УПП

Цитата момента



Если ты любишь что-нибудь, дай ему свободу. Если оно вернется - оно будет твоим навеки. Если оно не вернется, значит оно никогда не принадлежало тебе.
Но… Если оно просто сидит в твоей комнате, смотрит твой телевизор, приводит в беспорядок твои вещи, ест твою еду, говорит по твоему телефону, забирает у тебя деньги и совершенно не подозревает, что ты-то давным-давно подарил ему свободу, значит ты либо женат на этом, либо родил это.
Философия и реальность любви.

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



«Это потому, что мы, женщины, - стервы. Все. Просто у одних это в явной форме, а у других в скрытой. Это не ум, а скорее, изворотливость. А вы, мужчины, можете быть просто умными. Ваш ум - как бы это сказать? - имеет благородный характер, что ли».

Кот Бегемот. «99 признаков женщин, знакомиться с которыми не стоит»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/d3354/
Мещера

08.43

Пегас выбрал «короткий» объездной путь на Хитроу, поэтому за час двадцать две минуты до отлета мы тащимся по Саутхоллу вдоль бесконечного ряда аравийских мясников. Чувствую, как пульс набирает темп, нога сама ищет педаль газа.

— Послушайте, нельзя ли все же побыстрее? Мне нужно, понимаете, нужно успеть на самолет.

Паренек в белой хлопчатобумажной пижаме с крупным ягненком на плече шагает с тротуара на дорогу прямо у нас перед носом. Пегас резко тормозит, после чего я слышу протяжно‑лаконичное:

— Давить людей все еще запрещено законом, леди.

Закрыв глаза, собираю волю в кулак. Спокойно, Кейт, спокойно. Пожалуй, я смогу убедить себя, что контролирую ситуацию, если использую время с толком: позвоню, например, по мобильнику в «Квик Той» и устрою разгон за задержку подарков, в моем случае жизненно необходимых.

— Благодарим за то, что обратились в «Квик Той». Представитель фирмы ответит на ваш звонок через некоторое время. Приносим извинения за задержку.

Чего и следовало ожидать.

Дожидаясь своей очереди, просматриваю вырванные из «Желтых страниц» листы со списком зоомагазинов Северного Лондона. Острый дефицит новорожденных хомячков налицо. И почему меня это не удивляет? Ага, кажется, один остался в Уолтэмстоу. Интересует? Да!

Когда меня наконец соединяют с «Квик Той», оператор‑недоумок не желает признать существование моего заказа. Грозно сообщаю, что являюсь основным держателем акций их компании и намерена пересмотреть вложения.

— Приносим свои извинения, — мямлит тот. — У нас возникли непредвиденные сложности в связи с беспрецедентным спросом…

Я резонно возражаю, что в это время года сложности с подарками трудно назвать непредвиденными.

— Рождение Иисуса. Отмечается две тысячи лет. Рождество. Подарки. Подарки и Рождество. Припоминаете?

— Желаете получить компенсацию?

— Нет! Я не компенсацию желаю получить, а подарки, и немедленно, чтобы дети не зря заглядывали под елку!

Молчание в трубке, щелчок, затем приглушенный вопль на другом конце:

— Эй, Джеф! Тут одна крутая телка мозги мне компостирует из-за кукольного сервиза и собаки на колесиках. Чего делать‑то?

09.17

В Хитроу приехали с запасом. В качестве извинения за то, что по дороге трепала Пегасу нервы, спрашиваю его имя.

— Уинстон, — подозрительно сообщает он.

— Спасибо вам, Уинстон. Отличную дорогу выбрали. Меня, кстати, зовут Кейт. Знаменитое у вас имя. В честь Черчилля?

Он позволяет себе секундную паузу.

— В честь Силкотта[10].

09.26

Прокладывая курс через душный зал ожидания, вспоминаю вдруг, что кое-что забыла. Домой надо позвонить! Мобильник не работает. Какой сюрприз. Телефон‑автомат глотает монет на три фунта, за что я получаю лишь многократно повторенное «Благодарим за выбор Бритиш Телеком».

С домом связываюсь по кредитному таксофону у регистрационной стойки, под наблюдением трех служащих в синей униформе.

— Алло, Ричард? Даже если ты по горло занят, не забудь о чулках.

— В смысле, о белье?

— Что?

— Ты сказала «чулки». Имеешь в виду белье? Поясок с резинками, черное кружево, три дюйма обнаженных шелковистых бедер — или же речь идет всего лишь о прозаических контейнерах для подарков Санта‑Клауса?

— Ты что, выпил, Ричард?

— Это мысль.

Пока он кладет трубку, я слышу — клянусь, слышу! — как Пола предлагает Эмили «Хубба‑Бубба». В МОЕМ ДОМЕ ЖВАЧКА ЗАПРЕЩЕНА!

 

От кого: Кейт Редди, Стокгольм
Кому: Кэнди Стрэттон
Клиент пригрозил отказаться от наших услуг под предлогом тревожного пренебрежения его фондами. Наплела с три короба, сравнив менеджеров «ЭМФ» с Бьорном Боргом, — дескать, они работают по принципу этого феноменального долгожителя в теннисе, который в отличие от звезд‑однодневок ставит не на моментальный барыш, а на стабильный доход и славу. Купились, похоже.
Весь день скачу из кабинета Бенгта Бергмана в туалет, где закрываюсь в кабинке и обзваниваю зоомагазины. Еще три дня назад в письмах Эмили к Санте не было и намека на хомячка, зато теперь он фигурирует пунктом номер один.
Имена у шведских клиентов — язык сломаешь. Свен Сьостром за ланчем таскал из моей тарелки тефтели и все твердил, что принадлежит к убежденным поборникам «тесного европейского союза».
Догадайся, кто заполучил единственного типа во всей Скандинавии, ни бельмеса не смыслящего в компьютерах?
ц. К.

От кого: Кэнди Стрэттон
Кому: Кейт Редди
Ну и к‑да свидимся?
К‑да посекретничаем по‑девчачьи?
давай куколка не теряйся хоть расслабишься!
цистит классная штука.
ц.

 

От кого: Кейт Редди
Кому: Кэнди Стрэттон
НЕ СМЕШНО. Не забывай, что я счастливая замужняя дама. По крайней мере, замужняя — точно.

 

От кого: Дебра Ричардсон
Кому: Кейт Редди
Только что получила невообразимое унижение из рук — точнее, с языка — гнусной секретарши из школы Пайпер‑плейс (знаю, знаю, пора кончать с этим образовательным полоумием). Да, Руби могут записать в список претендентов на 2002 учебный год. «Однако считаю своим долгом предупредить вас, миссис Ричардсон, что у нас на очереди около ста девочек, а Пайпер‑плейс в первую очередь принимает младших братьев и сестер наших учеников». У тебя яд крысиный нигде не завалялся? Ничем иным этих дур самодовольных не остановить. Что нового??

 

От кого: Кейт Редди
Кому: Дебра Ричардсон
А я до сих пор не определилась со школой для Эм. Когда руки дойдут, придется небось переспать с директором, чтобы получить место… Но в данный момент есть проблема поважнее: осталось два дня на отучение Бена от соски, поскольку свекровь считает соску орудием дьявола, которым пользуются только цыгане и вконец опустившиеся, насквозь прокуренные личности — «те, кто позволяет детям смотреть видео».
А что еще делать с детьми в Йоркшире? Нашла хомячка для Эмили. Похоже, хомячихи отличаются несносным характером и временами кусают или едят собственных детенышей. С чего бы это они?

02.17

Метель. Обратный рейс задерживается. Аукнулась надежда на последний забег по лондонским магазинам. Прочесываю киоски стокгольмского аэропорта в поисках недостающих рождественских подарков. Что выбрать для Ричарда? Сушеную оленину или видеокассету под названием «Любовь и трагедия в снегах Швейцарии»? По‑прежнему отвергаю саму мысль покупки писающей Барби из рекламы «ТВ за завтраком». Вульгарщина. Нахожу компромисс в облике местной родственницы Барби, с виду морально устойчивой особы, скорее всего тяготеющей к социал‑демократам, в миротворческом хаки.

Канун Рождества. Офис «Эдвин Морган Форстер»

К чему приведут переговоры насчет оплаты сверхурочных, я сама могла бы догадаться, когда Род Тэск возник за моей спиной, трижды похлопал по плечу, словно ветеринар кошку перед прививкой, и живописал меня как «в высшей степени ценного члена команды». До конца дня оставалось всего ничего, и небо над Броудгейт приобрело оттенок крепкого чая.

Род добавил, что в этом году рождественской премии не будет. Не видать мне денег на ремонт в доме и на многое другое, о чем мечталось. Что поделать, сказал Род, всем сейчас трудно, но есть и хорошие новости: руководство решило бросить меня на новую амбразуру.

— Мы считаем тебя самой подходящей кандидатурой для работы с клиентами, Кэти. У тебя это получается лучше всех. Во всяком случае, ножек стройнее во всем «ЭМФ» нет.

Плотный коротышка‑австралиец с голосом, который мужчины обычно используют для привлечения внимания бармена, Род Тэск три с половиной года назад переместил свою тушу из Сиднея в Лондон, чтобы занять в «ЭМФ» место директора по маркетингу и добавить, так сказать, стальной прочности ходовому винту компании. Признаться, я тогда задумалась об уходе. Ужасно бесила эта его манера никогда не смотреть мне в глаза (не только потому, что я на несколько дюймов выше) и отпускать комментарии по поводу самых разных частей моего тела, будто они выставлены на аукцион; а еще эта привычка заканчивать любое совещание указанием: «Ну, жмите на газ и палите чертовы покрышки!» Несколько недель спустя, в ответ на елейную просьбу Кэнди перевести эту директиву на нормальный английский, Род озадаченно умолк, но, быстро справившись с замешательством, одарил нас широченным оскалом: «Отметельте клиента на все его бабки до последнего пенса!»

Словом, я решила уходить. Но тут как раз Эмили стукнуло два — кошмарный возраст, — и я купила книжку под названием «Как укротить вашего малыша». Вот это было откровение. Советы по общению со злобными непредсказуемыми малолетками, которые ни в чем не знают меры и беспрерывно испытывают материнское терпение, как нельзя лучше подошли к моему шефу. Итак, вместо того чтобы вести себя с Родом как со старшим по возрасту и рангу, я стала обращаться с ним, как если бы он был шкодливым недорослем. Балуется ребеночек? Постараюсь отвлечь. Капризничает, не хочет делать что положено? Заставлю поверить, что это его собственная идея.

И вот в канун Рождества Род сообщает, что с этого дня я несу ответственность за «Сэлинджер Фаундейшн». Головной офис в Нью‑Йорке. Генеральный директор зовется Джеком Эбелхаммером. Основных средств на двести миллионов долларов. Нужен фондовый менеджер не меньше моего калибра. За праздники я, конечно, успею ознакомиться с портфолио, но своих нынешних клиентов буду продолжать пестовать до тех пор, пока Род не подберет мне замену.

Спрашиваю, каков он, этот Эбелхаммер.

— Бросает здорово.

— Что?

— Сильный удар. Меткость не мешает отработать.

— Ах, вы о гольфе.

— О чем же еще, Кэти, о сексе?

Официально праздники начинаются лишь по окончании рабочего дня, но офисы опустели: практически мы уже в пути от слабоалкогольного ланча к крепкоалкогольному десерту. Вернувшись от Рода к себе, обнаруживаю Кэнди на подоконнике, с ногами на моем стуле. Сегодня она в сногсшибательной алой блузе с запахом и лиловых ажурных чулках; в волосах блестит золотой «дождь».

— Так‑так, попробую отгадать. Он на тебя насрал, а ты предложила подтереть ему задницу?

— Пардон. — Я беру ее за щиколотки и спихиваю ноги со стула. — Как раз наоборот, все прошло отлично. Род высоко ценит мой талант общения с клиентами, а посему в качестве вотума доверия отдает мне «Сэлинджер Фаундейшн» в безраздельное пользование.

— Угу. — Когда Кэнди улыбается, вы получаете шикарную возможность полюбоваться двумя рядами достойных зависти по-американски безукоризненных зубов.

— И нечего на меня так смотреть.

— Кейт, тебе отлично известно, что вотум доверия в «ЭМФ» идет в комплекте с четырьмя нулями на конце. Как минимум. Что он еще сказал?

Ответить я не успеваю — Кэнди прикладывает палец к губам при виде Криса Бюнса, штатного стервеца, после продолжительного ланча шествующего мимо нас к туалету пузом вперед. Спец по кокаину, Крис умудряется выглядеть одновременно тощим и обрюзгшим. С тех пор как я в вежливой форме дала ему понять, что не интересуюсь содержимым его штанов, сексуальное напряжение между нами уступило место обмену колкостями, а изредка и автоматными очередями — если мне удается увести выгодного клиента у него из-под носа. (Мужики типа Криса считают отказ женщины оскорблением, компенсировать которое надо, как долг стран третьего мира — со сложными процентами.)

Кэнди кивает в сторону удаляющейся фигуры:

— Ну и дерьмо иной раз бродит по «ЭМФ». Не парадным входом пролезет, так задним. Ты, часом, в кабинетах у них не предложила убираться?

— За кого ты меня принимаешь? Род сказал, что премию в этом году никому ни дали.

— И ты поверила? — Кэнди со вздохом закрывает глаза и улыбается. — Вот чем ты мне дорога, Кейт. Умнейший ведь экономист среди женщин со времен Мейнарда Кейнса — и верит на слово жуликам. Они тебя грабят, а ты думаешь, что услугу оказывают.

— Мейнард Кейнс был мужчиной, Кэнди.

Она мотает головой; «дождик» рассылает золотые блики.

— А вот и нет. Он был душка. По моему глубокому убеждению, женщинам следует доказать, что у всех знаменитых мужиков имелась ярко выраженная женская струнка.

18.09

На подготовку к путешествию в Йоркшир к родителям Ричарда ушло больше двух часов. В течение первого Ричард набивает багажник самым необходимым для малыша. (Луи XIV в сравнении с Беном путешествовал налегке.) Затем наступает момент поиска ключей от короба для вещей, водруженного на крышу машины.

— Где они могут быть, Кейт?

Через десять минут все выдвижные ящики в доме разорены, проклятия исчерпаны, и ключи находятся в кармане пиджака Ричарда.

Ричард отдает приказ «сию же секунду» устраивать детей в машине, после чего двадцать минут лихорадочно опустошает багажник: он «просто должен убедиться», что уложил стерилизатор, который «наверняка собственными руками засунул в угол рядом с запаской». Снова нецензурщина, яростное перекладывание сумок и коробок, нагромождение добра теперь уже без разбору, лишь бы все влезло в багажник: легкомоющийся пеленальный коврик, легкоскладывающийся переносной стульчик, легкораскладывающаяся кроватка алого цвета; слюнявчики и пластиковые мисочки; пижамки; одеяльце Эмили — грязно‑желтая свалявшаяся шерстяная тряпица, до того жалкая, будто ее катком переехали. К тому же мы всегда путешествуем с домашним зверинцем для усыпления детей: драгоценным Ру, овечкой, бегемотом в балетной пачке и крокодилом с оскалом серийного убийцы. Пустышки Бена упакованы отдельно (не дай бог дед с бабкой увидят!). Хомячиха, живой сюрприз для Эмили, пристроена в углу багажника.

Бен и Эмили, накрепко пристегнутые в своих детских сиденьях, похожи на космонавтов; их мирно‑родственные стычки очень скоро перерастают в натуральную баталию. В минуту слабости (а когда это у меня случалась минута крепости?) я открыла припасенного на рождественское утро пластмассового Санту, набитого шоколадками в блестящих фантиках, и вручила детям по парочке, лишь бы замолкли. В результате Эмили, еще четверть часа назад в белоснежной пижамке, сейчас похожа на далматинца с бурым пятном вокруг рта и таких же отметинах во всех прочих местах.

Ричард, одиннадцать с половиной месяцев в году героически безразличный к чистоте и внешнему виду своих отпрысков, вдруг интересуется, почему это дети в таком безобразном состоянии. Что подумает его мама?!

По возможности оттираю Бена и Эмили влажными салфетками. Впереди три часа езды. Машина так перегружена, что вихляет из стороны в сторону.

— Мы еще в Англии?! — возмущенно раздается с заднего сиденья.

— Да.

— Еще не доехали до бабушки?!

— Нет.

— А я хочу к бабушке! Хочу, хочу, хочу!

На подступах к Хэтфилду оба наши чада заходятся в фуге воплей и визгов. Я включаю кассету с рождественскими гимнами в исполнении хора Королевского колледжа, и мы с Ричардом по очереди подпеваем. (Рич тянет дискантом, я же беру на себя партию Джесси Норман.) Вблизи Питерборо, в восьмидесяти милях от Лондона, беспокойная мыслишка продирается сквозь компостную кучу, в данный момент заменяющую мне мозги.

— Рич, а ты Ру не забыл?!

— Разве Ру — моя забота? Я думал, ты возьмешь Ру.

У семейства Шетток, как и любого другого, свои рождественские традиции. Одна из них заключается в том, что я покупаю подарки для наших детей, наших двух крестников, я же покупаю подарки для Ричарда, его родителей, его брата Питера, жены Питера Шерил, их троих ребят, а также для дяди Альфа, который неизменно прибывает из своего Мэтлока на раздачу подарков, не пропускает ни одного матча по регби и обожает конфеты с мягкой начинкой, поскольку другие зубы не берут. За Ричардом подарок для меня — если он не забудет и если наткнется после работы на ночной магазин.

— Ну, и что мы подарим папе? — обычно интересуется Рич на полпути в Йоркшир. Супружеское «мы» означает «ты», что в свою очередь означает — я.

Я покупаю оберточную бумагу и ленту, я заворачиваю подарки. Я покупаю открытки и целый лист марок второго класса. К тому времени, когда я напишу поздравления, подделав подпись Ричарда и сочинив что‑нибудь теплое и жизнерадостное насчет быстро летящего времени и непременной встречи в будущем году (ложь!), вторым классом почту отправлять уже поздно, и я вновь выстаиваю очередь за марками первого класса. После чего перемещаюсь в хвост очереди в «Селфриджз», чтобы взять сыр и кексики‑«флорентийки», которые обожает Барбара.

А когда мы добираемся до родительского дома, распаковываемся и как положено пристраиваем подарки под елкой, а продукты и напитки — на кухонном столе, Барбара с Доналдом хором причитают:

— Ах, Ричард, ты купил вино! Спасибо! Не стоило беспокоиться!

Интересно, возможна ли смерть от неблагодарности?

Всенощная в церкви Св. Мэри, Ротли

Иней так густо прихватил деревенский луг, что трава стала мелодичной: мы прозвякиваем, протренькиваем весь путь от старой мельницы Шеттоков до норманнской церквушки. Внутри тесно, скамейки заняты, воздух спертый, влажный, винный. Пьяницы, появляющиеся в церкви раз в году, должны бы вызывать праведное возмущение у добродетельных прихожан, но я сейчас всех их люблю. Даже завидую неуклюжим стараниям алкашей вести себя смирно, их хмельной радости от того, что дошли сюда, в поисках тепла, света, капельки доброты.

Я держусь. Честное слово, держусь — до тех самых слов из «О, Вифлеем!», на которых мои руки сами тянутся к глазам: «Молчаливые звезды охраняют Твой сон».

4. Рождество

Деревня Ротли, Йоркшир. 05.37

За окнами еще темно. Дети, Ричард и я сплелись на кровати четырехголовым осьминогом. Эмили, вне себя от рождественской горячки, рьяно сдирает обертки с подарков, Бен развлекается шуршащими обрывками. Я дарю Ричарду пакет сушеной оленины, две пары шведских носков (цвета овсянки), пятидневный абонемент на дегустацию бургундского и «Как стать идеальной домохозяйкой» (шутка). Чуть позже Барбара с Доналдом подарят мне цветастый клеенчатый фартук и «Как стать идеальной домохозяйкой» (не‑шутка!).

Ричард вручает мне:

1. Французское нижнее белье «Провокатор»: красный лифчик с выпуклыми черными шелковыми горошинами и до середины обрезанными чашечками, поверх краев которых соски будут торчать, как головы средневековых воинов над крепостной стеной. В комплект входит также намек на трусики с резинками для чулок и отделкой из рыболовной сетки.

2. Карточку члена кредитного фонда.

Оба подарка подпадают под мое определение «БЛО»: «Будьте Любезны Обменять». Эмили дарит потрясающий дорожный будильник с записью ее собственного голоса вместо звонка: «Вставай, мамуля! Вставай, соня‑засоня!»

От нас Эмили получает хомячка (женского пола, но названного Иисусом), велосипед для Барби, кукольный домик, робота‑собачку с пультом управления и еще кучу всякого пластмассового, абсолютно ненужного ей барахла. Эмили тащится от Барби‑миротворицы из сувенирного киоска стокгольмского аэропорта до тех пор, пока не открывает подарок Полы: писающую Барби, на которую я наложила категорический запрет.

С риском нарваться на истерику мы все-таки смогли унести основную часть подарков наверх нераспакованными, чтобы избавить деда с бабушкой от возмутительного зрелища столичного транжирства («Швыряете деньги на ветер!») и уродования юного поколения («В наше время счастьем было получить куклу с фарфоровой головой и апельсин!»).

Подарки скрыть проще, чем многое другое. Как ты, к примеру, убедишь свекра со свекровью, что их внучка встречается с видиком пару раз в году, если эта самая внучка за завтраком без запинки воспроизводит все песни из «Русалочки» и радостно добавляет, что в ди‑ви‑ди‑версии на одну мелодию больше. Там же, за столом, я чую очередную надвигающуюся грозу, когда еще раз повторяю Эмили, чтобы убрала руки от солонки.

— Эмили, дедушка просил тебя оставить солонку в покое.

— Нет, — ровным тоном возражает Доналд. — Я приказал ей не трогать солонку. В этом и заключается разница между нашими поколениями, Кейт: мы приказывали, вы просите.

Несколькими минутами позже, переворачивая на сковородке яичницу, я вдруг ощущаю присутствие за спиной Барбары. Свекровь не в силах скрыть изумления при виде содержимого сковородки:

— Господи Иисусе! Дети любят, чтобы яйца были обжарены с двух сторон?

— Да, я всегда так делаю.

— Ну-ну.

Барбара сдвинута на беспокойстве о меню моей семьи: если она не приходит в ужас от недостатка овощей в детском рационе, то изумляется моему упорному нежеланию ежедневно одолевать три трапезы из трех блюд. «Без еды не будет силы, Катарина». Ну и конечно, ни одна повестка съезда семейства Шетток не считается завершенной, если свекровь не припрет меня в темном углу с шипящим вопросом:

— Ричард похудел, Катарина! Ты не считаешь, что Ричард ужасно худой?

Слово «худой» в исполнении Барбары звучит жирно: массивно, тяжко, обвиняюще. Прикрыв глаза, я пытаюсь собрать воедино остатки терпения и понимания, которых у меня уже нет. Ведь именно эта женщина одарила моего мужа фигурой стержня от шариковой ручки, и она же тридцать шесть лет спустя смеет меня винить! Разве это честно? Бог ей судья, а я буду выше ее презрения к моим супружеским добродетелям, каковы бы они ни были.

— Да, но Рич сам по себе худой, — возражаю здраво. — Когда мы познакомились, он был просто тощим, как раз это мне и понравилось.

— Он всегда был стройным, — признает очевидное Барбара, — но теперь от него просто ничего не осталось. Он еще только из машины вылезал, а Шерил уже сказала мне: «Вам не кажется, что Ричард истощал, Барбара?»

Моя невестка Шерил, прежде чем выйти замуж за бухгалтера Питера, протирала локти в строительной компании в Галифаксе. С рождением первого из трех своих мальчишек в восемьдесят девятом году Шерил присоединилась к членам организации, которую моя подруга Дебра зовет мама фией, — мощной, сплоченной клике неработающих мамаш. Обе они, и Шерил, и Барбара, обращаются с мужчинами, как хозяйственный фермер с породистым скотом, требующим тщательного ухода. Ни одно Рождество у Шеттоков не обходится без брошенных вскользь вопросов Шерил, из какой заграницы я привезла свой кашемировый свитер и хорошо ли, что Ричард купает детей совершенно один.

Питер, в отличие от Ричарда, в хозяйстве практически бесполезен, но Шерил, как я убедилась за эти годы, только поощряет его никчемность. В жизни Шерил муж играет ценную роль: «Это мой крест, мне его и нести». Каждой мученице требуется свой питер, которого со временем можно выдрессировать до кондиции, когда он перестанет узнавать собственные трусы.

Все то, что дома, в Лондоне, мне кажется естественным, здесь воспринимают как феминизм в стадии буйного помешательства.

— Сомма, — с мрачной торжественностью сообщает Ричард, пронося через кухню в ванную вспухший памперс, легкий абрикосовый аромат которого ведет неравный бой с амбре известного наполнителя.

Рич классифицирует памперсы Бена в соответствии с лично изобретенной эмоционально‑географической классификацией: незначительный инцидент носит название «Плохо дело», авария средних размеров именуется «Тем хуже», а событие, требующее душа, — «Паводок на Сомме». Однажды — только один раз! — случился Кракатау. Против названия я ничего не имею, но лучше бы это произошло не в греческом аэропорту.

— В наше время отцы этим не занимались, — морщится Барбара. — Чтобы Доналд прикоснулся к подгузнику? Ни за что! Он их за милю обходил.

— Ричард — замечательный отец, — осторожно вставляю я. — Без него мне бы ни за что не справиться.

Барбара яростно четвертует красную луковицу.

— За ними самими уход нужен, за мужчинами. Хрупкие создания, — тянет она задумчиво, ножом выжимая из луковицы жалобный стон. — Будь так добра, Катарина, помешай соус.

На кухне появляется Шерил и начинает размораживать сырную соломку и фрукты для завтрашних коктейлей.

Я чувствую себя такой одинокой в обществе Барбары и Шерил. Вот так, должно быть, все и происходило на протяжении столетий: женщины возились на кухне, заговорщически обмениваясь взглядами и вздохами в адрес мужчин. Но я так и не стала членом мамафии; мне неведомы шифры, пароли, особые жесты. Я рассчитываю, что мужчина — мой мужчина — возьмет на себя чисто женские обязанности, потому что иначе я не смогу везти на себе мужские. А здесь, в Йоркшире, моя профессиональная гордость и тот факт, что именно я обеспечиваю мужу и детям достойную жизнь, сморщиваются до размеров неловкости. Я вдруг понимаю, что семье нужны забота и внимание, как механизму — смазка для бесперебойной работы, а в моем небольшом семействе шарниры вот-вот заржавеют.

Рич возвращается на кухню, обнимает меня за талию, подсаживает на подоконник, пристраивает голову на моем плече и принимается накручивать на палец мои волосы. Совсем как Бен.

— Счастлива, солнышко?

Звучит вопросом, но по сути это ответ. Рич, я знаю, счастлив в этом доме, где хлопочут женщины, пахнет домашним печеньем и я каждые пять минут не бросаюсь к телефону.

— Он такой домашний, наш Ричард, — с гордостью отмечает Барбара.

— Пожалуй, тебе стоило жениться на какой‑нибудь йоркширской девчушке с ярко выраженным талантом к выпечке кексов, — говорю я Ричу в шутку.

А в каждой шутке, как известно, есть доля шутки.

— Не думаю. Я умер бы со скуки. К тому же… — Рич гладит мою щеку и убирает за ухо выбившуюся прядь, — если захочется домашних кексов — я знаком с одной фантастической женщиной, которой здорово удается их подделывать.

После рождественского ланча с Шеттоками я мечтаю только о том, чтобы безраздельно отдаться Леонардо Ди Каприо на телеэкранном «Титанике», но вынужденно ограничиваюсь ролью экскурсовода — конвоирую Бена по гостиной, пока мой мальчик изучает журнальные столики, пробует на зуб электрошнуры от настольных ламп или запускает ладошки в блюда с орехами в разноцветной фольге. Прикидываю варианты: если отниму орехи — рискую заполучить истерику и осуждение со стороны родственников («Она что, собственного ребенка не способна утихомирить?»); если пойду на поводу и разрешу подавиться — рискую жизнью сына и дорогущим ковром Барбары.

Пока Бен спит, мне удается улизнуть. Устроившись на кровати с ноутбуком, строчу письмо в другой мир.

От кого: Кейт Редди
Кому: Дебра Ричардсон
Дорогая моя Дебс, ну как Рождество? Здесь налицо все до единой английские рождеств. традиции: мясные рулеты, песнопения, подковырки исподтишка. Свекровь в поте лица собирает чемодан скорой продуктовой помощи для любимого сына, напрочь заброшенного бессердечной стервой из Сити. Ты ведь знаешь, я всегда говорю, что хочу быть со своими детьми. Я действительно хочу быть со своими детьми. Случаются вечера, когда, вернувшись слишком поздно, чтобы уложить Эмили спать, я иду в бельевую и нюхаю детские вещи. Боже, как я по ним скучаю. Никому никогда прежде не признавалась, до чего я по ним скучаю. Но когда я вместе с ними, вот как сейчас, их для меня слишком много. Все равно что за неделю прокрутить любовь от начала до конца. Внезапная вспышка страсти, поцелуи, горькие слезы, я люблю тебя, побудь со мной еще, закажи выпивку, его ты любишь больше, хочу тебя, твои волосы сводят меня с ума, иди ко мне, ненавижу.
Я выжата, напугана, мечтаю о работе, чтобы чуточку отдохнуть. Что это за мать, если она боится собственных детей?
С приветом из Ротли,
К.

Готова щелкнуть кнопку посыла, но жму «удалить». Есть предел исповедям, даже лучшей подруге. Даже себе самой.



Страница сформирована за 0.63 сек
SQL запросов: 169