УПП

Цитата момента



Пессимист видит только бесконечный тоннель.
Оптимист видит свет в конце тоннеля.
Реалист видит тоннель, свет и поезд, идущий навстречу.
Самая маленькая декларация о принятии реальности

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Как перестать злиться - совет девочкам: представь, что на тебя смотрит мальчик, который тебе нравится. Посмотрись в зеркало, когда злишься. Хочешь, чтобы он увидел тебя, злораду такую, с вредным голосом и вредными движениями?

Леонид Жаров, Светлана Ермакова. «Как жить, когда тебе двенадцать? Взрослые разговоры с подростками»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/
Мещера-2010

27 декабря, 13.06

В лондонском поезде авария с отоплением. Окна пустого купе в толстом слое инея, еду как будто в гигантском мятном леденце. Решив согреться, выстаиваю очередь в буфете. Коллеги по несчастью, такие же рождественские парии, все как один жаждут алкоголя. То ли семей у бедолаг нет, то ли сбежали от многочисленной родни, но они одиноки и топят праздник в вине.

Беру четыре мини‑бутылочки: виски, две содовой и «Тиа Мария». Едва успев вернуться на свое место, слышу трезвон мобильника в сумке. На дисплее номер Рода Тэска. Прежде чем нажать кнопку ответа, отставляю руку с телефоном на безопасное от уха расстояние.

— Я жду объяснений! Какого хрена мы купили кучу дерьма у япошек, которые клепают долбаные матрацы, на которых, черт побери, дохнут сопляки?! Твою мать, Кэти! Слышишь, нет?

Отвечаю, что мечтаю услышать, но связь отвратительная и вообще поезд входит в туннель. Пока я смешиваю вторую порцию содовой с виски, на ум приходит интересная мысль: а не потому ли я и заполучила «Сэлинджер» в клиенты, что кто‑то разнюхал о надвигающейся катастрофе с «Токи Раббер» и ловко перебросил проблему на мои плечи? До чего же ты наивная дурочка, Кейт.

Через несколько секунд Род перезванивает, чтобы устроить конференц‑связь с великим и ужасным Эбелхаммером.

Бубня клиенту положенные заверения в успехе нашего предприятия, я смотрю, как слова превращаются в облачка пара и плывут к потолку, протягиваю руку в перчатке к окну и царапаю на обледеневшем стекле: РИЧ.

— Надеетесь на выигрыш в лотерее, дорогая? — замечает официант, зашедший за моей пустой тарой.

— Что? А‑а! Нет, деньги тут ни при чем[14]. Рич это мой муж.

НЕ ЗАБЫТЬ!!!

Новогодние обеты:
Найти равновесие между семьей и работой, дальше так жить нельзя. Подниматься на час раньше, чтобы все успевать. Проводить больше времени с детьми. Научиться быть с детьми самой собой. Не принимать Ричарда как должное! Больше общаться с ним — совместные ужины по воскресеньям и т.д. Придумать себе хобби для отвлечения от работы. Выучить итальянский? Вспомнить, что живу в столице — выбираться на выставки, в музеи, в «Тейт» и т.д. Не манкировать антистрессовой терапией. Завести наконец альбом для детских рисунков, как положено настоящей матери. Постараться вернуться в десятый размер. Личный тренер? Обзвонить друзей, если они меня еще помнят. Женьшень, постная рыба, ничего мучного. Секс? Новая посудомоечная машина. «Пожар осени» от Хелены Рубинштейн.

6. Суд по делам материнства

В зале повисла напряженная, церковная тишина. Стены обиты дубовыми панелями. На скамье подсудимых — блондинка между тридцатью и сорока, в белой ночной сорочке и просвечивающим из‑под нее красным бюстгальтером. Вид у нее усталый, но решительный. Поднявшись перед судом присяжных, она наклоняет голову, как взявшая след гончая. Но время от времени женщина машинально потирает за правым ухом, и тогда вы догадываетесь, что она на грани слез.

— Катарина Редди, — громовым голосом произносит председатель, — сегодня вы предстали перед судом по делам материнства по обвинению в том, что, будучи работающей матерью, компенсируете отсутствие заботы о детях материальными благами. Признаете ли вы себя виновной?

— Не виновна, ваша честь.

Прокурор подпрыгивает со своего места:

— Будьте любезны сообщить суду, миссис Шетток — таково, полагаю, ваше настоящее имя, — будьте любезны сообщить суду, что вы подарили на Рождество своим детям Эмили и Бену.

— Ну, я… точно не помню.

— Она не помнит! — фыркает прокурор. — Однако вы не станете отрицать, что потратили на подарки около четырехсот фунтов стерлингов?

— Я не уверена…

— На подарки для двух маленьких детей, миссис Шетток. Четыре. Сотни. Ф‑фунтов. Стерлингов‑в. Полагаю, вы не станете отрицать и тот факт, что, пообещав Эмили от имени Санта‑Клауса что‑то одно — либо велосипед для Барби, либо кукольный домик, либо хомячка в клетке со съемной поилкой, вы в конце концов купили ей все три вышеупомянутых подарка плюс пупса Бини, на которого она засмотрелась во время кратковременной остановки на заправочной станции близ Нью‑арка?

— Все верно, но я ведь сначала купила кукольный домик, а потом Эмили написала Санте, что хочет хомячка…

— Правда ли, что когда ваша свекровь, миссис Шетток, спросила у вас, любит ли Эмили брокколи, вы сказали, что очень любит, в то время как на тот момент ответа не знали?

— Да, но не могла же я заявить матери своего мужа, что не знаю, любит моя дочь брокколи или нет.

— Почему не могли?

— Потому что матери знают такие вещи.

— Громче! — требует судья.

— Я сказала, что матери знают вкусы своих детей.

— А вы не знаете?

У подсудимой сводит спазмом горло, она сглатывает, но слюны нет, нёбо словно облеплено тонким наждаком. Если бы меня заставили проглотить собственный язык, думает женщина, ощущение было бы таким же. Когда она вновь открывает рот, голос звучит едва слышно:

— Бывает, я действительно не знаю, что любят мои дети. Их вкусы меняются каждый день, если не каждый час. Помню, Бен терпеть не мог рыбу, а потом вдруг… Видите ли, я не успеваю следить за тем, как они меняются. Но Барбаре я этого сказать не могла: она решила бы, что я плохая мать.

Прокурор поворачивается к судье, на его длинном бледном лице кривая ухмылка.

— Я прошу суд отметить, что подсудимая скорее солжет, чем поставит себя в неловкое положение.

Женщина отчаянно мотает головой.

— Нет, нет, нет! — с мольбой обращается она к судье. — Это нечестно. Дело не в неловкости, нет! Мне трудно описать это чувство. Оно похоже на стыд, глубокий, животный стыд. Послушайте, я точно знаю, что Ричард — это мой муж, — Ричард представления не имеет, любит Эмили брокколи или нет, но для отца это нормально. А матери не знать что‑то о своих детях — противоестественно…

— Именно, — говорит судья и царапает в блокноте слова «противоестественно» и «мать».

— Уверяю вас, — быстро добавляет женщина, явно опасаясь, что и так сказала слишком много, — уверяю вас, что я не хочу избаловать своих детей.

И она умолкает. Задумывается.

Она хочет избаловать детей. Хочет больше всего на свете. Ей необходимо знать, что хотя бы в малости она возмещает им свое отсутствие. Она мечтает, чтобы Эмили и Бен имели все, чего была лишена их мама. Но об этом не скажешь судье, присяжным, прокурору. Им не понять, каково первоклашке в первый школьный день оказаться единственным ребенком в одежде не того оттенка, потому что твой мышиный комплект мама купила в соседнем универмаге, а на всех остальных — серебристая форма из «Уайетт и Мур». Женщина видит, что ее обвинителям неведомо ощущение нищеты.

Но опыт подсказывает, что мужчины должны оценить разумный подход. Прочистив горло, она произносит по возможности ровным, бесстрастным тоном:

— Какой смысл так много работать, если не можешь купить своим детям то, что приносит им радость?

Судья бросает на нее взгляд поверх полукружий линз:

— Миссис Шетток, мы не намерены вдаваться в философские дискуссии.

— А может, и стоило бы, — возражает женщина, безжалостно расчесывая кожу за правым ухом. — Понятие хорошей матери включает в себя куда больше, чем глубокие познания в области детских овощных предпочтений.

— Тишина! — гаркает председатель. — Тишина в суде! Вызываю Ричарда Шеттока.

Только не это! Боже, пожалуйста, не дай им вызвать Ричарда. Не станет же Ричард свидетельствовать против меня? Ведь не станет, нет?

Часть вторая

1. С Новым годом!

Понедельник, 05.57

— И‑и‑и‑и‑и открылись, и‑и‑и‑и‑и закрылись. Ра‑аз — открылись, два — закрылись.

Я стою посреди гостиной, ноги врозь, руки над головой. В каждой руке по мягкому мячу — такое ощущение, будто держишь голову гигантского осьминога. Мне велено описывать руками круги в воздухе, ни в коем случае не роняя мячей.

Приказ отдан чудаковатой оптимистичной особой лет пятидесяти, с булыжником горного хрусталя на шее. В свободное время эта оригиналка, должно быть, устраивает шествия в защиту тех тварей, которых нормальные люди с удовольствием передавили бы, — крыс, летучих мышей, скунсов. Фэй — мой персональный тренер, призванный помочь в осуществлении новогодней программы физического развития и релаксации. Тренершу мне прислали из «Академии здоровья и фитнеса». Удовольствие не из дешевых, но я рассчитываю сэкономить на одежде, вернувшись в свои добеременные формы. В любом случае занятия с Фэй обойдутся дешевле, чем абонемент в фитнес‑зал, на который мне вряд ли удастся выкроить время.

— Единственное упражнение, на которое тебя хватает, Кейт, — это поднятие визитницы со стопкой членских карточек всех лондонских центров здоровья, — замечает Ричард.

Нечестно. Нечестно, но справедливо. Заплыв в бассейне последнего из центров, которые я осчастливила своим членством, совершенный в перерыве между деловым ланчем с клиентом и совещанием с начальством, обошелся мне — навскидку — в сорок семь с половиной фунтов за сто метров.

Признаться, я ожидала увидеть Синди Кроуфорд в розовой лайкре, а мне подсунули Айседору Дункан в зеленом балахоне. Потрепанный жизнью эльф, мой персональный тренер облачена в двойную пелерину, я такую прежде видела лишь в фильмах про Шерлока Холмса.

— Зовут Фэй, — лаконично сообщил эльф, и из необъятной сумки — двойника той, в которой Мэри Поппинс носила свою вешалку для шляп, — на свет божий явились «шары Чи».

Медленное, нудное вращение «шаров Чи» — не совсем то, что я замыслила в качестве физического самосовершенствования. Осторожно интересуюсь, нельзя ли поскорее заняться проблемными зонами.

— Понимаете, после кесарева у меня остался валик на животе. Никак не могу с ним справиться.

Исполненная презрения, точно борзая на бегах овчарок, Фэй вздрагивает от вмешательства в творческий процесс.

— Я работаю с человеком в целом, Катя. Можно называть вас Катей? Только после того как мы освободим мозг, можно перейти к телу, постепенно приспосабливая разные его части друг к другу, пока не научим их вести мирный диалог.

— Видите ли, — пытаюсь объяснить я по возможности мирно, — у меня туго со временем. Если вы научите мышцы живота хотя бы «здрасьте» мне по утрам говорить, это будет здорово.

— Вам незачем объяснять, что вы крайне занятой человек, Катя. Я это сразу поняла, только увидев вашу голову. У вас невероятно тяжелая голова. Бедная, бедная голова. А мышцы шеи?! Шире круги! Свободнее! Свободнее! Они с трудом держат голову, что в свою очередь рождает поистине невыносимое напряжение в поясничной области.

С чего я взяла, что за свои деньги получу удовольствие? Через тридцать минут мне кажется, что следующую встречу придется назначать спецу по бальзамированию. Фэй тем временем, уложив меня ничком на пол, предлагает вообразить, что я отдыхаю в гамаке. Воображению мешают досужие мысли о шпионах и предателях, из которых персональный палач за двадцать пять фунтов в час пытками вытягивает все их секреты. Если верить Фэй, это упражнение поможет «перегруппировать позвоночник», самый жалкий позвоночник из всех, с которыми ей приходилось работать.

— Отлично, Катя, отлично. Превосходно! — радуется она. — А теперь медленно заводим руки за голову и повторяем за мной. Борьба‑а‑а не доводит до добра‑а‑а. Борьба‑а не доводит до добра‑а.

07.01

Фэй отбывает. Поистине невыносимое напряжение немедленно охватывает поясничную и все прочие области. Я угощаюсь глубокой тарелкой хлопьев с медом и орехами: тренировка и диета несовместимы. Приткнувшись за кухонным столом, вдруг настораживаюсь от незнакомого звука — скрежещущего, шипящего, бьющего по нервам. Откуда?.. Господи, да это же… тишина. Полное отсутствие звуков — вот что давит на уши. Еще пять минут, целых пять минут я впитываю в себя тишину, прежде чем кухня наполняется утренними воплями Эмили и Бена.

Всякий раз после праздников детей от меня не оторвать. Вместо того чтобы пресытиться маминым обществом, они льнут ко мне с алчностью новорожденных. Такое впечатление, что чем дольше они со мной, тем больше я им нужна. (Собственно, так оно, наверное, и есть. Ведь чем больше спишь, тем больше хочется, чем больше ешь, тем сильнее голод, чем больше трахаешься, тем ненасытнее страсть.) Принцип «время — деньги» моим детям явно недоступен. С тех пор как мы вернулись от родителей Ричарда, каждый мой уход из дома превращается в сцену расставания навеки. Бен багровеет и заходится в возмущенном оре. А Эмили по ночам кхекает и кхекает, пока ее не начинает рвать. Я рассказала об этом Поле, но вместо утешения услышала победоносное: «Внимания требует». (Которого нет, понятное дело.)

К тому же Эмили постоянно просит поиграть с ней, и в самое неподходящее время, как будто на прочность проверяет — в надежде, что я провалю экзамен. Вот и сегодня утром, пока я пыталась дозвониться до врача и записаться на прием, она цеплялась за мою юбку:

— Мам! Что я вижу — назовешь, если с буквы ты начнешь…

— Мне некогда, Эм.

— Ну ма‑ам! Что я вижу — назовешь, если с буквы ты начнешь… «Б»!

— Бутылка?

— Не‑а.

— Бегемот?

— Не‑а.

— Брат?

— Не‑а.

— Не знаю, Эмили. Сдаюсь.

— Бидео!

— Видео, Эмили. Это слово не на букву «б».

— Нет, на «б».

— Слово «видео» начинается на букву «в». Как «вагон». Или «вулкан». Или «виолончель». Называй букву правильно, а то я до второго пришествия не отгадаю.

— Оставь ты ее в покое, Кэти, ребенку всего пять лет, — замечает Ричард. Он только что спустился из спальни, волосы еще влажны от душа, но он уже старательно вырезает новогоднюю маску с оборотной стороны пачки хлопьев «Фростиз».

Шлю ему уничтожающий взгляд. Хоть бы раз меня поддержал. Никакой на него надежды в плане совместной обороны.

— Если не я, то кто ее научит? Святоши школьные? Да им какую букву ни назови — все годится.

— Бога ради, Кейт! Это детская игра, а не «Кто хочет стать миллионером».

Рич больше не смотрит на меня как на тихопомешанную. Судя по убегающему вбок взгляду и подрагиванию бровей, он обмозговывает, сколько я еще продержусь, прежде чем вызов «скорой помощи» станет неизбежен.

— Для тебя вся жизнь — борьба, верно, Кейт?

— Жизнь и есть борьба, Рич. Странно, что ты до сих пор этого не понял. Кто‑то у тебя из-под носа такси уводит, кто‑то жену, а кое-кто клиента, только чтобы доказать, что тебе он не по зубам.

Загружая посудомоечную машину, я вспоминаю Фэй с ее мантрой. Как она там звучала? «Борьба не доведет до добра». В «ЭМФ» ей пришлось бы излагать иначе: «Борьба‑а избавляет от дерьма‑а». Или «Без борьбы‑ы нам кранты‑ы».

— Мам, можно включить бидео? Ну ма‑ам, можно бидео?

Эмили, вскарабкавшись на кухонный стол, пытается присобачить заколку с волос Барби к моим.

— Сколько можно повторять, за завтраком бидео… господи, видео не смотрят!

— Кейт, притормози. Я серьезно, тебе это позарез нужно!

— Нет, Ричард. Если мне что и нужно в данный момент, так только вертолет. Я на десять минут опаздываю к врачу, а значит, на конференц‑связь с Австралией мне точно не успеть. Телефон «Такси‑Пегас» на столике. Будь так добр, закажи машину, только попроси не присылать это чучело в «ниссане».

И слепому видно, что Ричард лучше, чем я. Но в страданиях и в горьком опыте я дам ему фору, и это свое знание я держу при себе, как наточенный кинжал. Думаете, почему я гораздо строже с Эмили, чем Рич? Да потому, что боюсь, как бы Ричард не вырастил наших детей для жизни в мифической стране. Там, где говорят «После вас» вместо «Я первый!». Люди там лучше, добрее, согласна, но это не та страна, где я живу и работаю.

У Ричарда было счастливое детство, а счастливое детство — оптимальный, если не единственный способ стать счастливым взрослым, но никуда не годная подготовка к жизни. Нужда, одиночество, долгие ожидания автобуса под дождем — вот двигатели жизненного успеха. Ричард — яркий тому пример. Достаточно вспомнить его абсолютное неумение хитрить, его сочувствие к клиентам, которым он регулярно сбрасывает цену, или его абсурдный оптимизм, дошедший до покупки эротического белья для жены, которая с рождения первого ребенка укладывается в супружескую постель в футболке шестидесятого растянутого размера с мордой таксы на груди.

С родителями такое происходит сплошь и рядом. Он теперь папуля, я мамуля, и поиски времени на то, чтобы побыть Ричардом и Кейт, как-то выпали из обязательной программы, заняв место среди «прочих дел», где-нибудь между получением пропуска на парковку и выбором новой дорожки для лестницы. Однажды Эмили — ей тогда было не больше трех, — застукав нас целующимися на кухне, отчитала родителей, как королева Виктория лакея, который сунул палец в бокал с ее портвейном.

— Больше так не делайте, — прошипела она. — А то у меня животик заболит.

Мы больше и не делали.

08.17

Несмотря на мое особое распоряжение, из «Пегаса» снова прислали «ниссан‑санни». Уровень сырости в этой машине вполне позволяет выращивать на заднем сиденье шампиньоны. Подоткнув светло‑серую юбку от Николь Фари и напрягая ягодичные мышцы, я как‑то умудряюсь зависнуть в паре дюймов над плесенью.

В ответ на просьбу попробовать найти покороче путь до больницы таксист врубает такую штормовую музыку (не этот ли жанр носит название гангста‑рэп?) и на такую мощь, что у меня всю дорогу трясутся щеки.

После провальной предрождественской попытки дружеской беседы я не намерена снова общаться с Уинстоном, но, когда я вываливаюсь из салона, он оборачивается и выдает напутствие вместе с облаком желтого дыма:

— Надеюсь, у них найдется для вас средство посильнее, леди.

Наглец. Что он, спрашивается, имел в виду? Встреча с доктором настроения не улучшает. Мне и нужно‑то от него всего лишь пополнить запас противозачаточных пилюль, однако доктор Добсон жмет кнопки клавиатуры, монитор начинает мерцать зловещим зеленым светом, и я чувствую себя главарем мафиозной группировки, объявленным ЦРУ в международный розыск.

— Так‑так, миссис Шетток, похоже, вы не сдавали мазок уже… очень давно. Сколько времени прошло?

— В девяносто шестом я пыталась сдать, но вы разбили пластинку. То есть не вы лично, конечно. Мне сообщили из больницы, что пластинка разбилась при перевозке, и попросили прийти еще раз. Но я ведь сдавала! И вообще, у меня мало времени, будьте так любезны, выпишите рецепт.

— За четыре года у вас не нашлось времени сделать повторный анализ? — Бассет‑хаунд в человеческом обличье, доктор Добсон неизменно обволакивает вас тем влажным, исполненным тоскливой любви взглядом, что отличает собак и эскулапов.

— Как вам сказать… Не нашлось. Видите ли, это целая проблема: пока дозвонишься — вечность пройдет, висишь на телефоне, ждешь, когда кто‑нибудь трубку возьмет…

Палец доктора Добсона скользит вниз по экрану и замирает в центре.

— А двадцать третьего марта прошлого года вы дозвонились, но не пришли и не предупредили.

— Тайвань.

— Прошу прощения?

— Я была на Тайване. Трудно, знаете ли, предупредить, что не придешь на прием, если ты находишься в другом полушарии. К тому же вряд ли дежурная в регистратуре посреди ночи снимет трубку. Разве что из чистого любопытства.

Доктор нервно терзает узел галстука мутно‑песочного цвета.

— Понятно, понятно, — кивает он. Ни черта ему не понятно. — Полагаю, было бы неразумно с моей стороны выписать вам рецепт без результатов анализа, миссис Шетток. Правительство, как вам, должно быть, известно, занимает весьма активную позицию в профилактике заболеваний шейки матки.

— По‑вашему, правительству выгоднее, чтобы у меня появился третий ребенок?

Доктор печально качает головой:

— Не совсем так. Правительство считает необходимым помогать женщинам избегать смертельных заболеваний, которые можно предотвратить с помощью простейшего анализа.

— А мне нужно предотвратить появление третьего ребенка — оно для меня смертельно. (Боже, не верю собственным ушам. Что ты хотела этим сказать, Кейт?)

— Не надо так расстраиваться, миссис Шетток.

— Я не расстроена. (Неужели? Что ж ты так верещишь, Кейт?) Я всего лишь пытаюсь вам объяснить, что я деловая женщина, у которой уже есть двое малышей и которая хотела бы, если не возражаете, на этом пока остановиться. Очень прошу, выпишите пилюли.

Доктор что‑то медленно выводит в своем журнале видавшей виды авторучкой с засохшей чернильной соплей на кончике пера, от которой под каждым словом тянется жирная черта. Затем интересуется невесть какими симптомами.

— Симптомы?.. Но я не больна.

— Спите хорошо? Как у вас со сном?

В первый раз с шести утра, когда появилась Фэй, я нахожу в себе силы изобразить улыбку.

— Как со сном, говорите? Моему сыну одиннадцать месяцев, и у него режутся зубки. Сцена сна не из этого спектакля, вы согласны?

Доктор реагирует на шутку утомленной улыбкой, со скобками морщинок по обе стороны рта. До меня вдруг доходит, что многострадальная маска давно заменила ему лицо. А кто страдает больше, чем врачи? Кто видит столько боли?

— Как бы там ни было, миссис Шетток, я рад вас видеть в любое время, когда вы сочтете необходимым. Повторяю, в любое удобное для вас время. Я позвоню сестре и узнаю, нет ли у нее возможности принять вас прямо сейчас. Вы ведь можете задержаться на десять минут?

Не могу, но задерживаюсь.

От кого: Кейт Редди
Кому: Кэнди Стрэттон
Восхитительное начало дня. Сдавала мазок. Все равно что заниматься сексом с Железным Дровосеком. Неужели трудно изобрести что‑нибудь резиновое для этого чертова анализа? Думаешь, отбою не будет от бедолаг, жаждущих анализа дважды в неделю? Опоздала на шестнадцать минут, а Гай уже тут как тут, торчит за моим столом и сообщает всем подряд, что «Кейт непременно будет, он в этом уверен, только неизвестно — когда именно». Готова была зарычать на манер мамы‑медведицы: «Кто сидел на моем стуле?» Но много чести для этого змееныша. Вдобавок меня шлют в Н‑Й «удовлетворять» клиента. Эбелхаммера еще не видела, но уже ненавижу.



Страница сформирована за 0.96 сек
SQL запросов: 169