УПП

Цитата момента



Будь всегда искренен, даже если у тебя на уме совсем другое.
Гарри Трумэн

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Друг подарил тебе любовь, а ты вменил ему любовь в обязанность. Свободный дар любви стал долговым обязательством жить в рабстве и пить цикуту. Но друг почему-то не рад цикуте. Ты разочарован, но в разочаровании твоем нет благородства. Ты разочарован рабом, который плохо служит тебе.

Антуан де Сент-Экзюпери. «Цитадель»

Читайте далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/d542/
Сахалин и Камчатка

20.17

Сообщаю Ричарду, что Поле придется повысить жалованье. И по возможности оплатить уроки верховой езды. Ричард затевает жуткий скандал — дескать, с учетом оплаченных нами налогов и страховки, Пола получает больше, чем он.

— И кто в этом виноват? — интересуюсь я.

— И что означает этот вопрос?

— Ничего.

— Знаю я твои «ничего», Кейт.

За ужином втихаря дуемся, старательно отодвинувшись друг от друга. Ричард сварил спагетти и смешал два салата — из авокадо и помидоров. С опаской заводим беседу о детях: у Бена великолепный аппетит, Эмили в последнее время не оторвать от «Мэри Поппинс». В тот самый момент, когда я, кажется, опять начинаю его любить, Ричард вскользь замечает, наворачивая спагетти на вилку, что сегодня кормил детей запеканкой собственного приготовления. Это уж слишком. Я восхищена и пристыжена одновременно.

— Откуда у тебя время на запеканки?! Неужто и посуду вымыл? А дальше что? Цветы будешь в горшках разводить? Свободное время нашлось — занялся бы чем‑нибудь действительно нужным, черт возьми. Хотя бы разрешением на парковку для начала!

— Разрешение на парковку уже в машине. Мадам сможет лично в этом убедиться, если выкроит минутку в своем чрезвычайно напряженном графике.

— Ах‑ах‑ах! Какой из нас идеальный супруг!

Металлические ножки стула скрежещут по кафельному полу, Рич вскакивает.

— Все, Кейт, я умываю руки. Ты сама просишь помочь — и сама же меня презираешь за помощь.

Я не нахожу слов для ответа. Реплика жестока, но возразить нечего. В любимой шутке женщин — «нам нужна жена, чтобы было кому о нас заботиться» — нет и тени шутки, одна голая правда. Нам и впрямь нужна жена. Но не рассчитывайте на нашу благодарность мужчине, взявшему на себя роль домохозяйки.

— Кейт, нам нужно поговорить.

— Потом. Я хочу в ванну.

Запас ароматических масел так и не пополнен. На дне сушилки завалялся старый пакет соли для ванн с ароматом лаванды и обещанием на этикетке «успокоить и зарядить энергией». Бухаю в ванну весь пакет и добавляю детскую пену «Пират Пит», мгновенно окрасившую воду в школьно‑форменную синеву.

Забираюсь в кипяток синей лагуны, ложусь на спину со своим любимейшим, а если начистоту, то и единственным в последние годы чтивом. «Недвижимость Британии» Джеймсона, красочная глянцевая брошюра со снимками выставленных на продажу домов и поместий, увлекает почище любого романа. При желании можно обменять наш Хэкни‑Хип на… скажем, реконструированную мельницу в Сотсуолдсе или игрушечный замок в Пиблсшире. (Пиблсшир — это где? Судя по названию, от столицы далековато.) Фотографии великолепны, но меня лично завораживают детальные описания под ними. Восемнадцатая страница предлагает домик в Беркшире с библиотекой во флигеле с бочоночным потолком плюс сад из зрелых фруктовых деревьев. Бочоночный потолок я себе представляю с трудом, но хочу его, хочу, хочу. А зрелые фруктовые деревья? Мечта! Представляю себя фланирующей из библиотеки, которая благоухает свежесрезанными цветами в высоких напольных вазах, на кухню, где на стенах деревенские шкафчики, а в них — ультрасовременная техника. Стоя у древней газовой печки (я на ней не готовлю, боже упаси, для этого есть плита фирмы «Нефф»), я аккуратно надписываю этикетки на банках с домашним джемом из яблок, собранных со зрелых фруктовых деревьев в наших обширных садах. Дети мои играют себе идиллически в обитом изысканным гобеленом эркере.

«Порнушка для Кейт» — так Ричард обзывает опус Джеймсона, обнаруживая книжицу под кроватью с моей стороны, куда я ее стыдливо прячу. В чем‑то он, пожалуй, прав. Аппетитные картинки, услада для моих глаз, позволяют побыть хозяином чужой жизни, отодвинув в сторону хлопоты и проблемы этой самой жизни. Чем сильнее достает меня быт в моем собственном доме, тем сильнее снедает тоска по чужой недвижимости.

Кстати, о Риче. И о стычке на тему запеканки. Некрасиво повела себя, Кейт. Доброта Ричарда, его здравомыслие неизменно превращают меня в сумасбродную дуру. Почему? По мнению Рича, я вконец избаловала Полу. Он считает, что я позволяю ей такое, что ни один аккуратный и щедрый работодатель не должен позволять своей прислуге. Для Ричарда наша Пола — в меру разумная провинциальная барышня двадцати пяти лет, которая прекрасно относится к детям, но из нас при этом выжимает все денежные соки. Он убежден, что она специально уродует его носки, поскольку их стирка не входит в ее обязанности. В нашем доме Пола захватила слишком много власти, уверен Рич. И он прав. Но вот в чем беда: отношение к нашим малышам не волнует его так, как меня. Мужская забота о детях ограничивается бумажником, для женщин же это вопрос естества. Телефоны могут стать беспроводными, матери — никогда.

Глядя на Полу, я вижу человека, который проводит с моими сыном и дочкой все те часы, что меня нет рядом. Я должна знать наверняка, что этот человек любит моих детей, лелеет их и ни в коем случае не пропустит первые симптомы менингита. После нее в доме бардак? Она не прикоснется к посудомоечной машине, потому что там осталась посуда от завтрака взрослых? После похода в супермаркет отдает лишь треть сдачи и «теряет» чеки? Ну что ж… Я не стану поднимать шум.

Говорят, поведение с прислугой — слабое место всех бизнес‑дам моего поколения. Не согласна. Проблема в другом: бизнес‑дамы моего поколения и есть прислуга. Униженно благодарные за любую помощь по дому, за которую платим из собственного кармана, мы сами же норовим переделать и всю основную работу.

Вернувшись в «ЭМФ» после рождения дочери, я устроила Эмили в ясли «Детский уголок» в десяти минутах ходьбы от нашего дома — понравилась заведующая, бодрая, жизнерадостная шотландка. Со временем, однако, до меня начали доходить изъяны. В крохотной спальне для самых маленьких развернуться было негде среди двенадцати кроваток. При знакомстве с яслями я себя убедила, что так даже уютнее, но с каждым следующим утром комнатенка все больше и больше смахивала в моих глазах на слегка модернизированный румынский сиротский приют. Не удержавшись, я спросила у Мойры, как могут малыши спать, если за стенкой стоит гвалт старших детей. Та, пожав плечами, бросила: «Рано или поздно все привыкают». Ну и наконец, штрафы. Забираешь ребенка из «Детского уголка» позже половины седьмого — будь любезна доплачивать: десять фунтов за первые десять минут опоздания, пятьдесят — за все остальные. Я опаздывала ежедневно и ежедневно давала кросс от метро до яслей. Пока домчишь до финиша, стыдом, как желчью, изойдешь.

В окружении тридцати детей Эмили, понятно, хватала любую заразу. Наш первый насморк длился с октября по март, бедный носик не просыхал. А ясли, обеспечив ребенка инфекцией, строго следили за тем, чтобы больной оставался дома. За те же немалые деньги в месяц. Помню, как часами висела на рабочем телефоне, обзванивая агентства, но делая вид, будто веду переговоры с клиентом. И о том, как слезно умоляла друзей о помощи, я тоже не забыла.

Терпеть не могу одалживаться. Однажды пришлось оставить влажную от жара Эмили у приятельницы моей шапочной знакомой по группе «Мать и дитя». Вечером тетенька доложила, что Эмили плакала без остановки, весь день напролет, за исключением одного часа, когда смотрела «Спящую красавицу». В тот день моя дочь составила свое первое предложение: «Хочу домой». Но меня не было рядом, чтобы разделить с ней успех, и меня не было рядом, чтобы исполнить ее просьбу.

Да, Пола, возможно, и не идеал. А в чем он, этот идеал? В том, чтобы мамочка сидела дома и стелила свою жизнь под растущие ножки? Можете вы на это пойти? Могу я на это пойти? Плохо вы меня знаете, если думаете, что могу.

Я вылезаю из ванны, смазываю увлажняющим кремом ярко‑розовые пятна на ладонях, коленях и за ушами, заворачиваюсь в махровый халат и иду в кабинет — проверить электронную почту.

От кого: Джек Эбелхаммер
Кому: Кейт Редди
Катарина, не помню, чтобы упоминал спиртное, но насчет загреметь Вы здорово придумали. С постелью на неделю могут возникнуть проблемы: без пересмотра рабочего графика не выйдет. Меняю на ресторан морепродуктов.

С любовью, Джек.

С любовью? Джек? Один из крупнейших клиентов фирмы? Силы небесные, Кейт! Видишь, что ты натворила?

НЕ ЗАБЫТЬ!!!

Постричь Бену ногти, ответные рождественские письма? Плюс письменная взбучка местным властям за разгильдяйствоот елки избавиться невозможно. Прилюдно, на глазах у Рода, растоптать Гаяпусть знаem свое место, змееныш. Научиться отправлять электронку по‑человечески. День рождения Бена: разыскать торт «Телепузики». Балетное трико (розовое, а не голубое!). Подарок: танцующий Тинки‑Винки или развивающая игра? Эмили: обувь, школа, научить читать. Позвонить маме, позвонить Джилл Купер‑Кларк, сдохнуть, но позвонить сестре — с чего это Джулия на меня взъелась? Весь Лондон уже посмотрел новый фильм! «Волшебный тигр»? «Пыхтящий дракон»? Когда каникулы и куда девать детей? Пригласить друзей на обед в воскресенье. Купить кедровые орешки и базилик, самой приготовить запеканку. Рекламные проспекты на лето. Игрушка для Иисуса. Ковер на лестницу? Лампочки, клубни тюльпанов, гигиеническая помада.

3. Первая встреча с Джеком

07.03

Сижу с дорожной сумкой в ванной — прячусь от Бена. Он совсем рядом, завтракает на кухне под руководством Ричарда. Умираю от желания попрощаться, но сама себя уговариваю, что это нечестно — поцацкаться несколько минут и бросить безутешного ребенка. (Специалисты говорят, что «стресс разлуки» проходит у детей к двум годам. Матерей, к сожалению, возраст не ограничивает.) Уж лучше ему меня сегодня не видеть. Пока сижу, скрючившись, на корзине для белья, есть время осмотреться и заметить гирлянды серой пыли, украсившие окно наподобие занавесок в логове ведьмы. (У нашей приходящей уборщицы, Хуаниты, хроническое головокружение, а потому она, естественно, чистит‑драит не выше уровня талии.) А мозаичную русалку над раковиной рабочий не закончил, поскольку мы отказались накинуть сверх договоренности, так что морская дева у нас грудастая, но бесхвостая.

Из-за закрытой двери несется сдавленный гул и звонкий, захлебывающийся детский смешок. Должно быть, Рич с каждой ложкой изображает самолет, чтобы заставить Бена открыть рот. Гудок снаружи возвещает прибытие «Пегаса».

Выскальзывая, будто воришка, из собственного дома, я нарываюсь на негодующее «ай‑ай‑ай». Из припаркованного на другой стороне улицы «вольво» на меня таращится Анжела Брант, крестная мать местной мамафии. Анжела геройски уродлива: физиономия — форменный фасад «форда», булькастые фары‑гляделки, треугольный череп. На часах семь протекало — что она тут делает? Не иначе как отвезла свою Дейвину на урок предрассветного японского. Дай Анжеле тридцать секунд, и она выстрелит вопросом о школе для Эмили.

— Привет, Кейт, давно не виделись. Ты уже определилась со школой для Эмили?

Пять секунд! Анжела бьет собственный рекорд по учебной паранойе. Ляпнуть, что подумываем о районной госшколе? Если повезет — хлопнется с обширным инфарктом.

— Школа святого Стефана все еще на повестке, Анжела.

— Да ты что? — Прожекторы чудом не вылетают из гнезд. — В одиннадцать ее ни в одно приличное учреждение не возьмут! Ты их годовой отчет читала?

— Нет, я…

— А тебе известно, что за восемнадцать месяцев учащиеся госшкол отстают в знаниях от сверстников из частных на два целых четыре десятых года, а в девять лет этот показатель увеличивается до трех целых двух десятых?

— Ох, ничего себе! Жуть какая. Вообще‑то мы с Ричардом выбрали Пайпер‑Плейс, но туда, говорят, не пролезешь. Если честно, мне просто хочется, чтобы Эмили была счастлива.

При слове «счастлива» Анжела вскидывается, как лошадь от треска гремучей змеи.

— В Пайпер‑Плейс к шестому классу у всех поголовно анорексия, — бодро сообщает она, — зато там дают грандиозное, всестороннее образование.

Здорово. Моя дочь станет лучшей в мире всесторонне образованной анорексичкой. Принятая в Оксфорд с весом в тридцать с небольшим кило, она поднимется с больничной койки и, превозмогая слабость, заткнет всех сокурсников за пояс в экономике, философии и политике. Лет шесть поработает, родит ребенка, бросит работу от нехватки сил и будет просиживать каждое утро в фешенебельной кафешке, за обезжиренными тостами обсуждая условия приема в Сент‑Полз‑скул с Дейвиной Брант, домохозяйкой, бегло болтающей на японском. Мама родная, с ума они, что ли, посходили, эти бабы?

— Извини, Анжела, мне пора. На самолет опоздаю.

Пока я сражаюсь с дверцей «Пегаса», пытаясь вдохнуть жизнь в ее подагрические петли, Анжела успевает сделать контрольный выстрел:

— Послушай, Кейт, если ты это серьезно — насчет Пайпер‑Плейс, то я могу дать тебе телефон психолога. К нему все обращаются. Он подтянет Эмили, правильные ответы для собеседования подскажет, объяснит, какую картинку нарисовать.

Благодарно втягиваю сладкий, густо настоянный на марихуане воздух внутри салона. Аромат свободы, он возвращает меня в давние, додетские времена, когда безответственность была чуть ли не обязанностью.

— А какая картинка годится для собеседования, Анжела?

Мамафиози Брант смеется:

— С фантазией, Кейт. Но не слишком!

Боже, до чего я сама себе противна после этого общения. Кожей чувствую, как материнские амбиции Анжелы вирусом вползают в меня, чтобы творить свое черное дело. Поначалу ты еще борешься, еще веришь чутью, которое подсказывает, что кормежка силком полезна гусятам, а твое дитя прекрасно обойдется без пичканья знаниями. Но однажды твоя иммунная система дает сбой и… бац! Анжела тут как тут, со всем статистическим арсеналом и номером телефона психолога наизготове. И знаете, в чем вся трагедия? В конце концов я, наверное, все‑таки устрою Эмили в среднюю школу жертв анорексии: страх перед тем, что сотворит с моей девочкой безумный образовательный забег, уступает только страху стать помехой на ее пути. А кросс с каждым годом начинается все раньше. Не поверите, но у нас в районе есть детский садик, где целая стена увешана импрессионистами. Волей‑неволей признав, что любовь за деньги не купишь, матери утешились мыслью, что за деньги можно сотворить собственного Моне.

Похоже, единственное, на что сегодня способны затурканные работающие матери, — это определять дочерей в академии стресса. Стресс. Прогресс. Рифмуется.

09.38

— У леди какие‑то проблемы?

— Что?

Уинстон смотрит на меня в зеркало. Темно‑карие, в черноту, глаза искрятся весельем.

— А! У Анжелы? Ну, не знаю. Хандра заела, дети — единственная радость в жизни — достали, орального секса недополучила. Все как обычно.

Смех Уинстона, глубокий и хриплый, заполняет салон, эхом отдается у меня в солнечном сплетении и почему-то успокаивает. На секунду.

Пробки по дороге в аэропорт обеспечивают мне массу времени на предвкушение грядущей пытки — знакомства с Эбелхаммером. Вчера вечером, обговаривая со мной эту встречу, Род Тэск заметил:

— Джек, похоже, горит желанием познакомиться с тобой, Кейт.

— Должно быть, переживает по поводу снижения Гринспаном ставки на полпроцента, — на ходу нашлась я. Не скажешь ведь шефу, что послала клиенту письмо с обещанием всяческих безобразий и недели в постели, не говоря уж о поцелуях.

Что это у меня с головой? Чешусь не переставая. Перед сном вымыла волосы новым шампунем; должно быть, аллергия. Или подцепила с сиденья «Пегаса» какую‑нибудь низшую форму жизни: этот допотопный экипаж может быть рассадником всякой бесхребетной болотной нечисти.

Хотя… музыка здесь определенно из мира высокоорганизованных существ. Громкоголосье труб и рваный лязг ударных напомнили мне «Рапсодию в стиле блюз».

— Это Гершвин?

— Равель.

Таксист — любитель Равеля?

Мы проезжаем пылесосную фабрику, когда мажор сменяется медленной частью. Ничего более грустного не могу припомнить. Через несколько минут едва слышным дыханием вступает флейта, и я, закрыв глаза, вижу парящую над океаном чайку.

Офис «Сэлинджер Фаундейшн» в Нью‑Йорке. 15.00 по Восточному побережью

Офис Эбелхаммера, великого и ужасного, расположен в двух шагах от Уолл‑стрит‑центра. Появляюсь там с дурной от перелета головой, в сопровождении своего заместителя Гая, который, в отличие от меня, выглядит как огурчик.

Для первой аудиенции у Эбелхаммера я выбрала в меру обескураживающий наряд: цвет древесного угля, строгие линии, длина ниже колена; туфли а‑ля сицилианская вдова; взгляд Марии фон Трапп[16] — до того, как она покромсала гардины в спальне.

Моя решимость придерживаться в беседе точки замерзания как-то враз улетучивается при виде Джека Эбелхаммера. Вместо ожидаемого седовласого патриция порог кабинета переступает рослый атлет примерно моего возраста, с грацией тигра и знаменитой улыбкой Джорджа Клуни, той самой тягучей улыбкой, что зажигает глаза прежде, чем достигнет уголков рта. Черт. Черт.

— Ну наконец! Кейт Редди, — произносит великий и ужасный. — Искренне рад облечь в живую форму все те цифры, что вы мне шлете.

Ха. А что? Разве не я снабжаю «Сэлинджер» всей фондовой информацией последние шесть месяцев?

Все идет тип‑топ, пока не подает голос одна из младших консультантов Джека. Двойник агента Скалли, рыжая мымра хмуро подталкивает очки в проволочной оправе к переносице:

— Хотелось бы узнать, почему вы делаете такие ставки на Японию, если ваши же прогнозы по отдаче столь пессимистичны?

— Отличный вопрос. Полагаю, Гай с ним справится.

Любезно перебросив обузу на плечи заместителя, сажусь в ближайшее кресло. Посмотрим, как наш змееныш выползет из этой ловушки. Пока он изворачивается, незаметно проверяю мобильник.

Сообщение для Кейт Редди от Полы Поттс. Эм услали из школы, у ней ВОШИ. личить всю симью и вас! Удачи. Пола.

Глазам не верю. Это что ж выходит? Выходит, я импортировала через Атлантику паразитов, как колорадского жука? Извинившись, мчусь в туалет и в гнилостно‑зеленоватом свете пытаюсь углядеть вшей. Как они выглядят? У самых корней кишат гниды, хотя больше похоже на перхоть. Трясу головой, лихорадочно выдирая волосы расческой.

Отказаться от давно запланированного ужина с клиентом? Немыслимо. Профилактика чумы в качестве предлога, боюсь, не годится.

Ресторан морепродуктов «Броуди». 19.30

Копируя королеву Марию, за ужином сижу будто палку проглотила и как можно дальше от стола. Перед моим мысленным взором снуют деловитые серые твари, нацелившиеся в Эбелхаммеров суп из моллюсков.

— Можно подвезти тебя до гостиницы, Кейт? — спрашивает Джек.

— М‑м… Спасибо. Только по дороге заскочим в аптеку — нужно кое‑что купить.

Он выжидающе вскидывает брови.

— Шампунь. Хочу голову вымыть.

— Прямо сейчас?

— Точно. Смыть с себя, так сказать, Лондон.

Молодец! С фантазией, но не слишком.

Основания не заводить роман с Эбелхаммером:

1. Последний раз брила ноги перед Хэллоуином.

2. Вши не пощадят даже шикарный гарвардский «ежик».

3. Шашни с клиентомнепрофессионально.

4. Муж есть.

Я с очередностью не напортачила, нет?

4. День рождения

Пятница, 06.02

Сегодня у моего сына первый день рождения, а я торчу в небе над Хитроу. Посадка сильно задерживается: плохая видимость, посадочные полосы перегружены. Вот уже пятьдесят три минуты, как мы пытаемся приземлиться, и процесс начинает действовать мне на нервы. Чувствую, как ноги — для удобства без туфель — по собственной воле дергаются, будто в их силах помочь самолету удержаться в воздухе. Страшно представить, сколько таких же здоровенных штуковин свистит сейчас мимо нас в тумане.

Динамики оживают голосом пилота. Оптимистичный типчик, явно из тех, что с первой минуты «тыкают» тебе и бодренько хлопают по плечу: «Зови меня просто Пит». Сердце ухает в желудок. Ну не желаю я, чтобы пилот звался Питом. В минуты вроде этой мне требуется крутой парень по имени Роджер Картер, подполковник авиации, участник воздушных боев в небе над Лондоном, закадычный приятель Реймонда Бакстера из «Завтрашнего мира». Супермен, одним словом. Чтоб одной рукой нас посадил, если припрет. Понимаете, мне нужно быть живой. У меня дети.

Пилот сообщает, что в связи с нехваткой топлива нас посадят в Стэнстеде. Причин для беспокойства нет. Само собой, ни малейших. У Бена сегодня день рождения! Я должна приземлиться целехонькой, чтобы забрать из кондитерской заказанный торт «Телепузики». И еще чтобы успеть нарядить своего сына для его первого праздника в вишневые вельветовые брючки и кремовую рубашечку, прежде чем Пола напялит на него «Бурю в пустыне» — безобразие цвета хаки, к которому она неровно дышит. Моя смерть в ближайшее время даже не обсуждается. Во‑первых, Ричард нипочем не коснется с Эмили темы месячных; это он поручит матери, а Барбара после кратенькой лекции о «личной гигиене» подсунет Эм прокладку — и успокоится. Секс в изложении свекрови будет проходить под термином «эта сфера». «В этой сфере между мной и Доналдом секретов нет». (Среди прочих сфер обслуживания «эта сфера», полагаю, занимает место между химчисткой и доставкой продуктов на дом.) Нет, нет и еще раз нет. Я должна жить. Я — мать. Прежде о смерти как‑то не думалось, но с рождением детей я повсюду вижу старуху с косой и прыгаю все выше и выше, чтобы не подставиться под ее беспощадный серп.

— У вас все в порядке, мадам? — В скудном свете — более темного салона я не видела — лицо стюардессы маячит передо мной почтовым ящиком с овалом пунцовой помады вокруг белоснежной улыбки.

Ответ адресую зубам:

— Видите ли, сегодня моему сыну исполняется годик, и мне мечталось попасть домой к завтраку.

— Мы делаем все возможное, уверяю вас. Воды не желаете?

— С виски. Благодарю.

Аэропорт Стэнстед. 08.58

Дозаправленный самолет прочно застрял на взлетной полосе. Понтий Пилот сообщает, что его вины в задержке нет, нам необходимо вернуться в Хитроу. Фантастика. Пока набираем высоту, две мини‑бутылочки из-под виски съезжают с моего подноса, метя на колени соседки напротив. Та наделяет меня томной улыбкой, поправляет бледно‑салатовую кашемировую шаль, щелкает замком дорожной сумки от Гуччи. Достает флакончик, наносит по капельке лавандового масла на каждое запястье и мочки ушей, после чего задумчиво прикладывается к бутылке с минералкой «Эвиан». Наконец откидывает элегантную, без намека на вшей, голову на дымчато‑серую кашемировую подушку. Эх, наклониться бы, похлопать по руке и попробовать сторговаться — не продаст ли свою жизнь?

Убедившись, что богиня заснула, втихую заглядываю в собственную сумку. Содержимое: запасные плавки Эмили (для бассейна); «скорая помощь»: два пакетика «калпола»; грязная мерная ложечка с липким ободком; частый гребень для вычесывания паразитов, приобретенный по необходимости в Нью‑Йорке; одинокий всклокоченный «тампакс»; преотвратного вида бурый Покемон, завалявшийся от похода в Макдоналдс; оранжевый фломастер без колпачка; книжка‑раскраска «Щенок Перси»; пачка бумажных платков, насквозь прокрашенная фломастером; пакет «Хрустиков» с тошнотворным запашком (абсолютно несъедобны, но осталось всего три); пробник туалетной воды «Коко Шанель» со сломанной пшикалкой;

«Маленькая хозяюшка», которую Эмили сунула мне в дорогу.

Между кошельком и пачкой давно высохших гигиенических салфеток обнаруживается визитка Джека Эбелхаммера с домашним телефоном и корявой строчкой на обороте: «В любое время!»

Смотрю на его почерк с ощущением жара и колотья в паху: давно забытым ощущением юности, когда секс был ребусом настолько, насколько и наслаждением. За ужином мы с Джеком говорили обо всем на свете — о музыке и фильмах, Томе Хэнксе (второй Джимми Стюарт?), поэзии Эмили Дикинсон, «Аполлоне‑13», наркотиках, джазмене Арте Тэйтуме, о загадке шарма Алана Гринспана, об акциях, которые я намерена приобрести для «Сэлинджер». Только о детях речь как‑то не зашла. Почему ты даже не заикнулась о своих детях, Кейт?



Страница сформирована за 0.69 сек
SQL запросов: 169