобретения повторял, как в случае со специальной повязкой на глаза для безмятежного сна пассажиров во время полета, которую он придумал, ни разу в жизни не ступив на борт самолета.

— Джо, — осторожно намекнула мама, — по-моему, такие штуки в самолетах выдают…

Но подобные мелочи Джо не трогали. Не хватало еще, чтобы бабьи придирки задушили новаторскую мысль. В нашем доме отец был метлой, а мама — щеточкой для пыли и мелкого сора.

Пока я проглядываю бизнес‑план производства биологически разлагающихся подгузников Редди, автор радостно сообщает:

— Люди интересуются! Дерек Маршалл из Торговой палаты говорит, в жизни ничего подобного не видел. Только с деньжатами напряг, рыбка, но это уж твоя забота. Как там… приисковый капитал?

— Рисковый капитал.

— Он самый.

Папуля добавляет, что на сей раз речь не идет о крупных суммах — так, о сущей ерунде.

— Сколько?

— Дак… чтоб дело запустить.

— Сколько?

— Десять штук плюс на проект, потом на упаковку. К примеру сказать, тринадцать. С половинкой. Ты ж понимаешь, рыбка, я б не просил, если б не поиздержался малость.

Не знаю, изменилась ли я в лице, но думаю, что не без того, поскольку папуля заерзал в кресле, что у любого другого означало бы неловкость. На секунду мне кажется, что до него дошло, как мне осточертели эти его прожекты… но тут папа подается ко мне через стол и опускает свою ладонь на мою:

— Рыбка, если с наличными туго, я ж и чеком могу.

Оставляю отца на станции Мургейт. Отсюда по Северной линии он доберется до Кингз‑Кросс, где сядет на электричку. Даю денег на проезд — сумма шальная, в Бостон слетать, оказывается, дешевле, чем съездить в Донкастер, — и добавляю на такси от вокзала до дома. Папуля темнит насчет того, где живет (читай: с кем живет), но обещает ехать прямиком по этому неведомому мне адресу. Попрощавшись, торможу за турникетом, у фотобудки. У меня на глазах отец заводит разговор с уличным музыкантом, жестом небрежного великодушия мечет одну из моих десяток парнишке в открытый футляр от гитары, после чего снимает пальто, аккуратно кладет его на спящую собаку гитариста и… ой‑ой‑ой… петь собрался.

Разлилася реченька, не переплывешь.
Крылья унесли бы, да где ж их возьмешь.
Дали б мне лодчонку, дали два весла,
А грести любимая мне бы помогла.

Хит Джозефа Редди. Вкупе с «Там, в долине Сэлли» эта баллада стала обязательной частью его репертуара. Отличный тенор привлекает внимание; конторский люд, бегущий к эскалатору, изумленно оглядывается. Да уж, любовная тоска — папулин конек. Дама в верблюжьем пальто, пригнувшись, бросает монетки в футляр, и мой отец галантно приподнимает несуществующую шляпу.

В ушах у меня пронзительное сопрано матери выводит знакомую унылую фразу:

— Он мизинцем поманит — и ты его!

— Неправда!

— Правда. Всегда так было. Вот и отправляйся к отцу, если он такой распрекрасный.

— Мам, я не хочу к нему.

— Папина дочка. С рождения!

Вновь окунувшись в уличный гам, покупаю «Стэндард», чтобы чем‑то занять руки, и держу курс на «ЭМФ».

Любовь ребенка к родителю практически неразрушима, но за многие годы беспрерывно падающие капли разочарования могут ее подточить. Первое чувство, которое я испытала к отцу, было гордостью, парящей, головокружительной благодарностью за то, что он мой. Самый красивый из всех пап, он был к тому же и самым умным — запросто считал в уме и мог на память пересказать футбольную турнирную таблицу. «Шеффилд уэн‑зди», «Пэтрик фистл», «Гамильтон академиклз»[18] у него от зубов отскакивали. По субботам он брал нас с Джулией на скачки, и мы буквально висли на ногах у своего героя. Помню, я чувствовала себя совсем маленькой в дебрях брюк и фетровой влаге от пропитанных дождем шляп. Годы спустя, уже студенткой университета, я заглядывала в окна гостиных домов попроще, смотрела на добропорядочных отцов семейств с чайниками или чашками в руках и тосковала по отцовским объятиям.

Зимой то ли семьдесят пятого, то ли семьдесят шестого года папуля повез нас кататься на санках в Скалистый Край. У других ребят сани были магазинные: высокие, с сиденьями из деревянных реечек, они казались нам экипажами Снежной королевы. Наши санки лежали прямо на снегу: сколотив их из распиленных вдоль бревен, папуля прибил снизу жестяные «полозья», отодрав кромки от дверцы брошенной кем‑то машины.

— Ну‑ка, испробуйте! — предложил он, удовлетворенно потирая руки.

Первая попытка провалилась: Джулия не успела сесть в санки, они съехали с горы сами, а отец обозвал ее малюткой. Настал мой черед. Полная решимости доказать, что наши санки, которые папа сам сделал, ничем не хуже магазинных, я буквально влипла в половинки бревен. Но где‑то на середине горы санки напоролись на кочку, вильнули и полетели к обрыву, огороженному невысоким забором из колючей проволоки. Полозья оказались первоклассными: торможение было нереально. Мой экипаж нырнул под загородку, передняя его половина повисла над обрывом, а я очутилась в капкане металлических шипов.

Папа так тяжело дышал, когда домчался до меня, что я испугалась — вдруг умрет? Но папа, прижав ногой сетку, освободил из плена колючек мою куртку, руки, волосы. А потом схватил меня на руки, санки рванули вперед, и прошло несколько секунд, прежде чем мы услышали, как они грохнулись на дорогу внизу. Раньше мне казалось, что этот день врезался в память оттого, что отец спас мне жизнь. Теперь я думаю иначе — просто то был единственный раз, когда он хоть что‑то сделал, чтобы меня защитить.

И все же отец был моей первой любовью, и я принимала его сторону, даже когда ореховые глаза мамы вваливались, окруженные темными кругами, когда она ложилась спать в гнусных нейлоновых сорочках и хохотала без причины. Однажды в супермаркете дядька толкнул пирамиду из банок концентрированного молока, бело‑голубые баночки покатились во все стороны, а мама захихикала. Она смеялась и смеялась, пока кассирша Линда не влила в нее стакан воды. Но дочери не желают замечать даже очевидные знаки несчастья матери, ведь это означало бы, что отец далек от идеала.

Мне давным‑давно стало ясно, что Джозеф Редди — неподходящий предмет для обожания, но детская любовь неистребима. Какие еще доказательства тебе нужны, Кейт? Помнишь, как он принес домой постельное белье, на котором кувыркался с новой подружкой, — чтобы мама постирала? А как притащил тебя, моргающую спросонья, в прихожую, чтобы ты подтвердила копу, что Джо Редди был дома целый день такого‑то числа такого‑то месяца. И ты поклялась, что помнишь эту дату.

— У нашей Кэти память — дай боже каждому, — заявил отец полисмену. — Правду я говорю, рыбка? Ну? И где наша улыбочка?

Мой отец — образец человека, которого судьба может подарить девочке, и если этот образец разлетается в клочья… что ж делать?

Открыв двери «Эдвин Морган Форстер», я радуюсь прохладе просторного холла, белизне мрамора под ногами, гостеприимству лифта, послушно принявшего меня в свои зеркальные объятия. Я старательно отвожу взгляд от отразившейся в зеркалах женщины: не хочу, чтобы она меня такой видела. К выходу на тринадцатом этаже готовлю оправдательную речь, но Робин Купер‑Кларк встречает меня своей:

— Великолепная презентация, Кейт. — Смущаясь, он кладет мне руку на плечо. — Высший класс. Осталась парочка вопросов, но они подождут. Спешить некуда. Надеюсь, семейные проблемы разрешились?

Трудно представить, что скажет глава отдела инвестиций, узнай он правду. Мы подружились с семейством Купер‑Кларк после корпоративной фазаньей охоты, где Джилл выказала ужас, родственный моему. Несколько раз они приглашали нас с Ричардом к себе в Сассекс, но я никогда не рассказывала об отце: мне нужно уважение Робина, а не жалость.

— Да, все в порядке.

— Отлично. До встречи.

Экран монитора сообщает, что за три часа моего отсутствия Доу упал на сто, доллар на процент. Есть чем заняться. Привычно, но с величайшей тщательностью я провожу вычисления, необходимые для поддержания моих фондов на плаву.

Одно я знаю наверняка: ни за что не вернусь в прошлое, к отцовским финансовым аферам, его исчезновениям, к томительным ожиданиям во мраке прихожей.

7. За покупками

У послеполетной хвори свой микроклимат: сумрачный, липкий, сингапурский. Ступив на землю Бостона после трансатлантического прыжка, я плетусь под ледяным февральским дождем как тропическая сомнамбула. На Лонг‑Экр невзначай становлюсь поперек дороги посыльного. Взгляд из‑под форменной фуражки обжигает ненавистью:

— Куда прешь, корова?! Зенки повылазили?

У меня четырнадцать свободных минут до нашей с Родом встречи с консультантами в Ковент‑Гарден, сразу за рыночной площадью. В самый раз, чтобы заскочить на обувную распродажу.

Походы по магазинам ради удовольствия остались в прошлом. Бездумное разглядывание витрин, безобидный флирт с синелью, шелком или роскошной альпакой — не для меня. Теперь я налетаю на магазины как голодная саранча, сметая с прилавков и совершенно необходимые вещи, и абсолютно бесполезные, зато заслуженные тяжким трудом.

Первым делом хватаю карамельного цвета туфли на «гвоздиках» — ногам Гая не поздоровится — и мягчайшие замшевые полусапожки. После секундного колебания добавляю и черные шлепки с таким количеством пупырышек на подошвах, будто эту модель создавали для чтения по системе Брайля пятками. Забавно, что две купленные разом пары кажутся бессовестным мотовством, но возьми три — и, считай, обулась даром.

У противоположной стены шикарная брюнетка, типичный пример триумфа диет над земным притяжением, вся в серебристом кашемире, изучает каждую пару с дотошностью главного эксперта на цветочной выставке. Деньги у нее на лбу написаны, как и куча свободного времени. Наверняка в ее распоряжении целые дни магазинных экскурсий — море возможностей с островками кофеен и легких ужинов в уютных ресторанчиках. Я перехватываю взгляд дивы на домашние тапочки «под зебру» на стойке шестого размера. Фиг тебе. Скачок с пируэтом приносит победу — обувка у меня в руках.

— Прошу прощения, я как раз их хотела взять. — В капризном голоске намек на тоску — на большее это инертное существо не способно.

— Прошу прощения, но я первая. — Сую ногу в тапку. Дальше пальцев не лезет.

— Нечего злиться. — Она удаляется с улыбкой и шлейфом «Джо Мэлоз Тубероуз». Ну не фея ли благоуханная? Бесспорно. Не хочется ли кому‑то свернуть эту нахально гладкую шейку? А то!

Дойдя до «зебры», кассирша колеблется, переворачивает подошвами вверх:

— Не ваш размер, мадам.

— Знаю. Но я их беру.

Аппарат деловито бубнит, кхекает и выплевывает мою кредитку.

— Прошу прощения, мадам, ваша карточка не принимается. Мне нужно позвонить.

— А мне некогда ждать, когда вы позвоните.

Кассирша ухмыляется:

— Попробуем другую кредитку?

10.36

На встречу прискакала с опозданием на шесть минут тридцать пять секунд. Ступаю в зал, где в глазах рябит от костюмов, пытаясь скрыть за спиной блестящий пакет с покупками. Род Тэск приветствует меня акульим оскалом:

— Ага. У леди проблемы — леди идет в магазин. Рад, что ты к нам присоединилась, Кэти.

12.19

До каникул Эмили четыре дня, а у меня ни минутки свободной на выбор подходящего отдыха. Да еще и Пола на неделю умотала в Марокко. Сегодня утром я было подъехала к ней с предложением хоть изредка согласовывать свой отпуск с нашим, но в ответ получила лишь взгляд а‑ля Жанна Д'Арк: «Спички долой!» Пришлось оплатить перелет. Где твоя сила воли, Кейт?

Якобы по уши в делах, набираю номер турагентства. Как насчет Флориды?

На другом конце провода — злобный хохоток гиены:

— С октября ничего нет!

— Диснейленд? Париж? Non.

Евростар тоже стонет под бременем заранее подсуетившихся умников.

— Вам бы стоило позаботиться о Пасхе, миссис Шетток. На Пасху еще кое‑что осталось. А сейчас могу предложить… О Сентерпаркс не думали?

Как не подумать. Предпочитаю экскурсию в чистилище. Есть же еще Корнуэлл, Костуолдс, Канары, наконец. Есть, но забиты. Обзваниваю несколько агентств, пока не натыкаюсь на «Уэльс‑коттедж», где мне предлагают — о чудо! — «отказной» семейный тур в Сент‑Дэвис.

— Правда, без питания, но если горит, выбирать не приходится, верно, миссис Шетток?

Уже собираюсь на обед, когда курьер «ЭМФ» с дурацкой ухмылкой на юной физиономии протягивает мне два букета. Валентинов день! Я и забыла. Одно из праздничных подношений (гардении, лилии, белые розы величиной с кулак) выглядит свадебным букетом Грейс Келли. Тюльпаны из второго, похоже, выросли на заднем дворе под стеной гаража, а присовокупленные ветки папоротника не иначе как выдернуты из похоронного венка. Читаю открытки. Тюльпаны от мужа.

От кого: Дебра Ричардсон
Кому: Кейт Редди
Все забываю сказать — не трясись по поводу вшей. Вши нынче обживают средний класс. В школе у Феликса недавно устроили «Вшивый день», чтобы «снять клеймо позора с паразитов»!
Как там твой нью‑йоркский Молоток? Единственный плюс в нашей ситуации: прелюбодеяние нам не грозит, мы для этого слишком измочалены.
Ланч в четверг, идет?
ц.ц.ц
Деб

 

От кого: Кейт Редди
Кому: Дебра Ричардсон
Рада слышать, что вши доросли до статуса угнетенного меньшинства, финансируемого европейским сообществом. Подумать только, еще на моей памяти их считали паразитами, которых нужно ежевечерне вычесывать из волос орущего ребенка. (Пробовала масло чайного дерева — воняет страшно, толку чуть. Теперь сидим на какой‑то химической дряни явно из кухни Саддама Хусейна. Как думаешь, кого это варево уморит раньше — вшей или детей?) Прости, с ланчем не выйдет: каникулы. Молоток, кажется, только что прислал шикарный букет на Валентинов день.

 

От кого: Кэнди Стрэттон
Кому: Кейт Редди
Плохие новости солнышко. Тормоз Ричард позвонил, когда тебя не было, и дура секрша сказала Ой, ваш букет гора‑аздо лучше другого, из тюльпанов!
Сделай вид что у тебя тайный воздыхатель из цвет, маг‑на. Причем педик.
P.S. Спасибо за тапки. Отпад. Зебру сама подстрелила?

 

От кого: Дебра Ричардсон
Кому: Кейт Редди
Кейт, прелюбодеяние не для нас. Мы слишком измотаны. ИЛИ НЕТ?
ц.ц.ц.ц.

 

От кого: Дебра Ричардсон
Кому: Кейт Редди
Не смей сотворить чего‑нибудь отвратно‑аморального — если не расскажешь мне все в ДЕТАЛЯХ!
ц.ц.ц.
Д.

13.27

Вместо обеда устраиваю получасовой забег по торговому центру в районе Ливерпуль‑стрит, Совершенно бредовая атмосфера. Здесь у всех перебор с деньгами и недостаток времени, чтобы их тратить. Замечаю паренька из группы технической поддержки «ЭМФ»: приподняв на сложенных ладонях цифровую видеокамеру, он взирает на нее с благоговением паломника, прикоснувшегося к обломку Того Самого Креста.

Я точно знаю, ради чего сюда пришла, и в момент нахожу искомое: тончайший, наисовременнейший органайзер. Бесподобная штучка: невероятно легкая, компактная, по гениальности сравнимая с изобретением пятидесятых — пластиковыми подставками под бокалы. Чудо техники под названием «Память в кармане» сулит массу всяческих приятностей:

Облегчит Вашу жизнь!

Снимет Вашу головную боль!

Оплатит Ваши счета!

Напомнит о днях рождения Ваших друзей!

Займется сексом с Вашим мужем, чтобы Вы дочитали наконец нашумевший роман Кэрол Шилдс, который начали в первые недели первой беременности!

Беру, не глядя на ценник. Плевать, сколько стоит. Я это заслужила за любую цену.

14.08

Род Тэск гигантским морским лайнером штурмует мое рабочее место.

— Кэти, мне нужна твоя помощь! — орет он и зловеще скалит зубы, изображая улыбку. (Род по‑настоящему страшен, только когда играет в добрячка.)

Фривольно подцепив нарцисс из вазочки на столе, он заявляет, что решил поручить мне финал договора с пенсионным фондом на триста миллионов долларов. Финалы в нашей сфере — это своего рода конкурсы красоты, где в борьбе за потенциального клиента соперничают самые рисковые… пардон, самые ответственные менеджеры по инвестициям. Ах да, Род к тому же о финале вспомнил лишь сегодня, поэтому на все про все у меня двенадцать дней, и в этом только моя вина, так как в противном случае придется признать ошибку Рода. А Род — мужчина, следовательно, о какой ошибке речь?

Чувствую, как жалобный призыв к справедливости рвется наружу. Но Род прет как танк:

— Мы должны доказать, что в «ЭМФ» нет проблем с дискриминацией — ни по половому, ни по национальному признаку! Так что представлять нас будешь ты, Кэти, и эта китаяшка из новеньких.

— Что?

— Мома, кажется.

— Момо не из Китая. Она шриланкийка.

— Да какая разница, черт ее дери. — Он пожимает плечами. — Узкоглазая — значит, сойдет.

— Род, я не могу. У Момо совершенно нет опыта. Ты не можешь вот так…

Шеф явно пытается свернуть несчастному нарциссу шею, и тот беззвучно роняет сухие желтые слезы на ковер.

— Что еще за «не могу»? Мы таких слов не знаем, куколка. «Не могу» для муженька оставь.

Думаете, я была в шоке от выходки Рода? Скорее это вы будете в шоке, узнав, до чего я была не в шоке.

Шовинизм — это воздух, которым я дышу: бодрящий аромат кожаных аксессуаров от Гуччи с легкой солоноватой ноткой азартной испарины. В Сити этот запах жалит сильнее, чем вонючий кубик ароматизатора в «Пегасе» Уинстона; он терзает ваш нос, проникает в мозг и очень скоро становится для вас единственным. Запахи молока, яблок, мыла бледнеют в сравнении с ним. Впервые оказавшись в Сити, я сделала глубокий вдох и распознала запах власти.

Откровенно говоря, я ничего не имею против скабрезных реплик насчет моих ног, если благодаря этим ногам мы с детьми сыты, одеты, обуты. Правда, обидно за женщин постарше — вроде Клэр Мейнуэринг из операционного отдела, — чей возраст висит над ними дамокловым мечом, и девчонок вроде Момо, пока пребывающих в уверенности, что менеджеру «ЭМФ» никто не посмеет заглядывать под юбку.

В Сити существует лишь три типа женщин. Как сказал мне однажды за рюмкой Крис Бюнс (во дни не угасшей надежды заполучить меня в постель), «здесь ты либо крошка, либо мамуля, либо бабуля».

Тогда я еще сходила за крошку.

Закон о равных правах, говорите? Не ахти какое утешение: загнал женоненавистничество в подполье, в бездонные пещеры Интернета, — только и всего. Мы, конечно, отпускаем в сети шуточки в адрес мужиков — каверзные, злые, беспомощные, — но вы взгляните на мужские опусы! Гинекологу впору повеситься. Законов можно накропать бессчетно; можно даже законодательно запретить петуху кукарекать — а толку?

Мне лично женщины в Сити видятся переселенцами в первом поколении. Ступив на чужую землю, они не смеют лишний раз поднять глаза, они работают как волы и изо всех сил стараются не замечать издевок невежд‑аборигенов, которые ненавидят их просто за то, что они иначе выглядят, от них иначе пахнет и они могут отнять работу. А еще они верят и надеются. На их долю лучшей жизни не достанется, они это знают, но сам факт их присутствия или появление в туалете автомата с «тампаксом» — все это облегчит жизнь наших последовательниц. Много лет назад, еще школьницей, я прочитала книжку Уильяма Гол‑динга о соборе, который строили несколько поколений. Представляете? Тот, кто сделал чертеж, понимал, что не только он сам или его дети, но даже внуки и правнуки не увидят храма во всем его величии. Вот так же и женщины в Сити: все мы — лишь кирпичики фундамента, и вряд ли о нас вспомнят бизнес‑леди будущего, но они будут ходить по нашим костям.

В прошлом году, во время съемок для рекламного проспекта, руководству «ЭМФ» пришлось брать сотрудников «взаймы» из подвального буфета, чтобы в буклете появились фото женщин и представителей этнических меньшинств. На липовом заседании я сидела напротив официантки‑колумбийки, на которую нацепили красный пиджак Селии Хармсуорт и велели «изучать» фондовый отчет. Фотографу пришлось перевернуть бумаги — она держала их вверх ногами.

Спустившись чуть позже в буфет за рогаликом, я надеялась обменяться с ней если не парой слов, то хоть взглядами, так сказать, женской солидарности — мужчины, мол, что с ними поделаешь. Но она даже глаза не подняла от своей бадьи со сливками.

16.53

Пенсионный финал горит, но мои мысли скачут от букета Джека к дню рождения дочери. До знаменательной даты еще три с половиной месяца, а Эмили уже считает дни. (В шесть лет ты так же страстно мечтаешь приблизить день рождения, как в тридцать шесть — отодвинуть, по возможности до бесконечности.) Чувствуя себя настоящей матерью — в кои‑то веки, — нахожу и набираю номер Роджера‑Радуги, клоуна высочайшей репутации среди членов мамафии. Автоответчик Роджера сообщает, что по выходным занят под завязку до конца года, но на Хэллоуин еще есть несколько «окон». Что за дьявольщина! Может, проще мировую троицу теноров выписать? Угораздило тебя, Кейт, завести детей в эпоху, когда дни рождения внесли в список олимпийских видов спорта.

— Э‑э… Прошу прощения… Кейт Редди?

— Слушаю.

Я поднимаю голову. Очаровательную особу, что возникла у моего стола, забыть трудно. На презентации перед Рождеством она дала мне прикурить. Сейчас она тоже цветет румянцем, только отнюдь не от нервов или страха. В тихом омуте, что называется. Похоже, сдержанный нрав юной шриланкийки ковали из прочного, но упругого металла.

— Прошу прощения, если не ошибаюсь, мы будем работать вместе над… э‑э… пенсионным финалом. Мистер Тэск сказал, что, по его мнению, я могу внести существенный вклад…

Мистер Тэск так сказал. Кто бы сомневался.

— Ах да, Момо… Вас ведь Момо зовут, верно? Признаться, я не надеялась так быстро столкнуться с вами по работе, но попробовать можно. Попытка не пытка, в конце концов.

Тпру, Кейт, не дави на девочку. Она не виновата, что боссу вздумалось посадить ее тебе на шею.

— Слышала о вас немало хорошего, Момо.

— А я — о вас, — отзывается она благодарно, присаживаясь рядом. — Все мы… в смысле, все женщины… — Момо широким жестом обводит море мужиков вокруг нас, — удивляемся, как вам только удается… Ой, это ваше? — На миг исчезнув под столом, она выныривает с нарциссом. — Ой, извините, он сломался.

НЕ ЗАБЫТЬ!!!

Ответить на открытки, позвонить маме, позвонить сестре. КОРНИ!!! Список задач для Момо. Посмотреть классный новый фильм — «Сидящий тигр»? «Спящий дракон"? Ногти Бена. Заказать другого тренера в Академии фитнеса, паховые мышцы КАЧА‑А‑АТЬ. ШКОЛА Эмили! Подарок свекру на 65 лет? Позвонить Джилл Купер‑Кларк. Забросила общественную жизнь: пригласить гостей па воскресный обед. Саймона с Кирсти? КОВРОВАЯ ДОРОЖКА НА ЛЕСТНИЦУ!! Жалованье Хуаните. Чемоданы на каникулы: полотенца, подгузники, бутылочки, „калпол“, складная коляска, резиновые сапожки. Ру!!!

8. Каникулы

— Кейт, я не буду с тобой ругаться из-за каких‑то там сапог.

— Зато я с тобой буду! Эмили насквозь промокла. Ты только посмотри, на что похожи ее брючки. Все на мне! Видит бог, у меня в мозгах уже нет свободного места. Я же просила тебя, Ричард, проверить, взяли ли сапоги.

— Виноват, забыл. Большое дело.

— Виноват?! Если б ты чувствовал себя виноватым, не забыл бы!

Сколько информации способен вместить человеческий мозг? Я где-то читала, что наша долговременная память похожа на гигантский склад, где люди, места, шутки и песни, которые мы хоть раз увидели или услышали, хранятся наподобие бутылок в винном погребе, но если туда время от времени не наведываться, то тропинка зарастает. Совсем как дорога к замку Спящей красавицы. Наверное, поэтому все сказки — про то, как найти обратный путь.

Сказки сказками, а моя память с появлением детей действительно здорово сдала. Но я хотя бы стараюсь использовать ее по максимуму. Кто‑то же должен все помнить. У компьютерщиков есть такой кошмарный термин… как там?., многозадачность. Говорят, женщины в ней большие спецы.

Но попросите Ричарда удержать в голове одновременно более трех проблем — и у него дым из ушей пойдет. Все микросхемы к чертям полетят. Среди женщин бытует мнение, что мужики преувеличивают этот свой изъян, чтобы ни хрена не делать. К несчастью, глубокие научные исследования в семействе Шеттоков доказали: неспособность запомнить, что надо забрать вещи из химчистки, купить средство для мытья посуды плюс зарядить новую пленку в фотоаппарат, — это врожденный, передаваемый по наследству дефект типа дальтонизма или недоразвитого сердечного клапана. Лень ни при чем, все дело в природе.

В субботу, на бесконечно долгом пути в Уэльс, я все следила за Ричардом, подмечая, как лихо он абстрагируется от детей, если впереди маячит конечная цель поездки. Жизнь для мужчин — то же шоссе. Для женщин жизнь — карта. Мы вечно отвлекаемся на объездные пути, проселочные дороги и развороты, а они просто чешут себе по главной автостраде. Разве что, поддавшись гениальной идее, попытаются срезать путь, в результате чего, как правило, теряют время и вляпываются в неприятности.

В последнее время мы с Ричардом скандалим в основном на тему, кто о чем должен помнить, точнее, кто о чем забыл. Ссора на пляже Пемброкшира в первый день каникул исключением не стала: мы погрызлись из-за детских резиновых сапожек, которые Ричард в последний момент забыл дома. Понятия не имею, с чего я так разбушевалась. Ноги у детей промокли, что правда, то правда, но сами‑то дети были счастливы.

Упакованные в три слоя одежек, Бен и Эмили сосредоточенно возились на берегу ручейка цвета шоколадного молока, что выбивается из-под холмистого склона и пузырится по валунам к заливу Уайтсэндз. Эмили строила замок с японским садиком и фонтаном из ракушек, а Бен искал камешки, относил к ручью, бросал в воду и ковылял за следующим. Пожалуй, такими счастливыми и смирными я своих детей еще не видела. Однако погода начала портиться. Само собой, погода начала портиться. И как это я забыла, что мы в Уэльсе? Сырой Уэльс. В первой половине дня солнышко выглянуло, поцеловало весеннюю россыпь веснушек на носике Эмили, а потом небо набухло дождем. Мы решили не искушать судьбу и увезти детей обратно в коттедж милях в двух от побережья. На то, чтобы оттащить их от воды и засунуть в машину, ушел почти час: просьбы сменились угрозами, угрозы подкупом.

Эмили пришлось пообещать, что я наконец почитаю ей «Маленькую хозяюшку», поэтому, стащив с обоих насквозь мокрую одежду, напоив чаем, искупав в крохотной ледяной ванной, где от обогревателя несло гарью, и уговорив Бена полежать в коляске, я устроилась с дочерью поближе к камину, где стыдливо коптили два поленца.

Больше всего на свете Маленькая хозяюшка любила что‑нибудь делать. Она постоянно была занята. Каждый день она просыпалась в три часа утра и читала одну главу из своей любимой книжки про полезную работу. Может, что‑нибудь повеселее почитаем, Эм?

— Нет. Хочу эту.

— Ладно‑ладно. Где мы остановились? Маленькая хозяюшка очень грустила, если ей нечего было делать.

— Мам, на день рождения Бена ты пришла.

— Да, солнышко, пришла.

Вижу, как она усердно думает. Думы пятилеток все как на ладони; скрывать их мы учимся позже. Возникшая в головке моей дочери мысль морщит ее лобик, как вечерний бриз — гладь моря.

— Учительница разрешила тебе уйти пораньше?

— Нет, дорогая, у мамы нет учительницы. Зато у нее есть босс… как бы это… самый главный дядя у нее на работе, и мама должна спрашивать у него разрешения уйти.

— А ты можешь попросить этого дядю, чтобы он тебе и в другие дни разрешал пораньше уходить?

— Нет. Вообще‑то могу, только не очень часто.

— Почему?

— Потому что мама должна быть на работе, иначе… иначе на нее рассердятся. Давай книжку почитаем, Эм. Маленькая хозяюшка…

— А в четверг? Только в четверг ты можешь приходить пораньше и отвозить меня на балет?

— На балет тебя отвозит Пола, солнышко. Она говорит, у тебя очень-очень хорошо получается. А мама постарается прийти на ваш концерт в конце четверти, договорились?

— Так нечестно! Эмму всегда мама на балет водит.

— Эмили, мне некогда с тобой спорить. Давай закончим. Маленькая хозяюшка день‑деньской работала и никогда не отдыхала. Ни минутки. Ни даже секундочки.

Когда дети уже благополучно спали наверху, Ричард обвинил меня в том, что я никогда не отдыхаю. Даже в отпуске. Чем ужасно меня расстроил. А кто три часа подряд по дороге в Уэльс исполнял песенку из «Оливер!»? Где она, любо‑о‑о‑овь? Упала с небес вно‑о‑о‑овь?

Упала, чтоб ее. Как хорош был Марк Лестер в роли Оливера, и где он сейчас? Подвизается в качестве мясника[19]. Разве это правильно? Было чудо — и нет его.

После «Оливер!» мы спели двадцать куплетов нескончаемой народной песенки, от которой у меня крыша едет, но которую я тем не менее исполняла наравне со всеми. Под Суонси Бен обкакался, я отнесла его в туалет на заправке, вымыла в раковине, умудрилась как-то вытереть единственным бумажным полотенцем и сменила подгузник, а потом купила все самое необходимое на первые часы в нашем отпускном доме — пакетики чая, молоко, нарезанный хлеб для тостов. По-моему, в роли мамочки я была очень убедительна, разве нет?

И все-таки Рич прав. Никак не могу выбросить из головы навязанный Родом проклятый пенсионный финал. Момо я по пунктам расписала задачи на время моего отсутствия, но у девочки просто-напросто недостаточно опыта для заключительного этапа. Я звонила ей дважды в день, то из телефонной будки, приткнувшейся у высоченной живой изгороди на обочине проселочной дороги, то по мобильнику с морского побережья, куда сигнал пробивался с переменным успехом. Разумеется, я предупредила Момо и о подводных камнях, которые могут здорово осложнить нам жизнь, и еще о десятке всяческих нюансов, на которые нужно обратить внимание, но толку от моих лекций… Все равно что на пальцах научить скейтбордиста управлять космической станцией. Гай тоже получил ЦУ — по возможности помогать Момо. Ха! А то у него других дел не найдется, пока меня нет. К примеру, примерить свой вероломный зад к моему креслу. Чтобы этот пащенок Макиавелли помог мне выстелить дорожку к успеху? Держи карман шире.

Вдобавок ко всему коттедж, похоже, телефонизировали еще во времена изобретателя телефона, так что об Интернете пришлось забыть. На четыре дня отрезанная от Эбелхаммера, я поняла, что завишу от него, как от предохранительного клапана. Едва не взорвалась без его антистрессовых писем.

Автостоянка у собора Св. Давида. Четверг, 15.47

Пока я вытаскиваю складную коляску из багажника, начинается дождь: первые капли редкие, крупные, и вот уже льет на всю катушку. Чем лихорадочнее я пристегиваю Бена к сиденью, тем отчаяннее он сопротивляется. Чувствую себя санитаром дурдома, надевающим смирительную рубашку на пациента. Ричард сует мне чехол от дождя — дьявольское устройство, смахивающее на детский манеж в вакуумной упаковке.

Отважно накрыв Бена прозрачным шатром, пытаюсь прицепить застежки, но они не оборачиваются вокруг ручек коляски, так что приходится цеплять за ткань. Готово? Нет, по бокам болтаются две резиновые петли. За каким чертом их приделали? Ноги Бена прикрываю свободным концом пленки, который тут же задирается от ветра и хлещет мне по физиономии. Дьявольщина. Все по новой.

— Давай, Кейт, — подстегивает Ричард. — Промокнем же до нитки. Ты что, не знаешь, как это делается?

Откуда? Единственное мое общение с чертовой штуковиной (тринадцать месяцев назад) ограничилось вручением «Визы» продавцу у «Джона Льюиса» и злобной репликой в ответ на предложение продемонстрировать чехол от дождя: «Нет, благодарю! Займитесь кредиткой!» (Боюсь, Пола меня не поймет, если я позвоню ей в Марокко, чтобы узнать, как обращаться с коляской собственного ребенка.)

Бен уже вовсю ревет, размазывая по несчастному личику сопли, слезы и влагу небес. Вы замечали, что реклама любых детских устройств начинается со слова «легко»? Легко складывается, легко моется. Теперь я точно знаю — это шифровка легкой промышленности, на деле означающая: «Без подготовки в НАСА не соваться».

— Кейт, ради бога! — шипит Ричард, для которого публичный позор — что нож в сердце.

— Я стараюсь. Стараюсь! Эмили, не отходи от машины. ЭМИЛИ, ВЕРНИСЬ СИЮ МИНУТУ!

Из затормозившего рядом междугороднего автобуса выгружаются туристки семидесяти с разным гаком лет. Крепенькие божьи одуванчики со свежеиспеченными перманентами, в своих утепленных полупальтишках они похожи на мини‑бойлеры. Как по команде все они открывают ридикюли и достают шуршащие пакетики, которые одним движение превращаются в одноразовые водонепроницаемые прозрачные зюйдвестки. Выстроившись в шеренгу, бабульки наблюдают за моим сражением с чехлом.

— Вот сердечный, — говорит одна, кивая на орущего Бена. — Под дождик попал, милок? Ну‑ну, ничё, ничё, мамочка‑то рядом, мамочка укроет.

Пальцы задубели от холода; я с трудом удерживаю застежку, о том, чтобы прицепить ее на место, и речи нет. Бедный мой ребенок, накрытый не тем концом чехла, похож на упакованную свеклу. Оборачиваюсь к одуванчикам.

— Коляска новая, — заявляю так, чтобы дошло до самых тугих ушей.

Перманенты кивают. На лицах — доброжелательные улыбки женской солидарности против изобретения мужского ума.

— Нынче все такое тугое делают, никаких сил не хватит… — Бабуля в клетчатых брючках вынимает из моих окоченевших рук чехол, накрывает им Бена, продевает застежки в петли и с ловкостью, дающейся только опытом, щелкает замками. — Моя‑то аккурат как ты. — Она легко прикасается к моему плечу. — Доктором работает, в Бридженде. Двое пацанят, малые совсем. Ох и тяжко ей приходится. Вы ж вовсе не отдыхаете, верно говорю, дочка?

Я трясу головой, безуспешно пытаясь улыбнуться — губы тоже одеревенели. Ладони у моей спасительницы красные, с подагрическими суставами. Руки матери, которой всю жизнь приходилось стирать по три раза на дню, чистить овощи и вываривать пеленки в громадном баке. В двадцать первом веке такие руки станут реликтом наряду с передниками и воскресными семейными обедами.

Согнувшись под напором ветра и дождя, Ричард толкает коляску по узкой дорожке к собору. Ливень превратил Эмили в русалочку.

— Мам?

— Что, Эм?

— У маленького Иисуса ведь правда много всяких домов? Он сюда на каникулы приезжает, да?

— Не знаю, дорогая. Спроси у папы.

Соборы строятся, чтобы вызывать у людей благоговение. Цитадели святого духа, они всегда выглядят так, будто в готовом виде спустились с небес на землю. Сент‑Дэвид не такой. Приютившись на самом краю маленького уэльского городка — не город, а так, одно название, — он прячет свои достоинства в долине красоты столь совершенной, что она выглядит шедевром кисти гениального художника.

Обожаю этот храм. Люблю его древнюю прохладу, что наполняет твои легкие, стоит только ступить внутрь, — мне всегда казалось, что это дыхание святых. Мне было лет семь‑восемь, когда я зашла сюда впервые, с липкими от сахарной ваты губами, и до сих пор эта воздушная сладость навевает воспоминания о Сент‑Дэвиде. Я видела пышные Нотр‑Дам и Сент‑Пол, но Сент‑Дэвид по-прежнему дорог моему сердцу. Его величие — в миниатюрности: размером храм чуть больше сарая. Я бы не удивилась, увидев у купели бычка или ослика.

Сент‑Дэвид — одно из немногих мест на земле, призывающих меня к молчанию, и я вдруг понимаю, что отвыкла от тишины. Безмолвие скорее гнетет. Собор вечен, время ему неведомо, а моя жизнь… моя жизнь и есть время. Я одна, Рич увел Бена с Эмили в церковную лавку. Мольба, которую никто не слышит, слетает с моих губ: «Помоги!»

Просить Всевышнего (а ты в него веришь?), чтобы вытащил тебя из бедлама, в который сама себя загнала? Отлично, Кейт, отлично.

На стене напротив висит мемориальная доска в честь местного вельможи. «Памяти Томаса Как‑то‑там и relict Ангарад». Relict ? Это что же — реликт? Надо будет у Ричарда спросить, он в латыни смыслит. Нормальное образование получил как‑никак, в отличие от того винегрета, которым пришлось довольствоваться мне.

С городом собор связывает прянично‑вычурная, головокружительной крутизны лестница. Тяну коляску наверх — колени подкашиваются, очередная ступенька отдается колотьем в паху. Рич несет на плечах хнычущую Эмили. Что ты за мать, Кейт? Ребенок без еды, если забыла, — как машина без топлива: дрожит и замирает.

Кафе на каждом шагу, но мы тащимся по улице, заглядывая в окна, проверяя заведения на предмет лояльности к детям. Коляска въедет? Старичков нет, которым Бен, извозившись, испортит аппетит? Британия по-прежнему страна не для детей: шаг в сторону от «Пицца‑экспресс» — и вам обеспечены те же враждебные вздохи, что сопровождали в детстве меня и Джулию.

Останавливаем свой выбор на нарядной кафешке, где полно таких же, как мы, дерганых родителей, находим столик в самом дальнем углу. От сброшенных на спинки кресел мокрых пальто валит пар, как от коров на морозе. Прослушав в моем исполнении меню, Эмили во всеуслышание заявляет, что ей ничего не подходит. Юная леди желают макарон.

— Можно приготовить быстрорастворимую вермишель. — Официантка, добрая душа, явно привыкла к капризам клиентов.

— Не хочу вермишель, — скулит Эмили. — Хочу пасту по-итальянски.

Нахалка столичная. А кто виноват, Кейт? Благодаря тебе она с пеленок ни в чем не знает отказа. Сама ты, между прочим, пасту только в девятнадцать попробовала. Помнишь: Рим, spaghetti alle vongole клейкое варево из иноземных ракушек и увертливых веревок, сущая пытка для челюстей.

Неужели все мои труды, все, чего я в жизни добилась, приведут лишь к появлению в обществе еще двух пресыщенных снобов — наподобие тех, что доводили меня в колледже?

Рич режет на маленькие кусочки уэльские гренки с сыром, когда мой мобильник надтреснуто пищит. Сообщение от Гая:

Финан‑вый кризис в Турции. Рода и Р К‑К нет. Девальвация? Турцк акции в коме. Действия?

О черт! Выпрыгиваю из-за стола, расталкиваю народ, наступаю на Лабрадора, вылетаю на улицу. Мобильник к уху — опять пищит, на этот раз сообщая о севшей батарее. Сигнала нет. Какой сюрприз. Ты ж в Уэльсе, Кейт. Назад, в кафе.

— Телефон есть?

— Чего? — Официантка хлопает ресницами.

— Телефон? Позвонить можно?

— А‑а‑а! Есть! Только не фурыкает.

— Факс?

— Ага, факт.

— Факс‑с‑с! Аппарат такой! Мне нужно срочно послать сообщение.

— В канцтоварах, может, есть.

В канцтоварах факса нет, но, «кажется, есть в аптеке». В аптеке факс есть, но без бумаги. Бегом обратно в канцтовары. Закрываются. Тарабаню в дверь. Умоляю. Беру упаковку в пятьсот листов, из которых мне нужен ровным счетом один. Пулей назад в аптеку. Привязанной к прилавку ручкой строчу ответ:

Гай, НЕПРЕМЕННО оцени вероятность падения турецкого рынка и взыскания двухтысячного процента. Можем заработать кучу денег. Но можем и проиграть на обесценивании акций, если турецкая валюта девальвируется.
1. Сколько у нас в Турции?
2. Что творится на рынке? Непосредственное влияние кризиса на прочие регионы?
Ответы должны быть на моем столе завтра в 8.30. УЖЕ еду.
Кейт.

 

21.50

На шоссе М4 в обоих направлениях пробкам конца не видно. Ожерелье из зажженных фар растянулось мили на три. Рич с водительского места то и дело стреляет в мою сторону вопросительными взглядами. Я радуюсь темноте: можно игнорировать расстройство мужа, пока не соберусь с силами для разборок.

— И все-таки это странно, Кейт, — нарушает молчание Рич. — Зачем ты сама себе послала цветы на Валентинов день?

— В качестве моральной поддержки. Хотелось, чтобы народ в офисе знал, что меня есть кому поздравить с Днем святого Валентина. На тебя не понадеялась, боялась, что забудешь. Глупость, конечно.

Как, оказывается, легко врать, если дать себе труд попробовать. Гораздо легче, чем признаться мужу, что цветы прислал клиент, с которым я недавно обедала в ресторане; клиент, который с тех пор занимает мои мысли днем и бессовестно вламывается в мои сны по ночам.

Самое время сменить тему.

— Рич, что такое relict? В соборе табличка есть, в память о ком‑то там «и его relict» Ангарад.

— Relict по‑латыни вдова. Дословно «то, что осталось».

— Другими словами, жена — это остаток от мужа?

— Именно. — Он смеется. — Хотя в нашем случае остатком, понятно, буду я.

На издевку как будто не похоже, тон не тот. Неужели я его так принижаю? Всю дорогу до дома я в уме жонглирую способами исправить положение. Но три часа спустя мы въезжаем в пригород, сила притяжения Лондона берет свое, и решение изменить свою жизнь сгорает в плотных слоях столичной атмосферы.

БРОСИТЬ РАБОТУ И ПЕРЕЕХАТЬ В ДЕРЕВНЮ?

ЗА:

1. Свежий воздух, натуральные продукты.

2. Продав дом в Хэкни, можно купить в деревне средневековый особняк с галереей по всему периметру.

3. Шанс стать нормальной матерью и женой, у которой есть время любить мужа, говорить с детьми по душам и научиться пристегивать чертов чехол к коляске.

ПРОТИВ:

1. Умом тронусь.

2. См. пункт 1.

3. См. пункт 1.

Читайте далее: Часть третья


[1] Перевод Елены Полецкой.

 

[2] Имеется в виду Делия Смит, ведущая кулинарного телешоу на британском ТВ и автор бесчисленных поваренных книг. — Здесь и далее примеч. перев.

 

[3] Герой книги Ф. Бернетт «Маленький лорд Фаунтлерой», идеальный ребенок в бархатном костюмчике и с локонами до плеч.

 

[4] Британский орден, которым награждали во время Первой мировой войны.

 

[5] Здание Центральною уголовного суда в Лондоне.

 

[6] Писатель, автор полицейских детективов.

 

[7] Солист британской рок‑группы «Оазис».

 

[8] Владелец сети дорогих мебельных магазинов и ресторанов, апологет хорошего вкуса.

 

[9] Еженедельная эстрадная телепередача с комиками Э. Моркам и Э. Уайз.

 

[10] Англичанин, отданный под суд за убийство, оправданный под предлогом действия в пределах самообороны и после освобождения совершивший еще одно убийство.

 

[11] Следующий день после Рождества, когда вручают друг другу подарки.

 

[12] Британский актер (р. 1940), сыграл в фантастическом фильме ужасов «Чужие».

 

[13] Фамилия Эбелхаммер имеет общий корень с английским словом hammer — молоток.

 

[14] Rich — богатый (англ.).

 

[15] Британский биолог и натуралист, режиссер и продюсер фильмов о природе, автор многих телепрограмм.

 

[16] Героиня знаменитого голливудского мюзикла «Звуки музыки».

 

[17] Тайрон Пауэр (1914‑1958) — актер, один из самых элегантных и обаятельных голливудских пиратов от 30‑х и до конца 50‑х.

 

[18] Футбольные клубы низших английских лиг.

 

[19] Актер Марк Лестер, в юности блистательно сыгравший роль Оливера Твиста в мюзикле «Оливер!» (1968 г.), впоследствии снимал исключительно кровавые боевики.

 



Страница сформирована за 0.86 сек
SQL запросов: 170