УПП

Цитата момента



Делая один раз по шагу, можно пройти тысячу миль.
Топай, топай!

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Как перестать злиться - совет девочкам: представь, что на тебя смотрит мальчик, который тебе нравится. Посмотрись в зеркало, когда злишься. Хочешь, чтобы он увидел тебя, злораду такую, с вредным голосом и вредными движениями?

Леонид Жаров, Светлана Ермакова. «Как жить, когда тебе двенадцать? Взрослые разговоры с подростками»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/d4097/
Белое море

Часть третья

1. Голуби

Где эти крылатые хищники, когда они тебе позарез нужны? Сегодня с раннего утра на карнизе за моим окном в офисе торчат два голубя. Первое свидание у птичек, не иначе. Джентльмен добрый час раскланивался перед дамой сердца меленькими вежливо‑лакейскими кивками. Собственно, я предположила, что это мужик, потому что у его визави наряд цвета помоев, и головку она наклоняет со смущением в духе принцессы Ди, в то время как его шею украшает шикарное жабо из изумрудных и пурпурных перьев с бензиновым переливом.

Пока хахаль ворковал всякие милые пустячки, рандеву на карнизе еще можно было терпеть, но сейчас он вовсю расфуфырился, распустил хвост веером и свистит во всю глотку, привлекая внимание зазнобы. От шума уши закладывает. Мои попытки прогнать парочку стуком в окно успеха не имеют — голубкам сейчас не до меня.

Зову Гая, прошу связаться с муниципалитетом. Пусть что‑нибудь сделают с птицами.

Мой помощник растягивает губы в холуйской улыбке:

— Изволите приказать, чтобы их застрелили, Кейт?

— Нет, Гай. Специально для этой цели власти содержат ястреба. Узнай, когда по графику следующая охота.

Мало кто знает, что Сити оплачивает услуги сокольничего, который регулярно выпускает своего хищника, чтобы удерживать количество голубей в разумных пределах. Когда сокольничий появился в прошлый раз, мы с Кэнди как раз шли обедать, и моя бесстрашная подруга ужаснулась при виде гиганта в кожаной перчатке до локтя, запустившего живую ракету в небо над нашими головами.

— А ты не задумывалась, почему в Сити тротуары заметно чище, чем в других районах Лондона?

— Ага, уяснила, — ухмыльнулась Кэнди. — Своим дерьмом делиться не желаем.

От кого: Дебра Ричардсон
Кому: Кейт Редди
Ты как? Меня 3 дня каникул укатали, хочу в монастырь. Не в курсе, там нет реабилитационного курса для трудоголиков? Поехали в «семейный» отель в Сомерсете, но оказались на улице благодаря Феликсу. Он сунул в тостер свою пластмассовую вилку и устроил короткое замыкание. Руби меня ненавидит. Сама сказала.
Как думаешь, мы только детство детям калечим или надо ждать серьезных судебных исков?
В среду обедаем вместе?
Твоя Д.

 

От кого: Джек Эбелхаммер
Кому: Кейт Редди
Тема: Банковский кризис в Японии Ваш клиент с некоторой тревогой отмечает дальневосточный кризис. Если не ошибаюсь, банк Оригами свернулся, банк Сумо задрал лапки, а банк Бонзай планирует закрыть мелкие филиалы.
Каковы будут директивы, мэм?
ц.ц.ц.ц.ц.

 

От кого: Кейт Редди
Кому: Джек Эбелхаммер
Тема: ответ на «Банковский кризис в Японии» Нечем заняться, сэр? Разве ваша промышленная империя не нуждается в неустанном руководстве? Шутки над бедственным положением восточных друзей — дурной тон, хотя и до меня, признаться, доходили слухи, что акции банка Камикадзе хлопнулись носом об землю, а 500 служащих банка Карате ищут работу.
Катарина. ц.ц.

 

От кого: Джек Эбелхаммер
Кому: Кейт Редди
Привет, я соскучился. Привык шагать с тобой в ногу. Как каникулы? Надеюсь, нашла тепло и отдохновение.
Недавно смотрел фильм о парне, которому отказала память, и он вынужден был записывать все необходимое прямо на теле. Думал о тебе — ты говорила, что столько всего приходится держать в голове.
Джек.
ц.ц.

 

От кого: Кейт Редди
Кому: Джек Эбелхаммер
Увы, ни тепла, ни отдохновения. У нас еще холодно, утром проходила мимо парня на катке рядом с «ЭМФ», он выписывал свое имя коньками. А может, чужое. Романтично, правда? С фильмом ты в точку попал. Большая часть моего тела уже занята памятками, но для тебя я оставила место под левой коленкой.

 

От кого: Джек Эбелхаммер
Кому: Кейт Редди
Я слабо, но катаюсь на коньках, а ты? Можем как-нибудь испробовать нью-йоркский ледок.
Коленку придержи, я только перо заточу.

10.23

Чертов голубь принялся хлопать крыльями. Сам себе овацию устроил — дескать, ах, какой я несравненный любовник. Фемина его тем временем сдалась, бухнулась на спину и ножки врозь. То есть это так выглядело бы, будь она бабой, но суть одна. Зрелище невыносимое. С трудом открыв окно, тщетно пытаюсь прогнать птиц. Любовь, как видно, не только слепа, но и глуха.

На мне висит столько дел, что остается удивляться, как это голова не взорвется от перегрузки. Через два дня пенсионный финал в Штатах, где я буду представлять «ЭМФ» на пару с двадцатилетней стажеркой, у которой есть для презентации абсолютно все — нужный цвет кожи, нужный пол, — кроме главного. Опыта. Вдвоем с Момо Гьюмратни мы продемонстрируем правильную политику «ЭМФ» в отношении к женщинам и цветным. Политику, которая наилучшим образом выразилась во включении в буфетное меню китайских блюд.

А еще вопрос с днем рождения Эмили до сих пор на повестке. А еще надо забрать из химчистки костюм для финала. А еще… что‑то еще было, я точно помню.

Черт. Только этого мне и не хватало. На стол ложится служебная записка от Робина: в «ЭМФ» проводится внутреннее расследование по поводу пакета акций, которые мы продали, не имея на руках. Протягиваю листок Момо и прошу отнести на стол Криса Бюнса.

— Только чтобы он не видел, ладно?

Восточные брови приподнимаются:

— Мы продали пакет акций, которого у нас не было, нам предъявили иск, и Робин хочет найти виновника?

— Точно.

— Будем искать?

— Нет, Момо. Наша задача — отбрыкиваться от записки, перебрасывать со стола на стол, пока не вымотаем остальных. Знаешь игру «музыкальные стулья»? Считай, мы здесь играем в «музыкальные директивы». Кто остался в листком в руке — тот в дерьме. Так что давай, неси Брюсу. Ну?

Это выражение лица своей юной напарницы я уже знаю: гладь лба морщит робкая складка, когда высшие принципы сталкиваются со страстным желанием угодить.

— Прошу прощения, Кейт, но откуда нам знать, что виноват Крис Бюнс?

Да что за… Мое терпение на исходе. Крутанув кресло, наталкиваюсь взглядом на семейный голубиный портрет, обрамленный оконной рамой. Как ей представить Криса Бюнса в истинном свете? Мужика, который в разговоре машинально хватается за яйца, будто проверяет, что его гордость на месте, или чешет их радостно, когда считает, что уел кого‑нибудь? В частности, меня.

— Послушай, Момо. Бюнс — настоящий ас по части увиливания от работы и всучивания таким сознательным девочкам, как ты, самых нудных дел, за которые начальство его потом гладит по головке. Если бы отдел организации труда прознал, чем он день-деньской занимается, — держу пари, свору овчарок на него натравил бы. Но Брюс, как видишь, процветает. А почему? Потому что в этой нечестной игре ему тоже практически нет равных. Теперь ясно? Отнесешь?

— Прошу прощения, — снова говорит Момо и пересекает кабинет, держа листок на вытянутой руке, как сапер — неразорвавшуюся мину.

— Думаешь, сумеешь ее натаскать?

Кэнди стоит у моего стола в юбке до того мини, что взгляд невольно ищет напечатанный на ней номер телефона. Я и не слышала, как она подошла.

— Не знаю. Пытаюсь внушить мысль, что вокруг нас живут не только хорошие люди.

— Ох‑ох‑ох. Счастливое детство?

— Похоже на то.

Кэнди в сочувственном восхищении качает головой:

— Бедное дитя. Что ж ее ждет?

11.25

Я твердо решила разобраться с новым органайзером. «Память в кармане» в корне изменит мою жизнь! «Память в кармане» подарит покой! «Память в кармане» заставит время работать на меня!

Минут десять изучаю инструкцию и обнаруживаю, что «Память в кармане» несовместима с моим компьютером. Звоню в сервисный центр. Желторотая девчонка на другом конце бубнит явно по бумажке, спотыкаясь на каждом слове, будто с урду переводит:

— У вас есть сзади большой последовательный порт, мисс?

— У меня? Или у компьютера? Откуда мне, к дьяволу, знать?

— Вам необходим переходник, мисс.

— Ошибаетесь. Мне необходимо, чтобы мой органайзер исполнял все то, что мне наобещали.

— Вы можете заказать переходник прямо сейчас, мисс. Желаете…

— Простите, это что, входит в программу «облегчения моей жизни»? Переходник я могла бы и в магазине купить.

— Их нет в свободной продаже. Обычно их заказывают. Заказ будет исполнен в течение пяти‑десяти дней.

— У меня нет ни пяти, ни тем более десяти дней. В течение суток я улетаю в Штаты.

— Боюсь, я не могу…

— «Не могу» оставь для муженька.

— Прошу прощения, мисс?

— Это старинная поговорка австралийских аборигенов, означающая: передайте своему менеджеру, что у меня имеется несколько миллионов акций вашей компании, которые в настоящее время находятся на контроле, и я сильно сомневаюсь в благоприятных результатах проверки. Я достаточно ясно выразилась?

Трубка шумно вздыхает:

— Да, мисс.

Вторник, 08.11

Приехали. Вот уже до чего дело дошло. Вчера ночью, лежа в постели, мы с Ричардом решали вопрос, заняться ли сексом, или мы для этого слишком устали? Чем закончилась дискуссия, не помню, но бедра с утра разлепила с трудом.

И это перед важнейшей презентацией. Не самый разумный поступок. Спортсмены утверждают, что во время соревнований исключают секс из своей жизни. От спортсменок я подобных заявлений не слышала, но думаю, и они следуют этому принципу. По напрягу мало что может сравниться с женским оргазмом. Речь, понятно, о настоящем оргазме. После него ты готова валяться в постели до следующего Рождества. Природа старается облегчить мужикам основную задачу — оставить потомство. В теле женщины, если подумать, все устроено для достижения этой цели. Еще не так давно проблемные дни не были для меня такой уж проблемой. Тяжесть в низу живота, близкие слезы, но со страданиями других женщин не сравнить. А после тридцати пяти организм будто взбесился. Раз в месяц гормоны устраивают демонстрацию с плакатами и призывами поторопиться. Похоже, мое тело лучше меня понимает, что время на исходе, и переживает гибель каждой яйцеклетки как утрату бесценного бриллианта.

Но как?! Как я могу родить еще одного ребенка, когда и этих‑то не вижу неделями?

В последнее время я пропадаю на работе. Поднимаю глаза на часы, обнаруживаю, что уже восемь, дети в постелях, спешить все равно некуда. Можно было бы и ночевать в офисе. Момо заказывает в буфете резиновую пиццу или что‑нибудь крайне полезное, но несъедобное, и в результате мы жуем чипсы, заливая диетической колой.

Ввалившись вчера домой без пяти двенадцать, я еще в прихожей ответила на телефонный звонок, в полной уверенности, что Момо добыла новые сведения. И кого же я услышала? Свекровушку Барбару. С чего бы это ей звонить в полночь?

— Можешь сказать, что я сую нос не в свое дело, Катарина, но сегодня я разговаривала с Ричардом и должна заметить, что у него был очень усталый голос. Надеюсь, у вас все в порядке.

Ричард устал? Она считает, что устал Ричард?

10.07

Совещание с Родом, Гаем и Момо. Идет репетиция финала, где роль клиентов играют Род и Гай, когда в кабинет впархивает Лоррейн, секретарша Рода.

— Прошу прощения. Кейт, кто‑то требует вас на третьей линии. Говорит, очень срочно.

— Кто?

Лоррейн подозрительно мнется. Потоптавшись у двери, наконец выдает театральным шепотом:

— Перси‑Ананас!

Гай закатывает глаза едва ли не на затылок, Момо опускает очи долу.

— Что за хрен такой, Перси‑Ананас? — дружелюбно интересуется Род.

За неимением вариантов пру напролом:

— Ах, Перси! Это из «Фрутскейп‑точка‑ком», компании зрелищных мероприятий. Они выходят на рынок, и председатель совета директоров пожелал встретиться, обсудить колебание курса. Очень милый человек. Обожает пошутить.

Господи, что ж мне делать с днем рождения Эмили? Известные среди мамафии артисты — Роджер‑Радуга, Зи‑Зи и Кейт‑Кексик — отпали. У всех предварительные заказы в Монако, Лас‑Вегасе или на детских танцульках у какой‑нибудь супермамаши, запасшейся одноразовой посудой и салфетками для седьмого дня рождения дочери, когда та была еще в утробе.

Начав со звезд, я стремительно скатываюсь в болото микроскопических рекламок с бородатыми физиономиями, нешуточно смахивающими на полицейские снимки из раздела «Позор педофилам» в «Новостях мира». В понедельник блеснул луч надежды, когда некий Перси‑Ананас согласился за 120 фунтов (торг неуместен, солнце мое) «приехать из Грейвсенда в цирковом фургоне и устроить малышке премиленькое шоу». Но сегодня с утренней почтой прибыла рекламная листовка этого самого Ананаса, на которой краснощекий карлик скручивает в дули ядовито‑розовые членообразные надувные сосиски…

Сама Эмили, естественно, мечтает о водном пикнике, но этот вариант не обсуждается. Арендовать для детей бассейн с водой, где бактерии кишмя кишат? Увольте. К тому же мне пришлось бы выкраивать время для депиляции — на глаза других мамаш я сейчас в бикини не покажусь.

23.19

Дома, на столике в прихожей, меня ждет переходник для «Памяти в кармане». Муж обломком кораблекрушения прибился к дивану перед телевизором: играет «Арсенал». В духовке остатки ужина: паста по-итальянски консистенцией и запахом схожа с пригоревшей подошвой.

— В этом доме кто‑нибудь научится класть вещи на место?

Взгляд Ричарда по-прежнему приклеен к экрану:

— Ага! Большой Босс явился. Что, красный день календаря близок?

— По-твоему, я злюсь из‑за месячных? Да как ты смеешь!

Рич с воплем роняет пульт.

— Господи, Кейт! Твой предменструальный синдром — это цветочки. Мне остается только слезы по нему лить. Нынче у нас синдром после месячных и между месячными, семь дней в неделю, двадцать четыре часа в сутки. В постели‑то хоть вырубишь напряжение или и во сне продолжишь приказы раздавать?

Заглядываю в посудомоечную машину — якобы вымытые тарелки украшены серыми ободками жира.

— Объясняю, если этот факт ускользнул от твоего внимания: у меня на днях крупнейшая презентация…

— Этот факт мог ускользнуть от моего внимания, только если бы я покоился в мавзолее в Улан‑Баторе.

— Рич, я ведь ради нас стараюсь.

— Ради каких таких «нас», Кейт? Дети тебя с Уэльса не видели. Может, стоит переквалифицироваться в телеведущие? По крайней мере, раз в день будут видеть мамочку на экране.

Я стою в дверях гостиной, смотрю на расстроенное лицо мужа и думаю о том, как мне все это знакомо и как хорошо известны возможные выходы: либо в аэропорт завтра меня провожает ледяное молчание, либо я сию минуту раздеваюсь и освежаю память обоих на предмет любви, которой можно заниматься. А я так устала. Так устала, что чувствую себя ходячим трупом. С мешком камней на закорках. И все же… все же… Не могу я оставить Ричарда в таком настроении. Хорошо хоть, секс сексу рознь. Есть и ускоренные формы.

— Мне очень нужна твоя поддержка, Рич, — поднимаясь с коленей, говорю я через несколько минут. — Я и так одна против всех на работе. Одиночества еще и дома мне не выдержать.

01.01

Перекачала почти всю необходимую информацию в свою «карманную память». Можно ложиться. Сверху несется плач.

04.17

Эмили проснулась в третий раз за ночь. Одеяло, как всегда, в ногах, влажные кудри прилипли к побледневшим щекам. Что с ней, не говорит. Ну почему ей приспичило капризничать именно сегодня? Спать осталось всего ничего, через три часа уезжать в аэропорт. О чем ты думаешь, Кейт? Стыдись.

Похоже, Эмили наказывает меня за то, что в очередной раз ее бросаю (у моей дочери кошачий нюх на разлуку: сумка еще не собрана, а она уже все угадала). Увы, все не так просто:

— Мам, пи‑и‑ся болит!

Наливаю ей большую кружку клюквенного сока и битых двадцать минут дозваниваюсь до дежурного врача. Он советует дать девочке «кал‑пол», а утром принести мочу на анализ. Спустившись на кухню, шарю по полкам в поисках подходящей посудины: с плотной крышкой и широким горлышком, чтобы Эмили смогла пописать. Требованиям соответствует только детский термос. Ладно, сойдет. Возвращаюсь к Эмили и на коленях в туалете тщетно уговариваю ее сходить по-маленькому.

— Мам?

— Да, моя радость.

— А можно мне на день рождения пикник на воде?

— Конечно, солнышко.

Термос моментально наполняется под завязку.

Полдень, Нью‑Йорк, аэропорт Кеннеди

Таможенник размерами с платяной шкаф копается в моей ручной клади. Мне его инспекция до лампочки, я и ухом не веду. Шкаф обследует мобильник, запасные колготки, книжку «Щенок по кличке Перси», после чего запускает мясистую ладонь в боковой карман и выуживает термос. Господи помилуй! Это должно было остаться на кухонном столе. Если термос в сумке, то где органайзер?

Таможенник откручивает крышку, принюхивается:

— Что это за жидкость, мэм?

— Моча моей дочери.

— Мэм, вам придется пройти со мной.

НЕ ЗАБЫТЬ!!!

Рука отвалится писать. Ни черта ведь не помню.

2. Финал

Среда, Нью‑Джерси, Шенксвиль, отель «Фэруэтер»

Смена поясов в действии: я на ногах с четырех утра. Сервисная служба в гостиницах работает с шести, так что приходится довольствоваться вонючим кофе из автомата. Содержимое бутылочки из мини‑бара завершает букет адского варева. Отворачиваюсь, поймав в зеркале взгляд старушки‑дежурной.

Сегодня я иду на битву, с ног до головы облачившись в доспехи от Армани. До чего же приятно надеть белоснежную, похрустывающую чистотой блузку, нежно‑кремовый жакет и юбку со складками такой остроты, что ими можно резать аппендиксы. Последний штрих — туфли на шпильках цвета сливочной помадки с белой строчкой и острыми носами, грозой мужских причиндалов. Общее впечатление: «Катарина Хепберн в ударе». Что и задумано.

За два часа до нашего бенефиса ко мне присоединяется Момо, в синем шелковом костюме и аккуратным узлом темных волос на затылке. Возможно, в душе она и волнуется, но внешне так загадочно безмятежна, что в ее честь следовало бы основать религию.

Однако сегодня я отвечаю за нас обеих и просто обязана источать сногсшибательную лучезарность ведущей ток‑шоу, которой светит продление контракта. Весь ход финала мы репетировали полсотни раз, но от повторения вреда не будет.

— Итак, чего делать нельзя, Момо. Если предложат выпивку — отказывайся. Ни в коем случае ни к кому не обращайся по имени. Все эти шишки вечно твердят, что у них «без церемоний», но стоит произнести «Ханна» или «Грег», как они оскорбляются твоим панибратством. Не забывай, что они собираются доверить нам жуткую уйму денег, так что только «сэр» и «мадам», понятно? И все время держи в голове — мы их поклонники.

Момо слегка удивлена:

— Флирт?

— Нет, обойдемся без флирта. Поклонение будет платоническим. Чосера читала?

— Нет.

Боже, чему их только в школе учат?

— Ладно. Картина такова: мы клятвенно заверяем их в своей неизменной преданности. Мы обогнем шар земной, если понадобится, лишь бы угодить своим кумирам. И так далее в том же духе. Еще одна важная мысль, которую надо подбрасывать регулярно: несмотря на то что за нами стоят сотни белых парней, которые, собственно, и изобрели банковское дело, «ЭМФ» проводит беспримерный курс на привлечение в эту прежде чисто мужскую сферу женщин и цветных. Тут важно не переборщить. Дискриминацию они не терпят, но и третий мир им тоже ни к чему. Вот и пусть получают Британию во всем великолепии, но с легкой примесью красок.

— По‑моему, это не совсем этично. Вы так не считаете, Кейт?

С ума сойти. И она задает такие вопросы после многодневной обработки радиоактивным цинизмом Катарины Редди? Что мне делать с этим ребенком?

— Если скажем правду, Момо, — проиграем, что, конечно, будет в высшей степени этично. Зато ворох вранья принесет нам победу, а значит, две женщины, одна из которых небелая, добудут для «Эдвин Морган Форстер» триста миллионов долларов, что, в свою очередь, означает триумф того самого беспримерного курса «ЭМФ», который мы здорово приукрасили. Следовательно, когда-нибудь придет праздник и на нашу улицу, а такой результат, согласись, более чем этичен. Вопросы есть?

— Значит, врать на презентации… не так уж плохо?

— Плохо только плохо врать на презентации.

От смеха Момо падает на кровать, роняя туфельку. (Что‑то надо делать с ее обувью. Ножки балерины нельзя уродовать отсутствием каблуков.) Растянувшись на апельсиновом, в разводах, покрывале, она смотрит на меня и вздыхает:

— Не понимаю я вас, Кейт. Иногда кажется, вы сами считаете все это жутким дерьмом, а иногда — что очень, очень хотите победить.

— Я очень, очень хочу победить, Момо. Знаешь, в детстве я вечно жульничала в «Монополию». Как‑то на Рождество отец поймал меня на обмане и треснул орехоколкой по голове, чтоб неповадно было.

Наблюдаю, как Момо пытается присобачить этот диккенсовский инцидент к своему размеренному, правильному детству девочки из среднего класса. Она так и не вычислила, что я путешествую по жизни с фальшивым паспортом. Неудивительно. Я и сама теперь с трудом распознала бы в Катарине Редди из Сити самозванку.

— Какой ужас, — наконец говорит Момо. — Ваш отец… Мне так жаль.

— Напрасно. Жалей неудачников. Давай‑ка пробежимся по той части, где ты вручаешь мне список наших клиентов.

Мы не сразу реагируем на заокеанское жалобное блеяние телефона. На проводе Род, с ценными указаниями. Положив трубку, оборачиваюсь к Момо:

— Догадайся, что он сказал?

Она морщит лоб, изображая раздумье, и произносит своим ясным, аристократическим голоском:

— Жмите на газ и палите чертовы покрышки?

Чем внезапно снимает с моей души добрую половины тревоги за нее.

— В точку. Род, между прочим, не так плох. Надо только научиться им управлять. Хочешь протолкнуть идею — заставь Рода поверить, что идея исходит от него, и дело в шляпе.

Момо хмурится:

— Вы всегда говорите о сотрудниках так, будто они наши дети.

— Так оно и есть. За мою юбку цепляются в офисе, за мою юбку цепляются дома. Привыкай, у тебя все впереди. Повторим, пожалуй, вступление.

Опять телефон. На этот раз Пола с сообщением, что мой органайзер обнаружился в контейнере для овощей. Бен теперь прячет в холодильник все, что под руку подвернется. Великолепно, Кейт. Вся необходимая тебе информация прохлаждается в обществе редиски и помидоров.

Цистит Эмили лечат антибиотиками. Температура держится, но дочь хочет со мной поговорить.

Эмили всегда чуточку стесняется, когда говорит по телефону, а я, слыша ее тоненький голосок с придыханием, всякий раз удивляюсь, что частичка моего собственного тела, еще недавно от меня неотделимая, общается со мной на расстоянии.

— Мам, а ты в Америке?

— Да, Эм.

— Совсем как Вуди и Джесси в «Истории игрушек»?

— Верно. Как ты себя чувствуешь, солнышко?

— Хорошо. А Бен головой ударился. Крови было много-много.

Моя кровь стынет в жилах.

— Эм, ты не передашь трубку Поле? Прошу тебя, будь умницей, позови Полу.

Я очень стараюсь сохранять спокойный тон, как бы между прочим интересуясь, что у Бена с головой, хотя будь моя воля — влетела бы в кухню шаровой молнией с щелкающими клыками и шипящими змеями Медузы горгоны.

— А‑а‑а! — уклончиво тянет Пола. — Об стол ударился.

О тот самый металлический стол с убийственными углами, который я категорически велела убрать в подвал, чтобы Бен не налетел?

Именно, слышу в ответ. Он самый. Чего волноваться‑то: дескать, всякое бывает и вообще… Интонация подразумевает — и вообще, дома надо сидеть, а по телефону нечего командовать. К тому же, по мнению Полы, дело обойдется без швов.

Швов?! Господи. Проталкивая застрявший в горле комок, пытаюсь нащупать ту мягкую, дружелюбную тональность, в которой приказы вполне могут сойти за советы. Не подумывала ли Пола о том, чтобы показать ребенка хирургу? Так, на всякий случай? На другом конце провода — глубокий вздох, после чего Пола кричит Бену, чтобы тот чего‑то там не трогал. Из-за океана голос няньки звучит злобно, равнодушно. Хуже того — и мой звучит как голос другого человека. В трубке звенят и ответные вопли Бена. Он верещит будто от дикой боли, но, слава богу, я знаю, что это его ария безумной радости от очередного открытия. Напоследок Пола вспоминает, что звонила Александра Лоу, насчет родительского собрания. Смогу ли я прийти?

— Что?

— В школе родительское собрание. Вы придете?

— Сейчас мне не до того.

— Значит, сказать, что не придете.

— Нет. Скажи, я позвоню… потом.

От кого: Дебра Ричардсон
Кому: Кейт Редди
В. Почему так трудно найти симпатичного, внимательного, заботливого бойфренда? О. Потому что у всех симпатичных, внимательных и заботливых бойфрендов уже есть бой‑френды. Ты как?

 

От кого: Кейт Редди
Кому: Дебра Ричардсон
Мозги набекрень. Собственно, одни мозги и остались. Жизнь тела побоку. Теперь я ходячая железяка с интеллектом. В ближайшие несколько часов должна выбить кучу $ для ЭМФ в паре с трепещущей стажеркой, которая слыхом не слыхивала о Чосере. Плюс: Эмили больна, а Бен едва не сделал себе трепанацию черепа, пока Пол Пот слушала радио. Не хочу быть взрослой. Когда это нам приказали быть взрослыми?
ц.ц.ц.
К.

14.57

Офис потенциальных клиентов «ЭМФ» обставлен в стиле, который я тут же про себя определяю как «официально‑уютный». Клетчатые кресла с широкими подлокотниками, масса красного дерева и экзотических побрякушек, купленных по соседству. Нетрудно догадаться, что хотели сказать хозяева: «Мы тут делами занимаемся, но если вам угодно изобразить из себя йога, постояв на голове, не стесняйтесь».

В конференц-зал нас с Момо сопровождает самая крупная из виденных мною особ женского пола. Кэрол Данстен представляет собой весомый, в буквальном смысле, вклад в политику равных прав. Она отчаянно пыхтит, добравшись из холла до зала заседаний. Это ж в какое море тоски надо впасть, чтобы так утешаться едой? Кэрол нас и представляет, перебирая каждого из восемнадцати присутствующих за столом. Слышу, как Момо отклоняет предложенную выпивку. Умница моя.

— И наконец, мисс Редди, последний, но не менее важный из наших глубокоуважаемых коллег, член правления, мистер Эбелхаммер.

Так оно и есть. В самом дальнем углу, выделяясь из толпы почти нахально небрежной позой и ухмылкой от уха до уха, восседает тот единственный, кого я хочу видеть. И кого я видеть не хочу. Одновременно. Джек.

Презентация проходит очень хорошо. Пожалуй, даже слишком хорошо. Позади только половина, а я уже ощущаю на губах вкус джина с тоником из самолетного буфета. Тот факт, что мой виртуальный возлюбленный сидит передо мной во плоти, я стараюсь игнорировать, хотя его присутствие ощущаю кожей, как солнечное тепло на лице.

Я говорю без остановки, демонстрируя досточтимым потенциальным клиентам буклет с физиономиями менеджеров «ЭМФ». Здесь собрана галерея сошедших с конвейера Сити типов, мало чем изменившихся за последние три сотни лет. Упитанные эсквайры хоггардовского толка, настырные коротышки с нимбами белесого пуха вокруг розовых блюдец лысин. Кандидаты в сердечники, чья детсадовская непосредственность погребена под оползнем прожитых лет. Юнцы со взглядами, застывшими в вечном изумлении от бесконечных часов перед мониторами. С особой гордостью отмечаю страхового менеджера Криса Бюнса, которого слабость к кокаину одарила глазами лабораторной крысы и соответствующими манерами. И заканчиваю снимком на обложке: Робин Купер‑Кларк, высокий и стройный как береза, с лукавой полуулыбкой, он выглядел бы самим Господом Богом, если бы тот одевался в «Тернбул и Эссер».

— Мисс Редди, — прокашлявшись, трубит Кэрол Данстен, — штат Нью‑Джерси недавно присоединился к «принципам Мак‑Магона». Не станет ли этот факт проблемой для «ЭМФ» в процессе размещения акций?

Только без паники, Кейт. Думай, Кейт. Думай!

— Нет. Уверена, что если нам предоставят список пакетов, которыми управляет Мак… м‑м… Магон…

— Список ни при чем, мисс Редди, — отрезает толстуха. — Это «Эдвин Морган Форстер» должен предоставить нам список, соответствующий «принципам Мак‑Магона», с которыми вы, разумеется, хорошо знакомы.

Восемнадцать пар глаз, и все впились в меня. Даже девятнадцать, считая Момо, взирающую на своего босса со щенячьей преданностью. Мне неведом ни Мак‑Магон, ни его принципы, будь они прокляты. Секунды, что обычно мелькают себе скромно, тихонько, незаметно, внезапно превращаются в громогласных и безжалостных врагов. Чувствую, как приливает к груди и шее кровь: такой пожар может вызвать лишь секс или стыд, и это, к сожалению, общеизвестно. Кондиционер издает всхлипы женщины в разлуке с любимым. О нет. Не смей думать о любви, Кейт. Мак‑Магон, помнишь? Думай о нем. Что он за птица, неплохо бы знать. Какой‑нибудь самодовольный кельтский прохиндей, мечтающий об отмщении за англосаксонское иго? В конец стола, где сидит Джек, я стараюсь не смотреть.

Кэрол Данстен вновь открывает тонкогубый чопорный рот и тут же захлопывает, остановленная мужским голосом:

— Полагаю, нет никаких сомнений, Кэрол, что обширный опыт мисс Редди поможет ей в кратчайшие сроки согласовать вложения с правилами найма работодателей ирландских предприятий.

Благодарность накатывает, едва не сбивая с ног. Джек бросает мне спасательный круг подсказки. Я с жаром киваю:

— Мистер Эбелхаммер совершенно прав. В «ЭМФ» работает команда, в чьи обязанности входит проверка политики найма на работу. От себя лично хочу добавить, что, будучи ирландкой, полностью поддерживаю «принципы Мак‑Магона».

Шлепок за спиной: Момо уронила папку, но ее промах проходит незамеченным в общем гуле признания моих ирландских верительных грамот. Куй железо… Я лихо перехожу к заключительному этапу. Настает время сказать: «Дайте денег!» Только очень вежливо. И без упоминания денег.

17.11

Падаю в такси вместе с Момо, когда сзади раздается скрип кожи.

— Позвольте выразить восхищение, мисс Редди. Приятно побывать на столь блестящей презентации.

Вам спасибо, мистер Эбелхаммер. Я крайне благодарна за своевременное вмешательство.

У Момо ошарашенный вид: электрические разряды между мной и Джеком почти осязаемы. Он придерживает дверцу рукой:

— Леди не согласятся со мной выпить? Могу предложить осмотр достопримечательностей Шенксвиля. В меню «Синатра‑Инн», насколько мне известно, значится коктейль «Полетай со мной».

— Боюсь, мы с мисс Гьюмратни слишком устали.

Кивок в знак понимания:

— В другой раз. Отдыхайте, леди.

— Прошу прощения, Кейт, — осторожно говорит Момо по дороге в гостиницу, — можно спросить? Вы его знаете?

— Нет.

Ответ вполне правдивый. Я не знаю Джека Эбелхаммера, но, очень возможно, влюблена в него. Не знать человека — и влюбиться? А почему нет? В наш век запросто. Экран монитора пуст. Делись с ним своими тайнами.

— Джордж Клуни, да и только, — вздыхает Момо. — Я бы с ним выпила.

— Нет. Пока они не приняли решения — непрофессионально. И вообще — нам с тобой неплохо бы отметить успех вдвоем. Ты была великолепна.

— Прошу прощения, Кейт, но это вы были звездой. Я бы так ни за что не смогла. — Момо улыбается, и я только теперь понимаю, какое напряжение было написано у нее на лице. — Не знала, что вы ирландка.

— Чуть‑чуть. По отцовской линии.

— А он что, ирландец? Как Мак‑Магон?

— Только без принципов.

Момо хихикает.

— А чем занимается ваш отец?

— Тем же, что и я.

— Менеджер по фондам?

— Нет, но, как и мы, он ставит на лошадок‑фаворитов, подводит под игру научную базу и молится, чтоб они пришли первыми. А когда его молитвы не доходят до Всевышнего, делает ноги.

— Ничего себе! — Момо в таком шоке, что я впервые с минуты нашего знакомства не слышу «прошу прощения». — Похоже, он у вас фигура колоритная.

Не раз замечала, что говорю об отце чужим голосом: ироничным, отстраненным, беззаботным. Будто анекдот пересказываю. Колоритные фигуры хороши в романах Диккенса или на вторых ролях в кино, где их играют увядшие звезды прошлых лет; от их общества в своей жизни по возможности отбрыкиваются.

«Веди себя так, рыбка, будто у нас прорва денег. Понарошку», — как-то поучал меня папа.

Урок проходил в пивнушке провинциального городка из длинной череды подобных, оставшихся позади. Мы с Джулией сидели на скамейке с полупинтами бурды, слегка отдающей пепси и сильно креозотом, которую мы искренне принимали за нектар для утонченных дам. Мне было двенадцать, голова шла кругом от смены городов каждые полгода, так что сути игры я не поняла, но и возражать не посмела из благоговения перед отцом. Никаких денег у нас, конечно, не было, а когда появлялись, мамин кошелек тут же опустошался ради очередной махинации Джо.

Но я очень старалась делать вид, будто мы богачи. Кажется, уже тогда я чувствовала отцовский провал в жизни и мечтала защитить своего кумира. Что это за мужчина, если он неудачник? Его женщинам надо притворяться, что все в порядке, выслушивать бредовые планы и отводить глаза от дрожащей руки с бокалом.

А знаете, что забавно? Все мои знакомые женщины из Сити — так или иначе папины дочки. Отец Кэнди испарился, когда ей было пять, и с тех пор она без устали его разыскивает. Родитель Дебры руководил транспортной фирмой где-то на западе Мидлендс. Дебре с сестрами время от времени удавалось поймать его между воскресными раундами гольфа. Завоевательницы Сити — девчонки, мечтавшие стать для отцов сыновьями, которых бог тем не дал; первые ученицы в школе и колледже, добивавшиеся успехов ради благосклонного взгляда человека, который никогда не смотрел в их сторону; несчастные антигоны, бегущие вдогонку за призраком отцовской любви. Почему все мы, папины дочки, выбрали для работы место, где женщин воспринимают в штыки? Да потому, что нам плохо без мужского признания. Грустно. Чертовски грустно.

Закрыв глаза, я пытаюсь стереть мысли о своем блудном родителе. Он звонил почти каждый день с тех пор, как появился в «ЭМФ» с идеей биоподгузников. Однажды оставил на автоответчике сообщение о том, что денег не хватает.

— Сколько ты ему дала? — У Ричарда заранее вытянулось лицо.

Я назвала цифру в три раза меньше той, что проставила на чеке еще за столом в «Кингз Армз», и мой муж подпрыгнул до потолка.

— Ох, когда ты поумнеешь?!

Хороший вопрос. Границы жалости пока никто не узаконил, верно?

20.18

Валялась на кровати и, должно быть, заснула. Разбудил звонок телефона. Ричард, в полном отчаянии, орет, что не может найти стиральный порошок. Пола заболела и отпросилась, Бен мотался по дому без подгузника и уделал покрывало, Ричард замочил покрывало, а постирать не может — порошка нигде нет.

— Где‑то в ванной точно есть пакет. Может, упал в корзину для глажки? В корзине смотрел?

— Корзина для глажки — это что?

— Это такая корзина с выстиранным и высушенным бельем, которая обычно стоит рядом с гладильной доской. Рич, ты что, даже не спросишь, как все прошло?

— Что прошло?

— Презентация.

— Я без тебя не могу!

— Да ладно тебе, Рич. Один раз постираешь без меня.

— При чем тут стирка, Кейт?! Ты мне нужна. Возвращайся вечером.

— Не могу. Полечу завтра первым же рейсом.

Опять телефон. Пусть себе звонит. Наверняка Ричард: желает узнать, где найти еду для хомяка, микроволновку или уши собственных детей. После десятка звонков все-таки снимаю трубку — мало ли, вдруг и впрямь что‑то срочное?

— Рад был узнать о ваших ирландских корнях, хотя поначалу, признаться, чуть не спутал вас с Катариной Редди, менеджером моего фонда и, по ее собственному утверждению, француженкой.

— Я не называлась француженкой, Джек. Я только сказала, что во мне есть французская кровь.

Смеется:

— А еще какая? Индейцев чероки? Ты еще та штучка, Кейт!

В следующий момент я слышу голос женщины, здравомыслящей и дисциплинированной женщины, которая без колебаний сообщает клиенту, что его предложение испробовать коктейль «Полетай со мной» в подозрительной придорожной забегаловке совершенно неприемлемо.

Ответ не заставляет себя долго ждать:

— Нет проблем. Там предлагают еще и «Околдованный, озабоченный, одураченный».

Строчка из этой песни Синатры мгновенно слетает с языка:

— «Скажу одно: горизонтально он в ударе».

Эбелхаммер присвистывает:

— Выходит, это правда. Ты все знаешь.

— Кроме адреса «Синатра‑Инн».

3. Ночь и день

Ресторан «Синатра‑Инн», как стареющая манекенщица, пускает пыль в глаза пышным убранством. Вдоль стены ряд кабинок, затянутых рубиновым бархатом; полсотни лет оставили блестящие проплешины на обивке диванчиков. Дальняя стена отведена под фотоисторию местного мальчугана, выбившегося в люди (Фрэнк родился в двух шагах отсюда). Тут тебе и Синатра с Лорен Бакол[1], и Синатра в свете софитов у пианино, с небрежно распущенным узким галстуком и вздувшимися жилами на золотом горле, и Синатра с Авой Гарднер[2]: он пожирает ее голодным взглядом, она его — ненасытным. Эти двое представляются мне исключительно в постели.

В каждой кабинке — собственный музыкальный автомат, за монетку сыграющий вам любой из хитов Фрэнка. Сколько названий и сколько раз в них повторяется слово «ты»…

Мы с Джеком выбираем угловой диванчик, под постером с Фрэнком в сцене из «Отсюда и вовек». Должно быть, официанту, замотанному, услужливому парню, мы кажемся обычной супружеской парой, которая расслабляется за выпивкой. («Черная магия» в меню выглядит зловеще — я предпочитаю «Ночью и днем».) Откуда ему знать, что мы с Джеком здорово нервничаем. Как астронавты после полета, мы пытаемся переключиться с невесомости виртуального мира, где можно нести все, что вздумается, на мир реальный, где слова, заземленные жестами, глазами, губами, обретают собственную силу тяжести.

Я впервые вижу Джека не в деловом костюме. Появись он передо мной голым, вряд ли впечатлил бы сильнее. Я смеюсь, и пью, и снова смеюсь, прислушиваясь к уколам сомнения в душе. Джек Эбелхаммер знаком мне, как герой из романа, и доказательство его реальности мне нужно, чтобы облегчить жизнь, никак не усложнить ее.

— Итак, синьора. — Смешно коверкая язык на итальянский манер, Джек вслух читает меню: — Что ви предпочитайть? Телятинай с марсалой, телятинай со спагетти или телятинай с нашей фирменный рубленай телятинай? Ви не любить телятинай? О'кей, ми предлагай очень вкусный scallopina a la limona.

Он опускает двадцать пять центов в автомат и уже готов нажать клавишу «Где и когда».

— Нет, только не эту.

— Почему? Прекрасная песня.

— Я заплачу. Я рыдала, когда Синатра умер.

— Мисс, я тоже люблю Фрэнка, но он дожил до глубокой старости. Почему ты плакала?

Не уверена, насколько готова открыться этому знакомому незнакомцу. Какую версию выдать?

Байку о колоритной фигуре или правду? Отец прятал в серванте коллекцию грампластинок с песнями Синатры. Большие диски в конвертах из темной бумаги в детстве приводили меня и Джулию в восторг. От бумаги исходил старческий запах, зато сами пластинки творили с людьми чудеса, любому возвращая молодость. Глянцево‑черные, как крылья жука, с серебряными буквами на лиловато‑розовых наклейках, они казались нам с сестрой приглашением на бал. Во время семейных празднеств отец всегда пел «под Синатру». Стоя на столе, он великолепно копировал знаменитое «Щик‑карго, Щик‑карго!», но больше любил грустные песни. «Всю дорогу». Или «Где и когда». «Фрэнк — святой покровитель безответной любви, — говорил отец. — Ты только вслушайся в этот голос, Катарина!»

— Кейт?

— Когда Фрэнк пел, мои родители были счастливы, — говорю я, уткнув взгляд в меню. — У нас в доме Синатра был голубем мира. Если отец ставил «Полетай со мной», скандала можно было не бояться. Пожалуй, я заменю телятину еще одним коктейлем. Как по-твоему, что выйдет, если смешать «Любовь и брак» с «Незнакомцами в ночи»?

Джек сжимает в пальцах кончик ножа, который я давно кручу в руке.

— Думаю, ничего особенно ужасного. Разве что странное послевкусие во рту да утреннее раскаяние. «Дворец‑батут» — это что за штука?

— Какой дворец‑батут?

— Вот этот. У тебя на ладони написано «дворец‑батут». С восьмого класса не видел, чтобы кто‑то писал памятки на руках. Ей‑богу, Кейт, тебе стоит открыть для себя изобретение под названием «ежедневник».

Я пялюсь на чернильные каракули — «узелок» на память о дне рождения Эмили. Вот тебе и шанс рассказать ему про детей, Кейт. Расскажешь?

— Дворец‑батут, это… Это такой надувной дворец, в котором можно прыгать. Я написала, чтобы не забыть заказать аттракцион для дня рождения дочери. А то вспомню, как обычно, когда будет поздно.

— У тебя есть ребенок? — спрашивает Джек с любопытством. Без примеси ужаса.

— Двое. Кажется. Я вижу их гораздо реже, чем хотелось бы. Эмили в июне будет шесть, она называет себя Спящей красавицей. Бену год с небольшим, и его невозможно удержать на месте. Он… одно слово — мальчишка.

Джек кивает с серьезным видом:

— Поразительно. Нас по-прежнему делают женщины. По справедливости, мужчинам следовало бы вымереть вместе со стегозаврами, но некоторым из нас ужас как захотелось подзадержаться, чтобы увидеть мир под вашим руководством.

— Шутки над собой я переношу с трудом, мистер Эбелхаммер.

— Должно быть, это в вас говорит немецкая кровь, мисс Редди.

За телятиной (пласты мочалки в сырной обертке) последовал десерт — пена для бритья с присыпкой из миндаля. Кухня «Синатра‑Инн» отличалась такой анекдотической несъедобностью, что мы заранее смаковали будущие взаимные шутки на эту тему. А потом были танцы. Много танцев. Помнится, я даже пела, только этого никак не может быть. До какого состояния надо дойти, чтобы распевать в общественном месте?

Днем и ночью твержу про себя:
«Только ты, ты одна».
Пусть светит луна,
Пусть яркое солнце палит с высоты,
Вместе мы, врозь ли, днем и ночью, любимая,
В мыслях моих только ты[3].

02.34

— Вставай, мам! Вставай, соня‑засоня!

В холодном поту подпрыгиваю на кровати. Машинально накрываю голую грудь ладонями, но тут же соображаю, что в номере темно. Эмили? Здесь, в Нью‑Джерси? Несколько секунд шарю в поисках кнопки ночника, еще несколько уходит на то, чтобы догадаться — голосом дочери говорит будильник, тот самый дорожный будильник, который Эмили подарила мне на Рождество. В Лондоне уже пора вставать.

— Ну, мам, давай вставай, лежебока, а то опоздаешь! — В голоске звенят начальственные нотки: командирша из Эмили отменная, не хуже мамочки.

Рыщу взглядом по комнате в поисках улик измены. Платье на плечиках, туфли под стулом, на стуле — аккуратная стопочка белья. Джек принес меня сюда, раздел и уложил спать. Как ребенка. Меня вдруг коробит от мысли, что он мог остаться и голос Эмили прозвучал бы, когда мы…

Боже, как трещит голова. Воды! Плетусь в ванную, нащупываю выключатель. Яркий свет ввинчивается в череп. Выключаю. Наливаю стакан воды. Еще один. Мало. Залезаю под душ и стою с открытым ртом, глотая воду. По пути к кровати замечаю листок на журнальном столике. Жму кнопку настольной лампы:

«Бывает, что‑то происходит в первый раз,
А кажется, что с нами это было…
Но Богу одному известно,
КОГДА И ГДЕ?»

Аэропорт Ньюарка. 10.09

Вылет откладывается до бесконечности. Вытянувшись на спине, я занимаю целую секцию сидений в комнате отдыха. Туман за окном по густоте соперничает с непроницаемым мраком внутри моей черепной коробки. Я думаю о прошлой ночи, стараясь не думать о прошлой ночи. Измена в стиле Редди: лавина вины, и никакого секса. Гениально, Кейт. Просто гениально.

Надираешься с одним из важнейших клиентов, тот тащит тебя на себе в гостиничный номер, снимает одежду и галантно удаляется. И что прикажете делать: возмущаться сексуальным домогательством или оскорбляться его отсутствием? Может, Эбелхаммера привело в ужас мое разномастное бельишко? Или он сбежал при виде живота мисс Редди, который после двух беременностей и кесарева напоминает рисовый пудинг ее бабушки? Одна из проблем, с которой сталкиваешься, валяясь в отключке перед потенциальным любовником, — невозможность выполнить рекомендацию персонального тренера и приклеить пупок внутренней стороной к спине.

От мысли, что Джек меня раздевал, все мои внутренности стекают к пяткам, как шелковые чулки по ногам.

— Кейт, вы как? В порядке? — В руках Момо чашки с кофе и британские газеты.

— Нет. Кошмар. Что пишут?

— Внутри партии тори опять разборки. А работающие матери сдают позиции. Согласно опросам, семьдесят восемь процентов при возможности завтра же бросили бы работу.

— Чушь! Реально работающие матери во всяких дурацких опросах не участвуют. Времени нет. О чем ты думаешь, Момо?

Она морщит аккуратный носик:

— Прошу прощения… У меня их никогда не будет. Детей. Не представляю, как вам это удается, Кейт.

— Смысл в том, чтобы разложить все по полочкам. Работу на одну, детей на другую. И стараться не путать. Трудно, но возможно. А детей ты должна родить, Момо. Ты умна и красива, тебе и карты в руки, а то вокруг сплошь тупые уроды размножаются.

Момо трясет головой:

— Я детей люблю, честное слово, но я и работу люблю, а вы сами говорили, как в Сити относятся к женщинам с детьми. И вообще, — добавляет она с прохладцей, — не для того я столько лет училась, чтобы с детьми нянчиться.

Ну как ей объяснишь? Глядя на одуревших от двойной нагрузки работающих мам, девчонки вроде Момо решают насколько возможно оттянуть родительские заботы. Что из этого выходит, я знаю по подругам. Стукнет тридцатник, потом тридцать пять, они паникуют, ложатся черт знает под кого — в качестве донора спермы любой сойдет, — а забеременеть не выходит. Лечение от бесплодия долгое, болезненное. Иногда помогает. Чаще нет. Мы думаем, что обвели мать‑природу вокруг пальца, но на то она и Мать, чтобы учить нас уму‑разуму, как малолеток. Конец света — это не взрыв атомной бомбы. Конец света — это женщина, которая смотрит в стеклянное окошко на свои замороженные яйцеклетки и гадает, найдется ли у нее время сделать из них детей. Морщась от шума аэропорта, я думаю о том, как много для меня значат Эмили и Бен. Нет, все‑таки Момо должна услышать…

— Дети — доказательство нашего существования на земле, Момо. Они — то, что от нас здесь останется. Они замечательные, они невыносимые, но без них вообще ничего нет. Жизнь — загадка. Дети — ответ на нее. Если ответ есть, то только дети.

Момо достает из сумочки бумажный платок, протягивает мне. Отчего я плачу? От мысли о детях или от мысли, что этой ночью я о них и не вспомнила?

Рейс Ньюарк‑Хитроу. 20.53

В деловых поездках я держусь на адреналине, зато на обратном пути наступает похмелье. Дом. Я чувствую себя жизненно необходимой своей семье (как там они без меня справляются?) и в то же время до обиды ненужной (они и без меня справляются).

Чтобы получить электронные письма из любого уголка света, я включаю ноутбук и щелкаю по значку «Удаленный доступ». Щелчки набора, длинные гудки, секунд пять астматического шипенья, и наконец, отрикошетив от спутника, гудки соединяют меня с миром. Не так ли я и с детьми общаюсь? Когда нужны — набираю знакомый номер, а все остальное время держу их на расстоянии? Если же выпадает, как нормальной матери, пробыть с детьми несколько суток, жизненная энергия Эмили и Бена выматывает меня так, что ни с какой работой не сравнить. Они далеко не те смирные детки, что застенчиво улыбаются с фото, которое я только что вернула в портмоне, показав Момо. Их тяга ко мне так же примитивна, как жажда или голод. Она не вписывается ни в какие теории из умных книжек, написанных бездетными женщинами или матерями, как и я, воспитывающими своих детей щелчком мыши по «Удаленному доступу». Дети живут в сердце матери. Об этом в книжках не пишут. Я сижу в самолете, вытребовав себе двойную порцию виски; сижу и прислушиваюсь к биению этого нелепого органа, увесистого, раздувшегося, как тыква.

Моя помощница здесь же, в соседнем кресле. После сцены со слезами в аэропорту она окружила меня заботами. Момо, явно сбитая с толку появлением сентиментальной незнакомки с речами о смысле жизни, ждет возвращения привычной Кейт, и я с ней в этом солидарна.

— Кейт, меняю свой «Гарвард бизнес ревю» на вашу «Ярмарку тщеславия». — Она протягивает мне журнал.

— Фотографии Джонни Деппа есть?

— Нет, зато есть дико интересная статья о кинестетической презентации. Догадайтесь, что стоит пунктом первым в разделе советов по проведению таких презентаций?

— Расстегните блузку на две пуговицы ниже положенного.

— Нет, Кейт, серьезно! «Убедитесь, что язык вашего тела понятен клиенту и сообщает о ваших истинных намерениях».

— А я что сказала? На две пуговицы ниже. Откуда во мне неистребимое желание избавить этого правильного, милого ребенка от иллюзий? С другой стороны, если не я, то это сделает первый же мужик.

Через проход от нас замученная брюнетка в мешковатом розовом свитере тщетно успокаивает орущего младенца. Она поднимается и качает малышку. Садится и пытается пристроить голову малыша на своем плече. Наконец задирает свитер. Костюм в соседнем кресле, скосив глаза на разбухшую грудь, тотчас ретируется в уборную.

Мало кто слышал о всемирном законе плача грудничков: чем глубже унижение и отчаяние матери, тем выше уровень звука. Мне не нужно смотреть по сторонам, чтобы догадаться, как действует безостановочный ор на моих спутников. Атмосфера в салоне потрескивает от статического возмущения мужчин — тех, кто надеялся поработать, и тех, кто надеялся вздремнуть, — и женщин, наслаждающихся последними часами свободы.

На лице мамаши слишком хорошо знакомое мне выражение. В нем смешаны две части диких извинений («Прошу вас, умоляю, простите!») и три части вызова («Я заплатила за билет, как и все остальные! Что вы хотите, она же совсем маленькая!»). Ребенку месяца три, не больше; светлый пушок вместо волос, нежный, как зонтики одуванчика, не скрывает идеально вытянутой формы головы, во впадинах висков от крика пульсирует жилка.

— Нет, Лора, не надо, моя хорошая. Больно, — приговаривает мама, высвобождая прядь своих волос из судорожно стиснутых пальчиков.

Боже, как я соскучилась по Бену. Когда перегуляет, он делает то же самое. Сон не идет, и малыш злится, как отлученный от бара алкоголик.

Момо наблюдает за женщиной с непониманием и ужасом существа с планеты двадцатилеток.

— Почему она никак его не успокоит? — спрашивает чуть слышно.

— Ребенок хочет спать, но не может — ушки болят. Чтобы снять давление, надо бы попить, но сосать она не может от усталости.

При слове «сосать» Момо изящно передергивает плечиками в шерстяном пиджаке от Донны Каран. И замечает, что «кормить грудью в наше время — полная нелепость».

Я отвечаю, что нелепость — это не кормить своего ребенка грудью.

— Очень может быть, что это единственные минуты в жизни, когда ты находишься в гармонии с собственным телом. Когда я в первый раз приложила Эмили к груди, то подумала, что теперь и я даю молоко!

— Как корова. Очень грубо, вам не кажется?

— Зато до чего здорово. Мы всю жизнь давим в себе остатки инстинктов, но этот… как там поет Кэрол Кинг? «Я первобы‑ытной становлюсь с тобо‑ой!»

С песней ошибочка вышла. Розовый Свитер сочла ее издевкой над ее материнскими чувствами. Пытаюсь исправить положение заговорщической улыбкой: не переживайте, дорогая, я сама через это прошла. Ох, какая жалость. Совсем забыла, что я в униформе леди из Сити. Учитывая деловой костюм и ноутбук, она относит меня к стану врагов и шлет в мою сторону ненавидящий взгляд.

Мне бы попробовать уснуть, да свистопляска мыслей не дает. Думая о Джеке, я чувствую… Что я чувствую? Идиоткой я себя чувствую. Кто он, собственно, такой, чего хочет от меня? Чего я от него хочу? Но еще сильнее ощущение азарта. Меня загнали в ловушку, на мое сердце идут приступом, предлагая выбросить белый флаг. Я готова сдаться. И тут я вспоминаю о детях, которые ждут меня, совсем как совята из книжки Бена, которую я знаю наизусть.

Совята закрывали свои круглые глазки и ждали, когда вернется с охоты мама‑сова. И МАМА ВСЕГДА ВОЗВРАЩАЛАСЬ. Она неслышно спускалась с неба к Саре, Перси и Биллу.

— Мамочка! — кричали совята, и махали крыльями, и танцевали от радости, и скакали на ветке.

— ЧТО ЗА ШУМ, ЧТО ЗА ГАМ? — спрашивала мама‑сова. — Вы знаете, что я всегда возвращаюсь.

— Как думаешь, Момо, джин в баре остался? Похоже, я все еще на радиосвязи со своей совестью.

В тысячах метров от Атлантики я пытаюсь сочинить соответствующее обстоятельствам письмо Джеку.

От кого: Кейт Редди
Кому: Джек Эбелхаммер
Будучи непривычной к тому, чтобы меня в пьяном виде раздевал незнакомец…

Что за вульгарщина. Стираю. Деловой стиль всегда выручал.

От кого: Кейт Редди
Кому: Джек Эбелхаммер
Мистер Эбелхаммер, в дополнение к нашей последней встрече: я подумываю о временном увеличении оборота акций. В случае, если у Вас возникнет желание дальнейшего… В случае, если у Вас возникнет необходимость в моем…
Я исполнена готовностью… Не сомневайтесь, что я из трусов выпрыгну, чтобы…
Имеются некоторые варианты, которые следовало бы обсудить в постели…

О‑о‑о, черт!

От кого: Кейт Редди
Кому: Джек Эбелхаммер
Джек, мое поведение прошлой ночью — совершенно не в моем характере, и мне остается только надеяться, что это временное помешательство не отразится на наших деловых отношениях, которые я ценю очень высоко. События помню слабо, но точно знаю, что вернулась в номер не на собственных ногах, и прошу прощения за доставленные неприятности.
Кроме того, лелею надежду, что все это не повлияет на твое сотрудничество с «ЭМФ», где тебя считают самым ценным клиентом. Искренне твоя, Катарина.

Этот вариант и отошлю, как только вернусь домой.

От кого: Джек Эбелхаммер
Кому: Кейт Редди
В Соединенных Штатах ситуация, когда дама целует тебя в губы и приглашает отправиться на любой необитаемый остров по твоему выбору, обычно некоторым образом «отражается на деловых отношениях». Допускаю, однако, что это часть стандартного обслуживания клиентуры «ЭМФ».
Отличный был вечер. Насчет возвращения в номер прошу не переживать: я все делал с закрытыми глазами, мэм, если не считать тех минут, когда по вашей просьбе вынимал контактные линзы. Между прочим, левый глаз у тебя зеленее. Когда я вернулся домой, по телевизору шел «Буч и Кэссиди». Кейт, помнишь конец, когда Сандэнса и Буча окружает целая мексиканская армия? Они ведь знают, что ничего хорошего не выйдет, и все-таки выскакивают, паля во все стороны. Признаться, был момент, когда я решил, что у нас большие проблемы.
Джек.

НЕ ЗАБЫТЬ!!!

Дети. Надувной замок, формочки «зайчики» для бланманже. Муж.

ЗАБЫТЬ!!! Тебя, тебя, тебя.

4. Суд по делам материнства

Подсудимой никак не удается оправдать себя в глазах суда. Трудно понять причину, но что‑то идет не так. Убедительные аргументы вертятся на языке, она может доказать, что работа приносит пользу и ей, и детям. Готова и убийственная цитата из феминистского журнала насчет того, что «мужчины не спрашивают разрешения совмещать карьеру с отцовскими обязанностями». Чем не оправдательная речь? Но стоит ей занять место перед судом, как все доводы обращаются в пепел.

Видимо, виной тому время заседаний: ее всегда вызывают по ночам, а во сне человек не в самой лучшей форме. Да и зал суда давит. Спертый воздух, стены в дубовых панелях, угрюмые черные фигуры в париках. Все равно что выступать в громадном гробу перед аудиторией из гробовщиков, только и ждущих, когда ты выкопаешь собственную могилу. Судью же она просто ненавидит. Старый филин — явно седьмой десяток приканчивает, к тому же глухой как пень.

— Катарина Редди, — ухает филин, — суд по делам материнства обвиняет вас в том, что вы бросили больного ребенка в Лондоне ради командировки в Соединенные Штаты Америки. Что можете сказать в свою защиту?

Боже, только не это.

— Я действительно оставила Эмили дома с температурой, ваша честь, но, видите ли, если бы я за сутки до презентации отказалась ее проводить, «Эдвин Морган Форстер» больше никогда не поручил бы мне ни одной крупной сделки.

— Мать, которая бросает больного ребенка. Что это за мать? — Во взгляде судьи не больше сочувствия, чем в каменной глыбе.

— Да, я бросила, но…

— Говорите громче!

— Я бросила Эмили, ваша честь, но я ведь знала, что за ней есть уход, она пьет антибиотики. А я звонила каждый день. И еще я собираюсь устроить на ее день рождения праздник на воде и… Честное слово, я понимаю, что матери должны быть идеалом для дочерей, и… Я очень, очень ее люблю!

— Миссис Шетток. — Прокурор поднимается и тычет в обвиняемую пальцем. — Суду известно ваше признание коллеге, некоей мисс Кэндис Стрэттон, о том, что, вернувшись на работу после трех дней каникул, вы испытали «облегчение, почти как после оргазма». Что можете сказать по этому поводу?

Женщина смеется. Безрадостно. Горько.

— Какая невообразимая несправедливость! Разумеется, приятно побыть там, где тебя не дергают ежеминутно за юбку и не кричат: «Мам, какать!» Не стану этого отрицать. Коллеги по крайней мере понимают, что ты занята, и не просят печенье, конфету или подтянуть трусы. Да, я вздохнула свободнее. По‑вашему, у меня не было такого права? Что ж, значит, я виновна.

— Вы сказали — виновна? — оживляется судья.

— Прошу, однако, принять во внимание, — продолжает мать, — что на побережье в Уэльсе я выстроила три замка из песка и позволила Эмили сделать мне прическу, напихав в волосы обломки крабьего панциря, которые «понарошку» сходили у нее за «русалкины украшения». Я пела песни и готовила сэндвичи, каждый день двух разных видов, хотя они все равно ели одни чипсы…

— Миссис Шетток, не отвлекайтесь от сути обвинений, — гудит судья. — Вы признаете себя виновной или нет? Развлечения на морском берегу суд по делам материнства не интересуют.

Женщина склоняет голову набок, и в ее глазах загораются озорные, чуть ли не мятежные огоньки.

— А как насчет суда по делам отцовства? Есть такой? Глупый вопрос, понимаю. Трудно представить, сколько времени уйдет на то, чтобы разобрать завалы исков. Две тысячи лет папаши предпочитают после работы кружку‑другую‑третью пива, и им плевать, что детишки дома не дождутся вечерней сказки.

— Тишина! Тишина в зале, я сказал! Если вы будете продолжать в том же духе, миссис Шетток, я отправлю вас в камеру.

— Неужели? В кои‑то веки высплюсь.

Судья с грохотом опускает молоток на стол. Он на глазах вырастает, старческое лицо наливается кровью. А женщина съеживается, с каждой минутой становясь все меньше, меньше… Ростом не выше куклы Барби, она вскарабкивается на скамью подсудимых и с риском для жизни балансирует на самом краю.

— Хотите знать правду? — рвется из нее вопль. — Ладно, получайте свою правду! Да, виновна. Патологически, психически, возмутительно виновна! Теперь можно идти? Господи, вы хоть знаете, который час?!

5. Любовь, ложь, раздумья

Вы можете почуять предательство любимого? Уверена, что Ричард может. Он не отходит от меня ни на шаг с той минуты, как я переступила порог дома. Сидит на краю ванны, пока я смываю чужеземную пыль, просит разрешить потереть спинку, рассыпает комплименты насчет прически, которую видит вот уж года три. И все смотрит, смотрит. Словно пытается разгадать, что же не так. А встретив мой взгляд, отводит глаза. Мы впервые в жизни смущаемся в присутствии друг друга. Мы ведем себя как благовоспитанные незнакомцы на вечеринке… незнакомцы, которые в конце июля отметят семь лет свадьбы.

Пока Ричард запирает на ночь входную дверь, я прыгаю в кровать и изображаю глубокий сон утомленной труженицы. Непременный секс после разлуки сейчас не для меня. Я еще долго лежу рядом с мужем, не в силах уснуть от мельтешения кадров под опущенными веками: хлеб, рисовый пудинг, улыбка Джека, сэндвич с тунцом, суммы фондов, яблочный сок, поцелуй с американским привкусом, огурцы, формочки для бланманже.

На рассвете, когда наверху уже ворочаются дети, а для нас все же наступает время любви, я чувствую в Ричарде непривычный напор, словно мой муж решил опять застолбить участок: доказать свои законные права. Впрочем, я не возражаю. Я даже рада требованиям. Все не так страшно, как осваивать чужие земли с их странными обычаями и незнакомыми символами.

Ричард еще не успел отдышаться и лежит на мне пластом, когда дети с визгами влетают в спальню. При виде вернувшейся мамочки глаза Эмили вспыхивают радостью, но радость тут же сменяется отелловским грозным взором. Бен от восторга заливается слезами и плюхается на попку в памперсной подушке. Через минуту оба оказываются на кровати — Эмили верхом у Ричарда на груди, Бен на моей, еще влажной от пыла его папочки.

— Га‑ки. — Бен тычет пальчиком мне в глаз.

— Глазки. Вот умница.

— Но‑ик.

— Носик, мой золотой, верно. Ты учил слова, пока мамочки не было?

Пальчик спускается ниже. Ричард отводит его руку.

— А это, молодой человек, называется грудь, с которой твоей мамочке, чтоб ты знал, очень повезло.

— Мамуля точно такая, как я, правда? — надувает губы Эмили и тоже седлает меня, сдвинув брата на живот.

— Я! — восторженно вопит Бен.

— Я, я, я! — верещат оба, слабея от смеха, и их мать уже не видна под собственной плотью и кровью.

Если у женщины есть ребенок, она, можно сказать, уже изменила мужу. Новая любовь так захватывает, что на долю прежней остается терпеливое ожидание и надежда ухватить крохи, которые не склюет маленький агрессор. Второму ребенку достается еще больше любви. Странно, как первая страсть вообще выживает. Чаще она гибнет в начальные, самые трудные месяцы.

Вернувшись домой из командировки, я клянусь себе, что это в последний раз, но мечта о размеренной жизни и работе, которая не будет отражаться на детях, понятно, так и остается ненаучной фантастикой.

Я нужна Эмили и Бену, они хотят, чтобы я всегда была рядом. Нет, Ричарда они очень любят, просто обожают, только Ричард для них — партнер по играм, собрат по приключениям. Я же совсем другое дело. Если папочка — океан, то мамочка — тихая гавань, прибежище, где они могут набраться сил и мужества для путешествий все дальше и дальше. Но я‑то знаю, что пристань из меня так себе. Когда на душе совсем паршиво, я кажусь сама себе кораблем в ночи, а дети — чайками, провожающими корабль жалобными криками.

И тогда я опять беру калькулятор и по новой считаю. Предположим, я бросаю работу. Можно продать дом, избавиться от закладной и ссуды на реконструкцию, которая камнем повисла на шее, когда мы обнаружили катастрофическую усадку здания. («Фундамент менять надо, хозяйка», — посоветовал один из рабочих. А то я не знаю.) Затем переехать в пригород, купить дом с хорошим садиком, лелеять надежду, что Ричарду будут подбрасывать контракты, а мне поискать что‑нибудь на неполный рабочий день. Отпуска за границей отставить, об излишествах забыть, жизнь эконом‑класса.

Бывает, я сама умиляюсь образу идеальной домохозяйки, которая могла бы из меня получиться. Но тут же вспоминаю, каково жить без средств, и леденею от страха. Деньги мне нужны, как печень или легкие. А день за днем, которые ты проживаешь вместе с детьми? Дети совершенно ненасытны. Их требованиям нет конца, и тебе приходится отдавать им всю себя. Где взять силы для такого самопожертвования? Женщины, которые на это способны, приводят меня в восхищение, но чтобы самой… Жуть берет, как представлю. Вслух я никогда не признаюсь, но про себя считаю, что бросить работу — значит пропасть. В прямом смысле. По сути, почтовые отделения Британии должны пестреть снимками с надписью «Разыскивается». Снимками женщин, пропавших в своих детях на веки вечные. Так что пока мои собственные дети скачут на мне с воплями «Я!», их мама беззвучно твердит: «Я, я, я».

07.42

Проще свихнуться, чем из этого дома выйти. Эмили по очереди отвергает все три предложенных наряда. Похоже, в фаворе нынче желтый цвет.

— Дорогая, у тебя ведь вся одежда розовая.

— Розовый для дурочек.

— Ну давай наденем юбочку, моя девочка. Посмотри, какая красивая у тебя юбочка.

Отпихивает:

— Не хочу розовую! Ненавижу розовое.

— Не смей разговаривать со мной в таком тоне, Эмили Шетток. Тебе скоро шесть лет будет или два годика?

— Так некрасиво говорить, мам.

Ну и что прикажете делать с ребенком, который в один момент превращается из бандитствующего элемента в чопорную старую деву? По дороге к выходу кричу Ричарду, чтобы вызвал мастера наладить посудомоечную машину. Поле я уже вручила список необходимых покупок и всю наличность из кармана. У самой двери меня догоняет плач Эмили. Дочь стоит у подножия лестницы и выглядит не маленькой фурией, а просто несчастной, обиженной девочкой. Моя злость тут же испаряется. Возвращаюсь, беру Эм на руки, сначала сняв пиджак — сопли на нем не смотрятся.

— Мам, ты меня в Им Пир с Тестом возьмешь?

— Что?

— Хочу с тобой в Им Пир с Тестом. Который в Америке.

— Ах, Эмпайр‑стейт‑билдинг! Конечно, солнышко, мама обязательно возьмет тебя с собой, когда ты чуть‑чуть подрастешь.

— Когда мне будет семь и я буду совсем‑совсем большая?

— Да, дорогая.

Слезы высыхают, личико проясняется, как небо после грозы.

От кого: Джек Эбелхаммер
Кому: Кейт Редди
В мае встреча шишек‑консультантов. Точка. Срочно требуется присутствие выдающегося британского фондового менеджера. Точка. В баре на Гранд‑сентрал‑стейшн подают шикарных устриц. Точка.
Можешь проглотить дюжину устриц? Я пас. Точка.

 

14.39

На Кингз‑Кросс сажусь в поезд до Йорка, где проходит конференция. О Джеке позволяю себе вспоминать максимум два раза в час. Беспримерный акт самодисциплины. Жаль, сила воли подкачала — лимит исчерпан еще до отправления поезда. Я вспоминаю, как поцеловала его в «Синатра‑Инн», вспоминаю его ответный поцелуй, и все внутри плавится. Я чувствую себя сосудом с золотом.

Покачиваясь в такт дрожи вагона, располагаюсь с комфортом: поездка дает шанс побездельничать с газетой в руках. На второй странице заголовок: «Второй ребенок может поставить крест на вашей карьере». Увольте. Этого я читать не буду. Клянусь, с тех пор как родилась Эмили, в прессе ежемесячно появляются статьи с неопровержимыми доказательствами того, что мой ребенок убивает мою карьеру или, наоборот, карьера убивает ребенка. С какой стороны ни глянь, а приговор тебе вынесен.

На странице для женщин нахожу «Тест на стресс» и достаю ручку.

Вы страдаете от

а) бессонницы,

б) беспочвенного раздражения.

В чем дело‑то, черт побери? Мобильник, чтоб ему пропасть. Род Тэск достал меня из офиса.

— Кэти, слышал, вы с Му‑му здорово справились в Нью‑Джерси.

— Момо.

— Именно. Вам, девочки, надо держаться вместе. Роду требуется доступ к файлу Сэлинджера, но он не может войти в компьютер. Звонит, чтобы узнать пароль.

— Памперс.

— Пампасы? Питаешь слабость к природе, Кейт?

— Что?

— Пампасы. Пастбища в Южной Америке, нет?

— Нет. П‑А‑М‑П‑Е‑Р‑С. Такие… косметические средства.

Когда у вас в последний раз нашлось время почитать книгу:

а) в прошлом месяце?

б) я не читала книг уже с…

Опять мобильник. Мамин голос:

— Я не вовремя, дорогая? Ты занята?

Знакомый вопрос. Маме не скажешь, что «занята» теперь означает совсем не то, что в дни ее молодости, когда это понятие включало в себя заворачивание школьных завтраков, сбор детей в школу и сэндвич с сыром на ланч перед тем, как забрать их из школы. Теперь ты «занята» только на работе.

Мама меня не задержит, только узнает, как Эмили себя чувствует в школе после ухода ее подруги Эллы.

Ничего себе. Я понятия не имела, что Эллу перевели в другую школу. Откуда и знать‑то, Кейт. В школе не была с начала подготовки к броску на Нью‑Джерси.

— Да в общем неплохо. Я бы даже сказала, отлично. И в балетном классе у нее все здорово получается.

Въехали в туннель. Конец связи.

Горечь в душе мешает вернуться к стрессовому тесту. С каких это пор я начала врать маме? Речь не о вечном материнско‑дочернем вранье: «в одиннадцать, не позже, никогда не пробовала, всего лишь три колы, но их ведь все кругом носят, конечно, на полу спал, да‑да, друг Дебры, нет, нисколько не устала, что ты, почти даром, на распродаже, все отлично, лучше не бывает».

Это ложь во спасение, из желания уберечь друг друга от тревог. В детстве мама заслоняет тебя от жизни, потому что считает слишком маленькой, а когда она постареет, ее заслоняешь ты, потому что бережешь ее здоровье. Таков ход жизни: хочу знать, знаю, не хочу знать.

И все же — когда я начала врать маме в том, что касается моей семьи? Почему сочинила, что Эмили не скучает по Элле, если не знала, что Элла больше с ней не учится? Потому что скорее признаюсь в провале на работе, чем в крахе как матери. Она думает, что у меня все получается, и гордится мной. Разве могу я ее разочаровать? Для нее узнать правду — все равно что прочитать в конце сказки: «Золушка стала принцессой, и принц опять заставил ее чистить камины».

Йорк, отель Клойстерс. 19.47

Перезваниваю маме. Она задыхается в трубку. После легкого нажима признает, что «немножко чувствует погоду». В переводе все с той же лжи во спасение это означает: руки‑ноги немеют, сердце останавливается. Боже мой!

Тут же набираю телефон сестры, которая живет в квартале от мамы. Отвечает Стивен, первенец Джулии. Вообще‑то мама смотрит «Улицу», но он ее позовет.

Я все никак не могу привыкнуть к тону Джулии: шепот обожания младшей сестренки за последние годы превратился в нечто отрывистое, злобное; в разговорах со мной она будто зубы стирает от жгучей обиды.

Я преуспела в жизни, а младшая сестра нет. Джулия забеременела и вышла замуж в двадцать один и к двадцати восьми уже растила троих, а я до детей успела отучиться. У Джулии муж электрик, у меня — архитектор. Джулия живет в миле от мамы и старается навещать ее каждый день, а я не появляюсь месяцами. Джулия, у которой золотые руки, немножко подрабатывает шитьем занавесочек и всяких разных вещиц для местной фирмы по производству кукольных домиков. А я работаю головой. (Хуже того, может статься, я вкладываю деньги своих клиентов в дальневосточное ручное производство, и эти товары вытесняют с рынка работодателя Джулии.) Джулия была за границей один раз, в Римини, в мертвый сезон, в то время как о моих заграничных командировках по два раза на неделе всем известно. Во всем этом нет ни ее вины, ни моей, но страдаем мы обе.

Спрашиваю у Джулии ее мнение — не стоит ли маме показаться врачу? Ответный вздох сестры летит над Пеннинскими горами, по пути ломая деревья:

— Она меня не слушает. Сама приезжай и уговори, если такая заботливая.

Мои объяснения насчет последних безумных недель Джулия обрывает:

— У нее это от нервов. Какие‑то мужики без конца таскаются, требуют деньги, которые отец задолжал.

— Почему ты мне сразу не сказала?

Из гостиной сестры доносится тоскливый мотив «Улицы Коронации». В детстве мы с Джулией обожали этот сериал, даже цапались из‑за общего любимчика Рэя Лэнгстона, черноволосого кудрявого автомеханика, позже сгинувшего под одной из своих машин. Я не видела «Улицу» лет двадцать.

— Я пару раз звонила тебе, оставляла сообщения на автоответчике, Кейт, — говорит моя сестра. — Тебя не поймать, верно?

20.16

Конференцию устраивают для дельцов из интернет‑магазина «Dot.com», точнее, того, что осталось от этой фирмы. Умники в штанах, убеждавшие Сити в своих талантах предвидеть будущее, продулись в пух и прах. Уму непостижимо, какие суммы вбухивали в фирмы, собиравшиеся продавать модную одежду по Интернету. А в результате выяснилось, что народ предпочитает пойти в магазин и примерить то, что понравилось. Фондовые менеджеры женского пола пострадали куда меньше. Наша оценка степени риска точнее, и мы не спешили вкладывать деньги в сомнительные акции. Считается, что нам повезло. Не согласна. Думаю, осторожность сидит в женщинах от природы: мы должны знать, что на кухне найдется чем прокормить голодных птенцов, пока у входа в пещеру слоняется саблезубый тигр.

Чтобы переодеться к ужину, я разбираю сумку и обнаруживаю большой конверт, надписанный рукой Ричарда: «Не вскрывать до субботы!» Вскрываю немедленно. Внутри поздравления с Днем матери. На одном отпечаток красной краской — ладошка Бена. Я и улыбаюсь, и корчу гримасу, представляя, какой бардак устроили в доме ради создания этого шедевра. Эмили нарисовала мамочку. На голове у меня корона, в руках зеленая кошка, и ростом я с собственный дворец, нарисованный рядышком. На обратной стороне строчки: «Мама я Тибя люблю. Любофь токая дажа серце гоРит».

Поверить не могу. Забыла про День матери! Мама меня ни за что не простит. Набираю администратора.

— Будьте любезны, подскажите номер службы доставки цветов на дом.

От кого: Джек Эбелхаммер
Кому: Кейт Редди
Приедешь? Или мне лететь? Точка. Думаю о тебе. Точка.

 

От кого: Кейт Редди
Кому: Джек Эбелхаммер
Не надо. Точка.

НЕ ЗАБЫТЬ!!!

Разобраться с посудомоечной машиной. Ковровая дорожка на лестницу? Переброс фондов. Позвонить Джилл Купер‑Кларк. Заявление в детский садик для Бена? Школа для Эмили! Чек за балет. Напомнить Ричарду, чтобы снял наличные для няни. ЖАЛОВАНЬЕ ХУАНИТЕ! Сменить пароль в компьютере. Подарок Поле ко дню рождения — БМВ? Билеты на концерт? Гидромассаж, ароматизированная подушка для снятия стресса. Позвонить отцу, разнюхать про долги. Выкроить время и съездить к маме. Купить диск Синатры. Лекарства для памяти?

6. Какими мы были

03.39

Среди ночи звонок в дверь. Роб, сосед из дома через два от нашего, увидел шайку парней у нашей машины, заорал, и они убежали. Ричард идет посмотреть, что успели сотворить с машиной. Боковое стекло вдребезги, через заднее пролегла молниеобразная трещина. Сигнализация, ясное дело, не сработала. Капризная штучка: реагирует на мяуканье бродячей кошки, зато от нападения хулиганья безнадежно немеет.

Пока Рич на скорую руку заклеивает скотчем окна, я звоню в круглосуточный автосервис.

«Вы на очереди. Приносим свои извинения за задержку. Пожалуйста, ждите».

Какая, к черту, очередь в четыре утра?

«Если вы знаете нужный добавочный номер, нажмите один. Если вы хотите связаться с оператором, пожалуйста, нажмите два».

Жму два.

«Пожалуйста, ждите, вам обязательно ответят. Спасибо за то, что воспользовались нашими услугами. Если вам нужна помощь оператора, пожалуйста, нажмите три».

Жму.

«Извините, в данный момент оператор не может вам ответить. Попробуйте позвонить позднее!»

Кто бы подсчитал количество времени, которое ежедневно уходит на эти телефонные игры. Кто бы оценил их ущерб: двадцать минут исполнения Вивальди на свирелях — и ты кандидат в самоубийцы.

Раз уж поспать не удалось, оденусь‑ка, пожалуй, и займусь чем‑нибудь полезным. В Токио, например, позвоню — время самое подходящее. На ощупь вынув из шкафа плечики с блузкой, ковыряюсь в полной темноте с пуговицами, когда сверху раздается рев. Поднимаюсь к Бену. Он стоит в кроватке, распекает изверга, посмевшего нарушить его сон, тыча пальчиком в невидимого супостата.

— Да, мое солнышко, ты совершенно прав, плохие дяди нас всех разбудили.

Праведный гнев не дает Бену уснуть. Я укладываю его на тахту в детской и пристраиваюсь рядом.

— Ру, — хнычет он. — Ру!

Приходится встать, найти это свалявшееся чудовище и сунуть Бену под щечку.

У малышей есть одно волшебное местечко между бровями: стоит потереть его, провести пальцем по переносице, как глаза ребенка чудесным образом закрываются. Мой мальчик терпеть не может спать, потому что сон отрезает его от полной открытий жизни, но магия действует и на него. Я откидываю голову на подушку и лежу, глядя на шелуху краски вокруг люстры. В этом доме даже у стен и потолков нервная экзема. Если бы и меня кто‑нибудь погладил между бровей, я бы, наверное… тоже… вздремнула…

06.07

Решив, что меня пора выручать, Ричард заходит в комнату Бена. Наш сын, как новорожденный щенок, растянулся на животе.

Разговариваем шепотом.

— Говорил же — не надо покупать «вольво».

— Какая‑то шпана залезла в машину, а я виновата?

— Никто тебя не винит, но «вольво» в нашем районе — это провокация.

— Да ладно тебе, Рич, демагогию разводить. Не отнимай хлеб у бедных политиков.

Он смеется.

— А кто как‑то сказал, что преступление — это справедливое наказание для несправедливого общества?

— Ничего подобного я не говорила. Когда это было?

— Незадолго до приобретения своего первого «гольфа» с откидным верхом, миссис Энгельс.

Моя очередь смеяться. Воодушевленный, Рич зарывается носом мне в волосы, его ладонь невзначай скользит по блузке, и мы уже почти на пушистом коврике на полу перед кроваткой. Ага! Бен переворачивается на кушетке, садится и смотрит на нас. В глазах очевидный укор: «Как посмели?!» (Я уже говорила, что нет больших противников секса, чем дети? Им бы ностальгию испытывать по тому действу, что их сочинило, так нет же: почуяв угрозу появления соперника, ребенок поднимает такую тревогу, как будто кнопка сирены соединена с застежкой материнского лифчика.)

Рич подхватывает сына и несет вниз кормить.

Я пытаюсь уснуть еще раз, но сон гонят мысли о переменах в нас с Ричардом. Мы познакомились пятнадцать лет назад, еще в университете. Я пикетировала Барклайз‑банк, а Рич открывал там счет. Помню, я что‑то прокричала насчет Южной Африки (что‑то типа: «Как вы можете вкладывать деньги в насилие?»), Рич подошел к борцам за справедливость, и я вручила ему листовку, которую он послушно изучил.

— Вот это да. Не знал, что все так плохо, — прокомментировал он прежде, чем пригласить меня на кофе.

Ричард Шетток был самым шикарным из всех моих знакомых мужчин. Говорил он так, будто сидел за одной партой с принцем Чарльзом. Воспринимавшая в штыки питомцев частных школ, снобов с мыльным пузырем вместо сердца, я совершенно растерялась, обнаружив, что этот конкретный сноб способен на глубокие чувства. В отличие от моих друзей‑идеалистов, Рич не хотел спасти мир; он просто делал мир лучше уже тем, что жил в нем.

Мы оказались в постели шесть дней спустя, в его студенческой комнате под стеклянным сводом, сквозь который лило свои лучи солнце. Отцепив от моей футболки значок «Велосипедисты против атомной бомбы», Рич с торжественным видом заявил:

— Я уверен, Кейт, что русские могут спать спокойно теперь, когда ты с блеском сдала экзамен по велосипедизму.

Кажется, я впервые в жизни смеялась над собой. С непривычки смех был чуточку скрипуч, как долго бездействовавшая пружина. «Шоколадный смех, — сказал тогда Ричард. — Горько‑сладкий и просится в рот».

До сих пор люблю этот свой смех. Он отзвук времени, когда мы еще были «мы».

Я помню, как восторгалась телом Ричарда, но еще ярче память о фантастической гармонии, с которой наши тела отзывались друг на друга. Если днем мы колесили по окрестностям с криками «Ура!» на каждом мало‑мальски заметном спуске, то ночами исследовали совсем другие ландшафты.

Когда мы с Ричем стали спать вместе — именно спать, а не проводить время в постели, — то ложились в центре кровати, так близко, что наше дыхание смешивалось, моя грудь расплющивалась о его грудную клетку, а ноги — для меня до сих пор загадка, каким образом, — полностью исчезали под ногами Рича, будто это и не ноги вовсе, а русалочий хвост. Сейчас, вспоминая, как мы спали в те дни, я представляю себе морского конька.

Со временем мы стали спать спина к спине, и началось наше разобщение где‑то в конце восьмидесятых, с покупкой первой нормальной кровати. Ну а чуть позже, после рождения Эмили, завязалась война за сон, и кровать из ложа, куда мы ныряли, превратилась в лежанку, на которую падали от усталости. Если прежде мы включали и выключали сон с той же легкостью, с которой сливались в единое целое, то теперь каждый ревностно охранял свою территорию отдыха. Собственное тело поражало меня бунтом против любой мелочи, грозившей лишить его оставшихся крупиц сна. Случайного тычка коленом или локтем было достаточно для разгорания в постели пограничного конфликта. Помню, тогда я начала замечать, какие нелепые громкие звуки издает во сне Рич. Арр‑ФЬЮ, — храпел он. Арр‑ФЬЮ!

Студентами мы объездили на поезде всю Европу и однажды в Мюнхене остановились на ночь в маленьком отеле, где чуть не померли со смеху на постели, которая и вызвала истерику. На первый взгляд двуспальная, она была слеплена из двух матрацев, разделенных тоненькой планкой, отчего встреча в центре виделась проблематичной. Истинно тевтонский вариант. «Чур, ты ГДР, а я — ФРГ», — говорила я, пока мы чинно лежали каждый на своей половине. Мы хохотали до упаду, но со временем меня стала посещать мысль, что мюнхенская версия супружеского ложа, пожалуй, ближе всех к истине: практичная, бесстрастная, удерживающая на расстоянии тех, кого соединили небеса.

07.41

Завтракал Бен, как положено, в слюнявчике, но и перемазан, как положено, с ног до головы. Пола с немалым трудом отрывает его от мамочки, когда к дому подкатывает «Пегас», чтобы отвезти меня на работу.

— Ну‑ну, не плачь, маленький, не надо, — успеваю я еще услышать нянькины уговоры, и дверь за мной захлопывается.

По дороге пытаюсь проглядеть «Файнэншиал тайме» на предмет последних данных для своей презентации. Сосредоточиться нереально: Уинстон врубил джазовую вариацию чего‑то очень знакомого, но в этом исполнении трудноузнаваемого. «Тот, кто будет меня беречь?» Пианист будто бы раскокал мелодию на тысячу кусочков и забавляется, горстями бросая в воздух — куда упадут, интересно? Сопровождением, похоже, служит шелест игральных карт в руке фокусника. Уинстон подмурлыкивает мотивчику, время от времени легким повизгиванием салютуя особо выдающемуся музыкальному фортелю. Нахальная беззаботность таксиста сегодня особенно обидна. Как бы ему рот заткнуть?

— Нельзя ли объехать Нью‑Норт с его бесконечными светофорами, Уинстон? Быстрее выйдет.

Он отвечает, только когда последний аккорд бьет по ушам:

— Знаете, леди, в тех краях, где я вырос, говорят: поспешишь — людей насмешишь.

— Кейт. Мое имя Кейт.

— Я знаю, как вас зовут, — сообщает Уинстон. — По‑моему, торопиться — только время на ветер бросать. Смотрите, чересчур разгонитесь — мимо собственного гнезда промахнетесь.

В моем ответном смехе сарказма больше обычного.

— Хм. Боюсь, как у таксиста перспективы у вас не самые обнадеживающие.

Вместо того чтобы парировать шпильку, он бросает на меня долгий взгляд в зеркальце и тянет задумчиво:

— Думаете, я вам завидую? Вы сами себе не завидуете.

Это уж слишком.

— Вот что, я вам не за сеансы психотерапии плачу, а за то, чтобы попасть в Бродгейт, причем побыстрее. Похоже, задача вам не по зубам. Пожалуйста, остановите машину, я выйду. Пешком быстрее доберусь.

Протягиваю Уинстону двадцатку, жду сдачи. Шаря в кармане в поисках мелочи, он напевает:

Когда‑нибудь придет, как сон,
Тот самый, с кем я жажду встреч,
Надеюсь, будет он
Меня беречь.

08.33

Из лифта выстреливаю прямиком в Селию Хармсуорт. Та злорадно ухмыляется:

— Чем‑то пиджак испачкали, дорогая?

— Нет. Он только что из химчистки. — Невольно скашиваю глаза — на плече эполетом желтеет банановая каша Бена. Господи, в чем я перед тобой провинилась?

— Поражаюсь я вам, Катарина. Как вы только умудряетесь справляться с работой? — воркует Селия, не в силах скрыть восторг при виде лишнего доказательства обратного.

(Селия — одна из тех старых дев, которые чувствовали себя богинями в мире мужчин до тех пор, пока свистушки вроде меня не лишили их монополии.)

— Ох и тяжело, должно быть, вам приходится, со всеми этими детенышами, — не унимается она. — Я как‑то зашла к Робину — вас не было, вы тогда отпуск взяли на время… школьных каникул, верно? — и говорю ему: «Не могу себе представить, как ей удается работать?»

— Их двое.

— Кого, простите?

— Этих детенышей. У меня их двое. Ровным счетом на одного меньше, чем у Робина.

Разворачиваюсь и шагаю прочь. В кабинете стаскиваю пиджак, сую в нижний ящик стола. За окном опять невообразимый гам. Голубиная парочка решила съехаться, не иначе. Самец сидит на карнизе с прутиком в клюве, вид у него глуповатый. Рич строит точно такую физиономию, когда я притаскиваю домой комплект деревяшек и креплений для самостоятельной сборки книжного шкафа. Голубка, зря времени не теряя, складывает веточки в конструкцию величиной с глубокую тарелку и той же формы. Здорово. Любовное гнездышко творят, в прямом смысле.

— Гай, ты звонил в муниципалитет? Сокольничий когда-нибудь появится? Чертовы голуби намылились плодиться и размножаться у меня под носом.

Достаю из сумки зеркальце, проверяю шею на предмет укусов Бена — все чисто — и уверенной поступью шагаю докладывать Робину Купер‑Кларку и старшим менеджерам о проделанной в Нью-Джерси работе. Полный успех. Глаза всех присутствующих, в особенности стервеца Криса Бюнса, прикованы ко мне. Молодчина, Кейт, добилась‑таки уважения: ведешь себя по-мужски, о детях не упоминаешь, и твоя тактика определенно работает.

С демонстрацией слайдов покончено, я перехожу к накладным расходам, когда мне в голову приходит мысль, что в этом зале я одна без члена. Нашла время, Кейт. В обществе семнадцати мужиков больше ни о чем не думается, кроме как о членах? Кстати, о мужиках… Что это они сегодня на меня пялятся, будто в первый раз увиде… Опускаю взгляд. Под белой прозрачной блузкой, выуженной из шкафа в кромешной тьме в полпятого утра, на мне красный лифчик из рождественского комплекта «Провокатор». Памела Андерсон отдыхает.

11.37

Сижу на унитазе, прижавшись пылающей щекой к прохладной стене. Отделанная плиткой под черный мрамор в золотых звездах, стена похожа на карту Вселенной: кажется, что меня выбросило на космические задворки, где я с удовольствием и осталась бы. Нырнуть бы в черную дыру столетий на …дцать, пока не поблекнет память о публичном унижении. Прежде в тяжкие минуты я пряталась в туалете с сигаретой. Поскольку курить бросила, остается только петь: «Смотри, я — женщина!»

Песенка Хелен Редди, знакомая со школы. Мне льстила фамилия певицы и ее непоколебимая уверенность в том, что женщинам по силам любые трудности. В колледже, собираясь на свидание, мы с Деброй крутили эту песню безостановочно и гонялись за заводным роботом (которого подруга, когда игрушка сломалась, обозвала «тормозным» роботом — «в честь наших никчемных кавалеров»).

Умна я?
Да, умна.
Умна,
Но зависть брось:
Страданий чашу мне до дна
Испить пришлось…
Теперь меня ты не согнешь,
Сильней меня ты не найдешь,
Смотри, я — же‑ен‑щи‑и‑на!

Верю ли я в равенство полов? Не знаю. Когда-то верила, со всей страстью юности, знающей все на свете, — следовательно, не знающей ничего. Идея, конечно, хороша. Благородна. Бесспорно, справедлива. Но как, черт возьми, реально воплотить ее в жизнь? Можно достойно оплачивать наш труд, можно узаконить декретные отпуска, но пока не выведут новый вид мужчин, способных заметить отсутствие в доме туалетной бумаги, идея обречена на провал. Головоломка семейной жизни складывается только в женских мозгах. Так уж случилось, и ничего с этим не поделать.

Недавно моя подруга Филиппа рассказала, как они с мужем составляли завещание. Фил настаивала на особом пункте: в случае ее смерти супруг обязуется подстригать детям ногти. Марк решил, что это шутка. Фил и не думала шутить.

В конце прошлого года, вернувшись из Бостона, я столкнулась с Ричардом в прихожей. Он собрался вести детей к кому‑то в гости. У Эмили волосы стояли торчком, на щеке багровел незаживший сабельный шрам — след от сосиски с кетчупом, как выяснилось. Сложенный пополам Бен задыхался в чем‑то мне неизвестном, куцем, абрикосовом в горошек, при ближайшем рассмотрении оказавшемся одежкой с куклы Эмили.

Я сказала, что в таком виде удобно побираться по метро, на что Ричард посоветовал или не критиковать его усилия, или делать все самой.

Буду критиковать. Значит, буду делать все сама.

От кого: Кейт Редди
Кому: Кэнди Стрэттон
Денек удался на славу. Только что по ошибке выставила грудь на обозрение главе отдела инвестиций и стае менеджеров. Крис Бюнс еле дождался конца совещания. «Ты у нас профи, Кейт. Все на месте, включая… голову». Захохотал как психопат и добавил что‑то насчет «свободного местечка на своем сайте». ЧТО ЗА САЙТ??
А Эбелхаммер пригласил на sex‑рандеву в Нью‑Йорк. У мужиков одно на уме. Почему???

 

От кого: Кэнди Стрэттон
Кому: Кейт Редди
Не переживай куколка. У тебя отпадные сиськи. Завидовать члену — вчерашний день. Долой их гордость! Да здравствует наша! Бюнс — дерьмо и сайт у него как пить дать дважды дерьмо.
Смотри не сглупи не отказывай Молотку. Классный похоже парень. Не строй из себя англичанку. Ненавижу.

13.11

Деловой ланч с Робином и новым клиентом, Джереми Браунингом. Расположенный в пентхаусе здания напротив Королевской биржи, ресторан «Тартюф» погружен в покой, которого за стенами монастырей можно добиться только немалыми деньгами. «Молчание — золото» — приходит на ум от здешней тишины. Низкие кресла бесшумно принимают тебя в свои мягкие кожаные объятия. Официанты вытекают из ниоткуда и испаряются как по волшебству. Меню, правда, не по мне: сплошь мясо для мужских челюстей, и никакого снисхождения к дамским вкусам. Спрашиваю у официанта, нет ли салатика.

— Mais oui, madam[4]. — И предлагает «gesiers» как-то там.

Киваю не слишком уверенно и слышу покашливание Робина.

— Жареные горлышки, если не ошибаюсь. Как можно впихнуть в глотку чью‑то глотку? Прошу принести салат.

— А горлышки, пожалуйста, выложите.

На губах Робина гуляет призрак улыбки; официанту не до смеха. Свежая кровь здесь в ходу вместо валюты.

— Из уорчестерских Редди? — интересуется Джереми, пока Робин изучает карту вин.

Нашему клиенту за пятьдесят, но он в хорошей форме и знает это. Завидный загар, накачанные бицепсы — успешность сочится изо всех пор.

— Не думаю. Мы с севера.

— Бордерз?[5]

— Скорее Дербишир и Йоркшир. Везде понемножку.

— Ясно.

Убедившись, что я не стою знакомства и наверняка не знакома ни с кем, стоящим знакомства, новый клиент со спокойной совестью исключает меня из беседы. За последнее десятилетие наша страна превратилась в бесклассовое государство, вот только новость эта не успела дойти до правящих верхов. Для типов вроде Джереми граница Англии по-прежнему проходит сразу за Гайд-парком. Есть еще Шотландия, куда в августе ездят убивать птичек и прочую живность. Северные графства — немалые пространства между трассой «Юг‑Запад‑1» и Эдинбургом, которые предпочтительно преодолевать на самолете, в крайнем случае ночью, в спальном вагоне скорого поезда, — чужеземье для таких, как он. Пращуры Джереми Браунинга завоевывали Индию, зато нога потомков не ступала дальше соседнего Уигана.

Робин никогда не стал бы — не смог бы — обращаться со мной так, как Джереми, но Робин два десятка лет живет бок о бок с Джилл, для которой снобы — отличный объект шуток, в отличие от женщин в бизнесе. Признаться, я обожаю наблюдать за своим шефом в ситуациях вроде сегодняшней. Дружелюбный, контактный, он легко заткнул бы в интеллекте за пояс любого из клиентов, и тем не менее с подачи Робина каждый из них чувствует себя капитаном команды‑лидера. Заметив, что по сценарию Джереми я остаюсь на скамье запасных, Робин корректно, но твердо включает меня в разговор:

— Кейт как раз и будет заведовать вашим порт‑фолио, Джереми. С любыми вопросами можете обращаться к ней. Ей все по силам объяснить, даже таинственные действия Федерального резервного банка.

А через несколько минут, пока клиент набивает рот голубятиной, замечает:

— Вам, должно быть, приятно будет услышать, Джереми, что пакеты ценных бумаг в ведении Кейт принесли нам наибольший доход за последние полгода, хотя рынок акций переживал не лучшие времена, верно, Кейт?

Я благодарна Робину безмерно, но он напрасно старается. Среди противоположного пола есть экземпляры, которые предпочтут любого мужчину, даже идиота, самой умной женщине. Джереми Браунинг определенно из их числа. Смешно наблюдать за его попытками определить мне подходящее место: я ему не жена и упаси боже не мать, не одноклассница его сестры и уж никак, черт возьми, не кандидатка в любовницы. Так что же эта девица тут делает, задается он вопросом, перемалывая голубиные косточки. Зачем она нужна?

Вот уж десять лет, как я с этим сталкиваюсь, а все никак до конца не пойму. Что это? Страх перед неизвестным? Очень может быть. В семь лет Джереми отправили в элитную школу для мальчиков, после школы — в один из последних мужских колледжей; супруга Аннабель занята исключительно воспитанием его наследников, и любой другой ход событий видится ему нарушением нормы, чуть ли не преступлением.

Джереми похлопывает меня по плечу:

— Прошу прощения. Если не возражаете, я бы забрал свой бокал.

Я и не заметила, что машинально двигаю его бокал к центру стола, чтобы никто ненароком не опрокинул, — рефлекс, выработанный трапезами с Эмили и Беном.

— Ой! Простите. Это я по привычке. Дети вечно что‑нибудь уронят.

— О, у вас есть дети.

— Двое.

— На этом, надеюсь, остановитесь.

Иными словами — хватит рожать, я тебе плачу не для того, чтобы ты плодила чьих‑то отпрысков. Жуть как хочется вернуть комплимент хорошим пинком под столом, лишив его самого возможности размножаться. К сожалению, пункт «яйца всмятку» в отчете о работе с клиентом смотрится непрофессионально.

— Естественно, Джереми… — говорю ровно, прокашляв прилипший к гортани листок салата, — вами я буду заниматься в первую очередь.

03.44

Оставила спящих детей одних дома, а сама смылась в «ЭМФ». Работы по горло. Откладывать некуда. Я ведь ненадолго, минут на двадцать, от силы сорок. Дети и не заметят.

Офис пуст и нем, если не считать механических вздохов и стонов — по ночам техника тоже занимается любовью. Когда меня никто не отвлекает, я сама работаю как машина; цифры так и мечутся муравьями по экрану, маршируют взвод за взводом. Квартальный отчет готов. Сохраняю файл, отправляю монитор спать и выскальзываю из здания. Над Сити встает послеядерный рассвет: хлесткий теплый ветер, вихри сора на тротуаре, небо цвета сковородки. Замечаю на горизонте мутный желтый огонек такси, пытаюсь остановить. Таксист мой жест игнорирует. Еще одно такси свистит мимо. Я в отчаянии. Приближается третье. Выскакиваю на дорогу, раскидываю руки. Водитель выворачивает руль, плоская рябая рожа на миг мелькает передо мной, через стекло несется: «Куда прешь, корова?!»

Сижу прямо на бордюре, глотая слезы бессилия и жалости к себе, когда издалека доносится вой пожарной сирены. Пожарники согласны подвезти. От благодарности я забываю назвать свой адрес, но мы мчимся по знакомым улицам, пока не сворачиваем на мою. Дом уже рядом, и я вижу собравшуюся перед ним толпу.

Из окна детской валит дым. Комната Эмили!

— Мисс, сюда нельзя. Отойдите. Мы справимся, — басит кто‑то над ухом.

Я бьюсь в дверь, зову детей, но ничего не слышу за воем сирены. Не слышу даже собственный вой. Выключите! Кто‑нибудь, выключите проклятую…

— Кейт! Кейт, проснись! Все в порядке, дорогая, все хорошо.

— Что?

— Все в порядке. Это всего лишь плохой сон.

Сажусь на кровати. Мокрая от пота ночная рубашка липнет к телу. Сердце бьется в ребра, как птица в силках.

— Я бросила детей, Рич. В доме пожар!

— Тебе приснился кошмар. Все в порядке, правда.

— Нет! Я оставила их одних в доме. Бросила и ушла на работу. Я их бросила!

— Нет, дорогая, ты их не бросала. Послушай, это Бен плачет. Слышишь?

Сверху несется вой пожарной сирены — безутешный плач малыша, у которого режутся зубки.

7. Воскресенье

День отдыха, иначе известный как день беспрерывного физического труда на благо домашнего хозяйства. Первым делом берусь за холодильник, одну за другой вынимаю из морозилки все упаковки просроченных готовых блюд — «пищи Редди», как острит моя дорогая родня Шерил. Смываю подозрительного вида водоросли, бахромой окаймляющие стеклянные полки. Избавляюсь от ошметка пармезана с запахом дома престарелых, от куриных бедрышек инкубаторских цыплят — эта отрава, которой Пола пичкает моих детей, отправляется на самое дно мусорного ведра, от греха подальше. Сколько раз ей повторять — мои малыши должны есть все натуральное.

Три загрузки стиральной машины. Хуанита, по причине хронически больной спины (три с половиной года мучается), от стирки отстранена, а няня к одежде взрослых принципиально не прикасается. Впрочем, время от времени Пола нарушает собственное табу и все же бросает в машину какой‑нибудь из моих свитеров со значком на этикетке «только сухая чистка». (Каждый раз я подумываю о выговоре и каждый раз трушу, предпочитая занести в «Долгий ящик жалоб на Полу».)

Сегодня на воскресный дружеский ужин к нам приглашены Кирсти и Саймон. Очень важно время от времени встречаться с друзьями, напоминать себе, что в жизни есть кое-что еще, кроме работы, — плести, так сказать, кружево светской жизни и все такое прочее. Да и детям нужно увидеть мамочку в приятных домашних заботах, чтобы было из чего лепить яркие детские воспоминания. Боюсь, как бы у моих детей не осталась в памяти тетка в черном, с порога раздающая указания.

У меня абсолютно все под контролем. Кулинарная книга, как Библия, открыта на вытертом до блеска аналое; необходимые продукты тут же, на столе, в радующем глаз количестве. Своей очереди ждет нарядная бутылочка оливкового масла с шелковой лентой вокруг горла. На мне очаровательный фартучек с веселеньким цветочным рисунком — пародия на рекламную домохозяйку пятидесятых и в то же время грозное напоминание о домашнем рабстве женщин вроде моей мамы. К счастью, оставшемся в прошлом. Наверное. Я заранее обдумала и удобный наряд «хозяйки воскресного дружеского ужина», в который мигом переоденусь за пару минут до прихода гостей: джинсы «Эрл» и розовый кашемировый пуловер от Донны Каран. Итак, начнем. Пытаюсь отмерить требуемое по рецепту количество пряностей, лука‑порея и сыра для домашнего пирога, да только Бен упорно карабкается ко мне на колени, как кошка цепляясь за ноги нестрижеными ногтями. А стоит мне его снять — опять включается пожарная сирена.

Некоторые хозяйки собственноручно делают тесто для пирога. На мой взгляд, это все равно что экспериментировать в спальне с наручниками: рвение и техника, конечно, достойны восхищения, но лезть в это самой? Увольте. Вынув тесто из упаковки, смазываю один лист растопленным маслом.

Сверху кладу второй. Работка — одно удовольствие. Заходит Эмили; нижняя губа выпячена и подозрительно дрожит.

— Где Пола?

— Сегодня воскресенье. По воскресеньям Пола не приходит, солнышко. Зато Эмили с мамой испекут замечательное печенье.

— Не хочу спекать печенье. Хочу Полу.

Когда я услышала это впервые, мне будто спицу в сердце вогнали. С тех пор фраза звучала не раз, но боль слабее не стала.

— Эм, маме вправду очень нужна твоя помощь. Тебе понравится, вот увидишь.

Взгляд больших серых глаз задумчив — дочь оценивает мать в роли своей матери.

— А папа сказал, я могу посмотреть видик.

— Ладно, посмотри видик, но обещай к приходу тети Кирсти и дяди Саймона надеть свое голубенькое платье.

11.47

У тебя все под контролем, Кейт, все идет по плану. Снова консультируюсь с рецептом. «Из лимонного сока и тертого сыра приготовьте холодный соус бешамель». Это еще что за птица такая — бешамель?

Переворачиваю страницу. «Рецепт соуса бешамель см. на стр. 74». Отлично. Начались фокусы. Звонит мобильник.

— Я не вовремя, Кейт? — гудит в трубку Род Тэск.

— Нет, почему, все нормально. Ой! Бен, прекрати. Извини, Род. Слушаю.

— Я рассылаю факсом детали завтрашнего совещания, Кэти. От тебя требуется общий обзор инвестиционных фондов, ассигнований, стратегических перспектив. Словом, как обычно. В пятницу Гай тебе дифирамбы пел, говорит, отменно справилась, учитывая обстоятельства.

— Какие обстоятельства?

— Ну‑у… знаешь ведь мужской треп за карри.

Нет. Не знаю. А хотелось бы. Непременно разбавила бы в пятницу мужскую компанию за индийской кухней, чтобы в нужный момент заткнуть глотку змеенышу Гаю. Да вот беда — домой бежать надо, «Гарри Поттера» Эмили перед сном читать.

Из духовки зловеще потянуло паленым.

— Не беспокойся, Род, у меня все под контролем. До завтра.

Открываю духовку, убеждаюсь, что запах не обманул: от теста остались одни головешки. Не надо паники. Думай, Кейт, думай.

Лечу к двери, на ходу ору Ричарду:

— Переодень Бена и прибери на кухне, ладно?

12.31

Возвращаюсь из супермаркета. Бен переодет, но по кухне будто вражеское воинство прошлось.

— Ричард, я, кажется, просила прибраться?

Он отрывает взгляд от газеты, в глазах изумление:

— А я что делал? Все диски расставил в алфавитном порядке.

Пинаю заводной паровоз под диван, прочий игрушечный хлам летит в кладовку, дверь подпираю половой щеткой. Слоеный пирог с начинкой из шпината из «Маркса и Спенсера» — чем не замена неудавшегося сырного опуса? Сейчас под‑шлифуем… в смысле — зальем соусом, и сойдет за домашний шедевр. Нарядная бутылочка с шелковым шарфиком на шее намертво запечатана малиновым сургучом. Штопор против пробки пасует, зато салат для детей засыпан малиновой крошкой. Зубы сургуч не берут. Проклятье. Проклятье! Атакую ножом, промахиваюсь, чиркаю по ладони. Похоже на увечье в пьяной драке. Лезу в аптечку; из пластырей только один, мозольный. Сломя голову мчусь наверх: время для наряда «хозяйки воскресного ужина». Натягиваю новые джинсы. Кашемир от Донны Каран как в воду канул. Почему в этом доме барахло валяется где попало?

12.58

Пуловер нашелся. Пола припрятала его у задней стенки сушильного шкафа, и я ее понимаю: злосчастный свитер не пережил общения с детскими вещами в стиральной машине. Сейчас в него и безгрудая щепка Твигги вряд ли втиснулась бы. Бен в гостиной обмазывает видеомагнитофон остатками тертого сыра. Эмили воет — усилиями брата пленку заело. Папочки в поле зрения нет. В дверь звонят.

Кирсти и Саймон — коллеги Ричарда, архитекторы. Одного возраста с нами, они вместо детей обзавелись роскошным серо‑голубым котом, который сизым дымком дрейфует себе между японскими фарфоровыми безделушками в их клеркенвельском гнездышке под самой крышей. Когда мы наносим визит Бингсам, я то и дело визжу от страха, потому что Бен карабкается по лестнице безо всяких перил и ликует, заглядывая в пропасть. Бездетным парам никогда не понять тех, кто по рукам и ногам связан малышами. До рождения Эмили мы с Бингсами снимали виллу в окрестностях Сиены, и наша остывающая дружба время от времени подогревается воспоминаниями о той солнечной неделе. Теперь мы с Ричем если вообще с кем‑то общаемся, то стараемся выбирать родителей. Потому что уж их‑то не удивят ни внезапная нужда в пицце или носовых платках, причем одновременно, ни непредсказуемые ароматы, ни истерики по поводу и без.

Кирсти и Саймон как будто рады встречам с нами, но я не погрешу против истины, сказав, что их полные энтузиазма прощания звучат прелюдией к симфонии обоюдных вздохов облегчения от того, что дверь за нами закрылась и можно вернуться на свой диван, о который некому вытирать сопли. Сегодня, однако, они пришли в наш дом, где любой предмет мебели по сути является большим носовым платком. В сравнении со своим обычным состоянием моя кухня безукоризненна, но я вижу улыбку Кирсти, обращенную забытому под столом солдатику, и меня охватывает необъяснимое желание залепить ей пощечину.

Ужин проходит в теплой, дружественной обстановке; хозяйка почти не краснеет, принимая комплименты за пирог из супермаркета, — если на то пошло, усилий я не пожалела, разве нет?

Диапазон интересов и, соответственно, тем для разговоров у Бингсов очень широк. Насколько разумно было решение устроить открытие Британского музея после реставрации вечером? «Эксперимент провалился», если верить Саймону. Вот поразился бы он, узнай, что я и адрес‑то Британского музея напрочь забыла.

Затем переходим к застою в современном кинематографе. Кирсти с Саймоном посмотрели французский фильм о двух девушках, работницах фабрики, которые души не чают в родном предприятии. Ричард кивает: он тоже видел. Когда это мой муж время на новые фильмы находит?

— Кейт тоже работала на фабрике, верно, дорогая?

— Неужели? Как интересно! — воодушевляется Саймон.

— Интересного как раз мало. Делали пластмассовые крышки для аэрозольных баллончиков. Тоска зеленая, жуткая вонь и денег кот наплакал.

Неловкое молчание нарушает Кирсти.

— Ну а ты, Кейт? — оживленно интересуется она. — Что новенького посмотрела?

— Я… «Спрятанный тигр» — классный фильм. И… этот… «Скрытый дракон» тоже.

— Невидимый, — бормочет Рич.

— Точно, «Невидимый тигр». Я в восторге от… э‑э… всего китайского. Майк Ли хорош, верно?

— Энг, — бормочет Рич.

— А я люблю «Мэри Поппинс», — звенит голосок Эмили. Моя спасительница влетает к нам из кухни в чем мать родила, если не считать длинного хвоста Русалочки из зеленого шелка. — Джейн с Майклом ходят с ихним папой на работу в банк. Это рядом с мамочкиной работой, и там много голубей. — Она запевает по‑детски бесстрашно, во весь голос: — Птичку покорми, нищему подай. Нищему подай, нищему подай… Ты кормишь птичек, мам?

Нет, я на них злого дядьку с коршуном науськиваю.

— Конечно, дорогая.

— А можно мне с тобой на работу?

— Ни в коем случае.

Гости вежливо улыбаются. Кирсти выковыривает ногтем застрявшее между зубьями вилки оранжевое острие пики солдатика.

— Пожалуй, нам пора, Саймон.

НЕ ЗАБЫТЬ!!!

Отказаться от любых мероприятий, требующих чистой одежды, чистой мебели и чистой посуды. Сборы в Евро‑Дисней. На завтра: хлеб? Молоко. Дорожка на лестницу. Позвонить отцу. Заполнить форму для садика Бена. Позвонить Джилл Купер‑Кларк!! Шоколадные утята!

8. Во сколько это обходится

Среда, 22.35

Дебра звонит мне домой, что само по себе подозрительно, поскольку в последнее время наше общение ограничивается емельками. Услышав ее голос, понимаю — что‑то случилось. Сразу спрашиваю, как дела, и в ответ получаю все разом: жизнь в норме, Джим на Пасху уезжает по делам, так что ей придется отвозить детей к своим в Суффолк, а у отца был удар, и теперь мама делает вид, что справляется, хотя на самом деле ей очень тяжело, но родители не хотят тревожить Деб, потому что она и так занята, а сама и рада бы помочь, но на работе напряженка, и шефы по-прежнему тянут волынку с ее партнерством, подножки ставят, а Деб свою долю потом и кровью заслужила, и еще Анка, которая нянчила Феликса с годика, подворовывает. Она уже рассказывала про кражи?

Мне — нет.

Деб, оказывается, знала про кражи с прошлого лета, но старалась не думать, голову в песок прятала. Сперва пропадали мелкие деньги, и Деб думала, что по рассеянности разбрасывает их где‑нибудь по дому. Потом стали исчезать вещи — пейджер, серебряная рамка для фото, крошечная видеокамера, которую Джим привез из Сингапура. Вся семья изощрялась в шутках над полтергейстом, который завелся в доме, но Деб все же сменила замки. Чем черт не шутит. А под Рождество «ушел» кожаный пиджак цвета сливок, ее чудный кожаный пиджак от Николь Фари, который Деб и позволить‑то себе не могла, но все же купила вопреки всякому здравому смыслу. В полной уверенности, что нигде его не оставляла, она все‑таки обзвонила все рестораны, куда ходила ужинать. Потом перебрала шифоньер. Безрезультатно. Деб даже Анке пожаловалась, с горечью пошутив, что станет самой молодой пациенткой с болезнью Альцгеймера. Анка налила ей чаю с тремя кусками сахара — неудивительно, что у словаков вечно проблемы с зубами — и утешила с материнской улыбкой: «Вы не сошли с ума, просто немножко устали».

На том бы все и закончилось, если б однажды Деб не заскочила домой в промежутке между двумя клиентами. Копаясь с ключами у входной двери, случайно обернулась и увидела шагающую к дому Анку с коляской. В кожаном пиджаке цвета сливок, от Николь Фари. У Деб ноги подкосились, но она как‑то умудрилась спрятаться за мусорными баками, оставшись незамеченной.

В следующую субботу, в Анкин выходной, Деб, как воришка в собственном доме, пробралась в комнату няни. Где и обнаружила кроме пиджака — он висел в шкафу на самом виду — еще несколько своих лучших свитеров. В ящике нашлись видеокамера и часы ее бабушки, с серебряной рыбкой вместо минутной стрелки.

— И что дальше? Что ты ей сказала?

— Ничего.

— Как это? Деб, ты должна что‑то предпринять!

— Анка живет с нами уже четыре года. Когда Руби родилась, она Феликса в роддом привозила. Анка не просто няня, она уже член семьи.

— Член семьи, который тебя обворовывает, а потом ублажает чаем?

Голос подруги бесцветен, безжизнен.

— Я столько думала, Кейт. Феликс и так страдает, потому что меня вечно нет дома. Экзема расцвела… И он… он очень любит Анку. Очень.

— Брось! Она воровка, а ты, между прочим, ее босс. На фирме ты бы ни минуты не потерпела…

— С воровством я могу смириться, Кейт. С горем своих детей — нет. И хватит обо мне. Ты‑то как?

Делаю глубокий вдох и… прикусываю язык.

— У меня все отлично.

Дебра прощается, но прежде мы договариваемся об очередном совместном ланче, который в очередной раз не состоится. Тем не менее я делаю пометку в ежедневнике, а рядом рисую смешную рожицу — такие сама Деб рисовала на полях лекций по истории везде, где звучало имя Иосифа Сталина. (Мы учились по очереди: одна сидела на лекциях, вторая отсыпалась.)

Мы платим чужому человеку, чтобы он был матерью нашим детям. Во что это обходится, прикидывал кто‑нибудь? Речь не о деньгах. Деньги тоже имеют значение, но как насчет всего остального?

Четверг, 04.05

Эмили разбудила меня, потому что сама проснулась и больше не может уснуть. Что ж, понятно, вдвоем бодрствовать веселее. На всякий случай прикладываю ладонь к ее лбу. Ни намека на жар, зато налицо лихорадка перед пасхальными каникулами в Париже, куда мы отправляемся уже сегодня, если я вовремя закруглюсь с делами. Моя дочь мечтала попасть в Диснейленд с тех пор, как узнала, что замок Спящей красавицы существует не только на видеокассете.

— Мам, а Минни‑Маус знает мое имя? — шепчет она, забравшись ко мне под бок.

— Конечно, дорогая.

Счастливая, Эм кенгуренком пристраивается поперек моего живота и уплывает в страну снов, куда мне сегодня путь уже заказан. Дай бог уложить в голове все, что забыть никак нельзя. Итак: паспорта, билеты, деньги, плащи (наверняка задождит, праздник как-никак), пазлы‑фломастеры‑бумага на случай, если застрянем под Ла‑Маншем, курага на перекус, «мармеладные человечки» на взятки, шоколадные медальки на призы для тех, кто прекратил истерику.

Кто‑то из воинствующих феминисток, если мне не изменяет память, сказал, что женщинам пора отказаться ходить у мужчин в прислугах. Да пытались мы, еще как пытались. Женщины сегодня выполняют мужскую работу не хуже мужчин. И при этом продолжают таскать внутри себя горы информации. Голова матери работает в режиме аэропорта Гатуик. Прививки (делать или не делать?), что читать, а что еще рано, размер обуви, чемоданы в отпуск — и все это кружится в ожидании инструкций наземной службы. Если женщины не обеспечат безопасную посадку, мир взорвется, верно ведь?

12.27

Голубиха отложила два яйца. Чуть приплюснутые с боков, они изумляют своей белизной с голубоватым отливом. Родители, кажется, высиживают их поочередно. Вот так и мы с Ричем менялись «сменами», когда болел кто‑то из детей.

К концу дня мне нужно написать четыре отчета о работе с клиентами, продать массу акций (рынок трясет, «ЭМФ» требует притока наличных) и купить у «Торнтона» стаю шоколадных утят. Кроме того, мы с Момо опять работаем с одним из итальянских фондов. А еще я за все утро не получила ни слова из Штатов и умираю, хочу увидеть в углу экрана конвертик, который расскажет, что Джек думает обо мне. Как и я о нем.

Как я жила раньше? Когда не ждала его писем? Сейчас я только и делаю, что жду. Если не жду, то читаю от него сообщение или сочиняю ответ. Жизнь из процесса существования превратилась в процесс ожидания. Нетерпение заменило голод. Смотрю на экран, пытаясь взглядом вызвать его слова.

От кого: Кейт Редди
Кому: Джек Эбелхаммер
Джек, ты куда пропал?

 

От кого: Кейт Редди
Кому: Джек Эбелхаммер
ЧТО ТЫ СЕБЕ ДУМАЕШЬ? Отвечай, черт возьми!

 

От кого: Кейт Редди
Кому: Джек Эбелхаммер
Я что‑то не то сказала?

 

От кого: Кейт Редди
Кому: Джек Эбелхаммер
Эй!

 

От кого: Кейт Редди
Кому: Джек Эбелхаммер
ЧТО может быть важнее, чем ответить мне??!
ц. ц. ц. ц. ц. ц. ц.

 

От кого: Джек Эбелхаммер
Кому: Кейт Редди

Твой верный раб, я все минуты дня
Тебе, о мой владыка, посвящаю.
Когда к себе ты требуешь меня,
Я лучшего служения не знаю.

От кого: Кейт Редди
Кому: Джек Эбелхаммер
Ладно, ты прощен. Очень мило. Сонет пера Билла Гейтспира, верно? Только давай договоримся на будущее: еще одно такое молчание — и ты в ба‑а‑льшой беде. Я бы даже сказала, ты труп. А обещания я держу, если ты еще не понял.

 

От кого: Джек Эбелхаммер
Кому: Кейт Редди
У Билла Гейтспира, как выясняется, на любой случай найдется софт для души.

Не смею я ревнивою мечтой
Следить, где ты.
Стою — как раб угрюмый —
Не жалуясь и полн единой думой:
Как счастлив тот, кто в этот миг с тобой.

Что же до твоего обещания, то я уже в большой беде, Катарина. Если мое убийство обеспечит личное присутствие одного гениального фондового менеджера, то я готов умереть достойно. Помня о твоем отъезде с детьми в Диснейленд, я посчитал, что тебе будет не до моих емелек.
Пытаюсь представлять тебя счастливой без меня. Пытаюсь при этом не впадать в тоску. Ты так здорово пишешь о детях (любимые книжки Эмили, первые слова Бена), что я не сомневаюсь — ты прекрасная мама. Всегда помнишь о них, все замечаешь. Моя мать сидела дома, играла в бридж с приятелями, пила мартини с водкой. Целыми днями она была рядом — но для нас, троих детей, ее словно и не существовало. Не стоит романтизировать домохозяек, они тоже бывают никуда не годными родителями.
Ты живешь в моем сознании, я ношу тебя с собой и постоянно общаюсь. Но что самое ужасное, мне начинает казаться, что ты меня слышишь.
ц.ц.ц.
Джек.

 

От кого: Кейт Редди
Кому: Джек Эбелхаммер
Я слышу тебя.

9. Пасха

Суббота, парижский Диснейленд, ужин в ресторане Тоуд‑Холл.

Получаю воздушный поцелуй от темноволосого прекрасного незнакомца. Какая жалость, что он родом из мира Диснея. Эмили, в благоговейном трансе от встречи наяву с героями любимых мультиков, прячется за мою ногу и отказывается даже здороваться.

Мгновением позже в ресторан фурией влетает Пола. Злая как черт. Она дала себя уговорить и «согласилась» поехать с нами в Евро‑Дисней. Приблизительно так же Британия «согласилась» вернуть Индию. Тактическая ошибка мне дорого обойдется.

Я уже начинаю расплачиваться, извиняясь за все подряд, особенно за то, в чем моей вины уж точно нет. Прошу прощения, что Бен вчера ночью разбудил всех храпом, прошу прощения за нерасторопность гостиничной обслуги, прошу прощения, что французы не говорят по-английски. Ах да, я забыла извиниться за бесконечный дождь. Нижайше прошу прощения.

Молча устроившись напротив, Пола наблюдает за моими материнскими потугами с презрительным видом автоинструктора, который ни на минуту не сомневается, что его ученик‑всезнайка вот-вот врежется в столб.

После четверти часа ожидания официанта в этом отвратном месте — фальшивая позолота, горгульи из серой пластмассы — Пола заказала цыплячье филе себе, Эмили и Бену. Прикинув, что вместо цыплят здесь, скорее всего, подают пенициллин в обсыпке, я решила проявить характер.

— Думаю, детям лучше взять слоеный пирог. Надеюсь, начинка в нем с ближайших ферм, а не из пробирки.

— Как скажете, — жизнерадостно соглашается Пола.

Бен при виде пирога скорбно кривится и от горя впадает в икоту. Французские семейства за соседними столиками (с enfants в темно-синих или стальных костюмчиках, чинно поглощающими натуральные французские продукты) как по команде оборачиваются поглазеть на англо-саксонских варваров. Эмили заявляет, что не будет пирог, потому что он похож на вареное яйцо, и что она хочет «как у Полы». Я так и знала. Нет, вслух Пола не произносит сакраментальной фразы. Она просто сочувственно обнимает Бена и кормит его жареной картошкой со своей тарелки.

— Эмили, перестань, прошу тебя.

Эм один за другим опустошает одноразовые пакетики с сахаром. Заключаем сделку: она может соорудить снежно‑сахарную горку для Минни‑Маус со своего брелока, если съест весь пирог и три горошины. Нет, пять горошин. Идет?

Положение исправлено. Хорошо бы расслабиться, но в мозгах что‑то упорно крутится. Чего‑то я не доделала. Ну, что еще, Кейт?! ЧТО?

19.16

Заснуть после парижской эмоциональной встряски нереально. Перед сном Эмили требует повторения пасхальной библейской истории, которая не дает ей покоя с прошлой недели, когда моя дочь узнала, что младенец Иисус из рождественских гимнов вырос и стал тем самым человеком на кресте. Как раз тот случай, когда мечтаешь нажать кнопку и вызвать добрую фею, чтобы погладила ребенка по головке и взяла все объяснения на себя.

— Почему его убили? Иисуса?

Вот он, мой ночной кошмар.

— Потому что… ну, потому, что людям не нравилось то, что он говорил.

Эмили, вижу, прочесывает мозги в поисках самого страшного из преступлений.

— Люди не хотели делиться?

— И это тоже. Они не хотели делиться.

— А Иисус, когда умер, стал еще лучше и улетел на небо.

— Правильно.

— Сколько ему было лет, когда его крестовали?

— Распяли на кресте. Тридцать три.

— А тебе сколько, мам?

— Мне тридцать пять, солнышко.

— А есть такие люди, которым сто лет, правда?

— Правда.

— Но они все равно умрут?

— Да.

Ей хочется услышать, что она не умрет. Я знаю те слова, которые сейчас ей нужны, — единственные, которые я произнести не могу.

— Умирать очень грустно. Потому что подружек больше не увидишь…

— Да, Эм, это грустно. Очень грустно. Но здесь останутся люди, которые тебя любят…

— На небе много людей, правда, мам? Очень, очень много.

— Да, дорогая.

Когда-то давным-давно, еще в те наши годы, мы с Ричардом поклялись, что не станем предлагать своим детям сказки о вечной жизни в качестве утешения. Никаких ангелов и архангелов, никаких сладкозвучных арф, никаких елисейских полей, наводненных твоими недругами из колледжа. Клятва прожила… секунд пять после того, как моя дочь выговорила слово «смерть». Да разве может мать собственноручно открыть дверцу топки и показать своему ребенку будущее всех ее родных, близких, любимых?!

— И пасхальный кролик тоже на небе?

— Нет, моя хорошая. Пасхального кролика там точно нет.

— Зато Спящая красавица…

— А Спящая красавица живет в своем замке, и завтра мы ее увидим.

Меня поражают вопросы Эмили, но куда больше поражает тот факт, что мне дозволено отвечать как бог на душу положит. Хочу — скажу, что Бог есть, хочу — что нет. Хочу — скажу, что «Оазис» лучше «Блёр»[6], хотя особого смысла в этом нет, поскольку, когда Эмили подрастет, никаких пластинок не будет, а Мадонна отойдет в прошлое наравне с Гайдном. Взбредет мне в голову — могу заявить, что Гэри Грант соперничает с Шекспиром за звание величайшего англичанина. Я — я! — могу предложить ей стать футбольной фанаткой, и я же могу убедить, что спорт — это жуть как скучно. Могу посоветовать подумать как следует, кому преподнести свою девственность, или пораньше просветить насчет контрацепции. Могу на правах профессионала порекомендовать отчисление трети ежегодного дохода на счет пенсионного фонда или просто сказать, что любовь за все в ответе. Черт побери, я могу ляпнуть все, что угодно! Свобода, Кейт… Свобода, которая восхищает и приводит в ужас.

Отправив новорожденную девочку вместе с родителями домой, врачи — или кто там за это несет ответственность — забыли вручить нам руководство по смыслу жизни. Помню, как Ричард за широкие лямки вынул коляску из машины и осторожно, как бесценный фарфор, отнес в гостиную. (Тогда мы еще боялись ее разбить, не зная, что скорее произойдет все наоборот.) Мы с Ричем посмотрели друг на друга, потом вместе — на нашу дочь. И что дальше?

Водить машину без лицензии вам не позволят, зато детей растить — сколько угодно. Забирайте и варитесь в собственном соку. Стать родителем — все равно что построить лодку в открытом море, это я вам говорю.

Нельзя сказать, что нас отправили из роддома совсем уж невооруженными. Буклет вручили, тоненький такой, в прозрачной обложке, с карикатурными мамой‑папой на каждой странице: мама‑папа локтями проверяют температуру воды в ванночке, мама‑папа проверяют температуру молока тыльной стороной ладони. Тут же график кормления, советы по переходу с молока на каши и, кажется, список продуктов, от которых можно ожидать сыпи. Но ни словечка о том, как объяснить ребенку смерть мамы‑папы.

— Ты умрешь, мамочка?

— Когда‑нибудь, дорогая. Только очень, очень нескоро.

— А когда?

— Когда мамочка уже не будет тебе нужна.

— Когда?

— Когда ты сама станешь мамой. Ну‑ка, спать, Эм. Быстро. Закрывай глазки.

— Ма‑му‑уль!

— Спи, солнышко, спи. Завтра у нас столько всего интересного.

Получилось, Кейт? Может быть, нужно было по-другому, осторожнее, тоньше?

Воскресенье, 15.14

Вместе с Эмили вопим что есть мочи на американских горках. Зажмурившись, щелкаю кнопкой воображаемого «Поляроида». Снимок на память: миг счастья с дочкой. Волосы чудного ребенка треплет ветер, ладошка в маминой руке. А мама… мама‑идиотка думает о работе. Безумный аттракцион напоминает ей рынок акций: захватывающий дух взлет и… сердце ухает в желудок.

Ты дура, Кейт! Боже, какая дура. Тупица безмозглая… Дубина… О нет… В четверг не выставила акции на продажу. Пять процентов надо было скинуть — рынки трясет, «ЭМФ» требует наличные.

Мы взлетаем на самый пик горок, и перед моими глазами вместе с панорамой Северной Франции мелькает вся моя карьера. «ЭМФ» уже приостановил набор сотрудников. Теперь на очереди увольнения. Кто первый кандидат на вылет? Да кто, как не менеджер по фондам, забывшая продать акции своих клиентов, потому что ее мысли были заняты покупкой пасхальных шоколадных утят?

— Я безработная.

— Что? — Ричард вынимает нас из вагончика.

— Я уволена. Забыла. Пыталась все упомнить — и забыла самое главное.

— Кэти, притормози. Рассказывай толком, и помедленнее.

— Пап, почему мамочка плачет?

— Мамочка не плачет, — говорит Пола, выныривая из толпы. — Просто ей было так весело, что даже слезы потекли. Ну-ка, кто хочет блинчиков? Кому с джемом, кому с лимоном и сахаром? Лично мне с джемом! Я их заберу, Кейт? — коротко бросает она мне, а я молча киваю в ответ, потому что говорить не в силах.

Толкая коляску с Беном перед собой, Пола за ручку уводит Эмили. Что бы я делала без нашей няни?

16.40

Почти успокоилась. Спокойствие осужденного на смерть. Все равно ничего не исправишь: в банках выходной. До вторника продать ничего не удастся, так что переживать без толку. Уж лучше не портить остаток праздников. Вылезая из кабинки очередного аттракциона, вижу в очереди человека, который явно пытается вспомнить, кто я такая. Я‑то его сразу узнала. Это Мартин, мой бывший. Вам знакомо странное ощущение от встречи с экс‑дружком? Будто с призраком сталкиваешься. Спешно отворачиваюсь, вожусь с лямками на коляске Бена, которым мое внимание абсолютно не требуется.

Аргументы против общения с бывшим любовником.

Мысль первая: а) на мне непромокаемый желтый дождевик из универмага Диснейленда, с аппликацией в виде Микки‑Мауса и запахом свежеизвлеченного из упаковки презерватива; б) гостиничный фен, которым я утром воспользовалась, дышит на ладан, поэтому мои волосы облепили череп наподобие ночного колпака обитательницы богадельни; в) на днях меня уволят, так что особенно не расхвастаешься, каких высот без него достигла.

Мысль вторая: а) он меня вообще не узнаёт. Он меня ДАЖЕ не узнаёт. Я постарела, пострашнела и не представляю ни малейшего интереса для мужчины, когда-то сходившего по мне с ума.

Оборачиваюсь. Встречаюсь взглядом с Мартином. Парень мне улыбается. Это не Мартин.

20.58

В Лондон возвращаемся на «Евростар». Бен спит, растянувшись у меня на коленях. Длинные ресницы чуть подрагивают на щеках, кулачки еще младенчески пухлые, с ямочками. Когда он вырастет, вряд ли поймет, как мама любила его ручонки. Может, я и сама забуду…

Тянусь за ноутбуком, но Бен поворачивается на бок и вздыхает. Бог с ней, с почтой. Пусть лучше ребенок поспит. Площадной руганью Рода Тэска и «соболезнованиями» змееныша Гая я и дома успею насладиться. После чего куплю покаянный капюшон цвета хаки с прорезями для глаз и достойно приму свою судьбу нищей безработной матери.

Теперь вы понимаете, почему я тем вечером так и не прочитала сообщение от Рода Тэска? Сообщение, где говорилось, что у меня все о'кей. Даже лучше.

От кого: Род Тэск
Кому: Кейт Редди
Кейт, где тебя черти носят?! Курс опять срезали. Вся команда по уши в дерьме. Ты одна не продала. Колись, гений, в чем секрет? Трахаешь Гринспана?
Гони старикана из своей постельки и жми сюда. Пиво за мной. Привет. Род.

10. Кейт празднует победу

Офис «Эдвин Морган Форстер». Вторник, 09.27

Аллилуйя! Кейт Редди получила звание гуру. Мое «чувство рынка» (читай: провал памяти, благодаря которому я не продала акции и была спасена нежданным снижением курса) обеспечило мне временный статус королевы «ЭМФ». Я топчусь у кофейного автомата, по-царски принимая подношения от благоговеющих вассалов… простите, коллег.

— Ты одна предчувствовала снижение курса и стабилизацию рынка, — восторгается Гэвин по прозвищу Перхоть.

Напускаю на себя горделивую скромность.

— Вот черт! А я шесть процентов потерял, — стонет розовощекий Айан. — Это еще что! Брайан залетел на пятнадцать процентов. Очередной гвоздь в его гроб. Бедняга.

Я сочувственно киваю. На губах — вкус шампанского в честь победителя.

Крис Бюнс шмыгает мимо в туалет, старательно пряча глаза. Подходит Момо, клюет меня в щеку. В тот же миг взор Гая, как нож, вонзается мне между лопаток. Робин Купер‑Кларк пересекает кабинет с отеческой улыбкой на губах — епископ, встречающий молодого, подающего надежды викария.

— И на третий день восстал Он… — говорит Робин. — Так‑так‑так, мисс Редди. Кто сказал, что Пасха потеряла смысл?

Он знает! Знает! Конечно, он знает. Умнейшая личность во вселенной.

— Мне жутко повезло, Робин. Алан Гринспан откатил камень от входа в пещеру.

— Повезло, конечно, Кейт. Но ты это заслужила. Хорошим работникам должно везти. Кстати, Род уже сказал, что мы отправляем тебя во Франкфурт?

На крыльях триумфа лечу к себе, плюхаюсь в кресло, хотя могла бы обойтись и без него — вдохновение держит на весу. Проглядываю курсы валют, проверяю состояние рынков и наконец перехожу к главному — электронной почте. Ящик меня радует: первые два письма от лучших подруг.

От кого: Дебра Ричардсон
Кому: Кейт Редди
В отчаянии ищу няню. Анка разбушевалась и бросила нас после моей воспитательной беседы насчет воровства. Свекровь приехала из Суррея на помощь, но в пятницу должна вернуться. Караул!!! Есть идеи? Большинство кандидаток требуют машину, остальным под сорок и с головой не все в порядке: рассчитывают на жалованье гл. редактора «Вог». Причина бросить работу: я больше не могу ходить на работу!
Когда уже наступит время развлечений? Когда мы уже сможем сказать: «Вот за что боролись и страдали!» Ланч в четверг???
P.S. Надо учиться видеть хорошее в своей жизни. В мире полно нищего, разутого, раздетого народа.

 

От кого: Кейт Редди
Кому: Дебра Ричардсон
Я РАДА, что Анка ушла. Ты умница, что решилась на разговор. Не надо паники, скоро кого‑нибудь найдешь. Австралийки, говорят, очень хороши как няни. Пошлю тебе номера агентств и закину удочку Поле — может, она знает, кто ищет работу. Я сегодня героиня «ЭМФ». Поймала удачу за хвост. А награда? Командировка в Германию горящим рейсом — фирма экономит на билетах.
Так что ауфидерзейн, котик. Ланч перенесем?
Извини, с любовью,
К.

 

От кого: Кэнди Стрэттон
Кому: Кейт Редди
Проклятье!!! Я беременна.

Тут же оглядываюсь на Кэнди. Почуяв на себе мой взгляд, она поднимает голову и машет ручкой. Как ребенок машет — смешно и грустно.

Кэнди беременна. Речь не о задержке, а о приличном сроке в четыре с половиной месяца, если верить приговору гинеколога из больницы на Уимпоул‑стрит, которому она вчера показывалась. Цикл у нее давно сбился — наркотики, должно быть, виноваты, — поэтому она и не заметила ничего странного, кроме пары набранных килограммов да саднящих сосков, что вполне объяснимо после зажигательного секса во время лыжного отпуска с неким Дарреном из госказначейства.

— Придется избавиться.

— Понятно.

Мы сидим за стойкой бара «Корни и Бэрроу», как птички на жердочке, лицом к площади, где зимой заливают каток. У Кэнди в руке бокал с шампанским. У меня бутылка «Эвиан».

— Избавь меня от этого дерьма, Кейт. На хрен соглашаться, если не согласна.

— Я всего лишь хотела сказать, что поддержу тебя в любом твоем решении.

— Решении? По-твоему, это решение? Это катастрофа, мать ее!

— Поздний аборт, Кэнди… Хорошего мало.

— А на двадцать лет записаться в матери‑одиночки — по-твоему, лучше?

— Трудно, но возможно. Тебе тридцать шесть как-никак.

— В вторник тридцать семь стукнет.

— Время уходит.

— Не оставлю.

— Понятно.

— Что?

— Ничего.

— Знаю я твои «ничего», Кейт.

— Боюсь, как бы ты не пожалела.

Кэнди давит в пепельнице сигарету, прикуривает следующую.

— В Хаммерсмите есть одна клиника… Дорого, но не смотрят на сроки и вопросов не задают.

— Ладно. Я с тобой.

— Нет.

— Я с тобой. Одну не отпущу.

— Какого хрена? Тоже мне каникулы нашла.

Заглядываю подруге в глаза: — А если он заплачет?

— Что ты мне тут вкручиваешь, Кейт? Марш против абортов хочешь возглавить?

— Говорят, плод может плакать. Ты у нас, конечно, крутая, а я так сразу умерла бы.

— Повторите, — кивает она бармену. — Ну давай, объясни мне.

— Что объяснить?

— Все. Про детей.

— Не могу. Это самой нужно ощутить.

— Брось, Кейт, ты снег эскимосам можешь продать. Действуй!

Боже, этот взгляд. Взгляд Кэнди Стрэттон, вызывающий и горестный одновременно. Взгляд ребенка, упавшего с дерева, куда ему залезать запретили: ни за что не заплачу, хоть и больно ужас как. Мне хочется обнять ее, но она не позволит. Как объяснить ей, что упускать такой шанс глупо? А объяснить необходимо. Иных доводов Кэнди не принимает.

— Дни рождения моих детей знаешь?

Она кивает.

— Так вот, если бы мне позволили выбрать и сохранить лишь два дня из всей моей жизни, я бы выбрала только эти два дня.

— Почему?

— Чудо.

— Чудо?! — Кэнди мерзко хихикает; у нее это здорово выходит. — Выпить не смей, курить не смей, про трахаться забудь, сиськи треснуть готовы, задница шире Ла‑Манша, а она мне про чудо заливает. Лучше ничего не предложишь, мамуля?

Пустой звук.

— Мне пора, Кэнди. Сообщи дату и время. Я подскочу.

— Не оставлю!

— Понятно.

11. Снова в школу

08.01

— Ну все, Эмили, пойдем. Быстрее, а то мама опоздает. Завтрак в школу? Вот он. Книжки? Нет, никаких косичек. Я сказала — нет! Зубы? Господи, давай, давай, чисть, только поскорее. Сначала тост прожуй, Эм! Это не тост? А зачем ты ешь пасхальное яйцо? Папуля не должен был так говорить, я вовсе не ужасная… Ладно, пойдем.

В первый рабочий день после каникул детское упрямство сродни ослиному. Эмили все утро лепечет, как младенец, — обычный трюк перед моим отъездом. Меня это сюсюканье просто бесит.

— Мамоцька, а кого ты больсе любись из «Миськи в синем домиське»?

— Не знаю. Э‑э‑э… Таттера.

— Но я зе больсе люблю Ойо! — Эм потрясена моим предательством.

— У людей могут быть разные вкусы. Папе, например, нравится дурочка Зоя из «ТВ за завтраком», а маме на эту Зою наплевать.

— Ее не Зоя зовут, — комментирует Рич, не соизволив отлепить взгляд от экрана, — а Хлоя. К твоему сведению, у Хлои диплом антрополога.

— Очень веская причина ходить по пояс голой.

— Но почему ты не любишь Ойо, мам?

— Я его люблю, Эм. Просто обожаю.

— Она не голая, это грудь такая. Лифчик ей не нужен.

Его?! Мам, Ойо же девочка!

08.32

Вытаскиваю Эмили из дома. Рич, все еще в трусах и майке, шаркает в прихожую и небрежно интересуется, когда ему удобнее съездить на пять дней в Бургундию на дегустацию вин.

В Бургундию?! На пять дней оставить меня одну с детьми и рынком, который изображает из себя «американские горки»?

— Лучше ничего не придумал, Рич? Хороша идея!

— Идея‑то твоя, Кейт. Ты подарила мне ее на Рождество. Помнишь?

О черт. Бумеранг возвращается. Минутная слабость, попытка загладить вину — и на тебе, Кейт, теперь отдувайся. Обещаю Ричу подумать, улыбаюсь и сохраняю в файле под именем «забыть навсегда».

Эмили с бездумной яростью дубасит ногами спинку переднего сиденья. Делать замечание без толку: она вряд ли понимает, что творит. Чувства шестилеток часто просто не умещаются в теле.

— Мамоцька, а знаес, сто я плидумала?

— Что, дорогая?

— Вот если бы субботы и восклесенья были всю неделю, а лабота только два дня!

Я торможу на светофоре. В груди скребет, будто птица рвется наружу.

— Плавда, здолово? Тогда все папоцьки и мамоцьки были бы со своими лебятисками.

— Эмили, прекрати сюсюкать, ты не младенец.

Она смотрит на меня в зеркальце над приборной доской. Я встречаюсь взглядом с дочерью и отвожу глаза.

— Мам, животик болит. Мам, ты меня сегодня уложишь? Кто меня сегодня уложит? Уложишь меня, мам?

— Да, дорогая. Обещаю.

Что я себе думала, когда позволила Александре Лоу, аббатисе среди матерей‑настоятельниц, записать меня в родительский комитет? Да знаю я, знаю отлично, что я себе думала… Предвкушала, как на один час превращусь в нормальную мать. Как буду сидеть рядком с остальными в полутемном, душном классе, улыбаться понимающе при упоминании кого‑нибудь из вечно отсутствующих родителей, стонать про себя, когда поднимут тему летнего праздника (боже, опять лето!), вместе со всеми утверждать родительские взносы на компьютерное обучение и голосовать за ремонт спортзала. А потом, как и все, прихлебывать какую‑нибудь бурду из одноразовой чашки и отказываться от печенья, кокетливо похлопывая себя по животу, и все-таки взять одну штучку, махнув рукой (эх, гулять так гулять), словно впервые в жизни решаясь на безрассудство.

Но какова вероятность, что я попадаю в школу по средам? Для Александры полседьмого — это «после работы». Хотела бы я знать, где она видела такую работу, которая заканчивается до половины седьмого? На учителей ориентируется? Так ведь и учителей вечерами горы тетрадей ждут. В моем детстве еще можно было услышать о папашах, прибывающих домой к семейному ужину, об отцах семейства, на рассвете подстригающих лужайку, а на закате поливающих душистый горошек. Но тот век, когда еще работали, чтобы жить, а не жили, чтобы работать, остался в прошлом, в стране, где районные медсестры прибывали по вызову на «моррисах» и телеэкраны подслеповато помаргивали, как остывающие угольки.

Нет, в самом деле, здорово я сглупила, записавшись в родительский комитет. Три месяца прошло, а ноги моей ни на одном заседании не было. Понятно, что, высаживая Эмили у школы, я мечтаю любым способом увильнуть от встречи с Александрой Лоу. Увы, нет такого способа.

— Ага, вот и вы, Кейт! — Александра шпарит ко мне через холл в платье такой веселенько‑цветочной расцветки, будто она на полном ходу въехала в клумбу. — А мы уж было в розыск собирались вас объявлять. Ха. Ха. Ха. Все еще на полную ставку работаем? Святой боже. Не представляю, как вам это удается. О, Дайана! Я как раз говорила Кейт — мы не представляем, как ей все это удается, верно?

Дайана Персиваль, мать одноклассника моей дочери Оливера Персиваля, протягивает худую загорелую руку. На безымянном пальце сапфир величиной с брюссельскую Капустину. Дамочек типа Дайаны я узнаю за версту. Тонкие и вечно натянутые как тетива, они в поте лица пашут в должности жены своего мужа. Поддерживают форму в фитнес‑залах, два раза в неделю посещают личного парикмахера, играют в теннис при полном макияже, а когда косметика уже бессильна, добровольно ложатся под нож. «Все эти богатенькие мамашки трясутся за свою богатенькую жизнь», — говорит Дебра, и она права. Такие, как Дайана, живут не в любви, а в страхе. В страхе, что однажды любовь мужа улизнет от них, чтобы причалить к такой же Дайане, но лет на десять моложе.

Так же как и я, они вкладывают капиталы, но если я оперирую мировыми ресурсами, то их капитал — они сами. Ценность сама по себе немалая, но склонная к падению прибыли. Поймите меня правильно. Придет время — я и сама, возможно, утяну шею за уши, причем сделаю это, как и все Дайаны в мире, чтобы доставить кому‑то удовольствие. Разница в том, что в моем случае этим «кем‑то» буду я сама. Случается, мне не хочется быть Катариной Редди, но упаси меня боже превратиться в Дайану Персиваль.

До сих пор я, собственно, с Дайаной не общалась, но все равно холодею при одной мысли о ней. Она из тех мам, что по любому поводу шлют письма. Письма, приглашающие вашего ребенка поиграть, письма с благодарностью за то, что ваш ребенок приходил поиграть. (Не стоит благодарности, Дайана, нам труда не составило.) На прошлой неделе, в приступе письменной мании, она прислала письмо от имени Оливера с благодарностью Эмили за приглашение на чай. Нет, вы себе представляете образ жизни этой женщины? Кто из вас имеет возможность отметить письмом детский ланч с рыбными палочками и горошком, который к тому же еще только ожидается? Исключенные из служебной иерархии, неработающие матери вроде Дайаны изобретают идиотские тесты, единственная цель которых — унизить тех из нас, кому есть чем заняться.

Благодарю за ваше благодарственное письмо. Жду не дождусь письма с благодарностью за мою благодарность. Еще раз спасибо и катитесь‑ка вы…

Франкфурт, отель «Новалис». 20.19

Черт. Зря пообещала Эмили уложить ее спать. Совещание с немецким клиентом затянулось, так что возвращаться придется следующим рейсом. Встреча, правда, прошла не безрезультатно, и на том спасибо. Я чесала языком без остановки и, надеюсь, выторговала «ЭМФ» пару месяцев на исправление ситуации.

Вернувшись в отель, награждаю себя порцией джин‑тоника. Телефонный звонок застает меня в ванне. Господи, ну что еще? Впервые в жизни снимаю трубку в ванной. У Ричарда какой‑то странный голос:

— Дорогая… боюсь, у меня плохие новости.

12. Мама умерла

Джилл Купер‑Кларк мирно угасла у себя дома, на рассвете понедельника. Ей было сорок семь. Страшный диагноз поставили в начале прошлого лета, и за год рак извел ее, как лесной пожар. Сначала боролись хирурги, затем радиологи пытались остановить адский процесс, но опухоль не знала жалости. Грудь, легкие, печень… Казалось, энергия Джилл (человека деятельнее я не встречала) обратилась против нее; как будто жизненную силу можно украсть и направить на лютые цели смерти. В последний раз я видела Джилл на вечеринке «ЭМФ», безумно дорогом мероприятии с арабскими мотивами: горы песка, злющий верблюд и все такое. Джилл, в тюрбане, скрывающем последствия химиотерапии, как всегда, острила:

— Умереть — не встать, Кейт! Ты не поверишь, до чего примитивна современная медицина. Ей-богу, меня разносят по камешку, как какой‑нибудь средневековый городишко. Хотя будь у нас выбор, мы бы предпочли отдаться викингам‑мародерам, а не онкологам, верно?

До болезни у Джилл была густая рыжая копна кудрей и чудная молочно‑белая кожа в брызгах коричных веснушек. Троим крупным мальчишкам не удалось испортить изящную, но крепкую фигуру первоклассной теннисистки. Робин как-то сказал, что в полной мере оценить его жену можно, лишь увидев ее бэкхенд: ты уже празднуешь победу, в полной уверенности, что мяч вне досягаемости, как Джилл выстреливает пружиной и отправляет его за линию. Два года назад я собственными глазами наблюдала этот ее фокус в суссекском поместье Купер‑Кларков. Ударив по мячу, Джилл издала ликующее «Ха!!!». Думаю, мы все ждали, что она так же играючи отразит и болезнь.

Джилл оставила трех сыновей и мужа, который сейчас выходит из лифта. Я слышу деликатное постукивание его туфель по буковому паркету холла, где можно было бы устраивать танцы, не будь это холл компании «ЭМФ» в самом центре Сити. Мы оба сегодня немыслимо рано: Робину нужно наверстывать упущенное, мне — двигаться вперед. Из кабинета доносится кашель, звуки шагов, шорох выдвигаемых ящиков. Я несу ему чай.

— О, привет, Кейт. Извини, что бросил тебя на произвол судьбы. Тебе, должно быть, туго приходится один на один с фондом Сэлинджера. После похорон я весь в твоем распоряжении, обещаю.

— Не волнуйся, все в норме. — Ложь. Я бы спросила, как он… да ведь не позволит. — Как мальчики?

— Что тебе сказать… Нам повезло больше, чем многим другим. — Передо мной снова глава отдела инвестиций. — Тим, как ты знаешь, учится в Бристоле, Сэм сдает выпускные, Алексу почти девять. Уже не малыши, которым без мамы совсем не обойтись…

И вдруг Робин издает звук, который стены «ЭМФ» никогда не слышали. Полухрип, полустон. Нечеловеческий… или слишком человеческий. Господи, никогда бы его больше не услышать.

Несколько секунд Робин яростно трет переносицу и наконец вновь поворачивается ко мне.

— Джилл оставила… вот это. — Он протягивает стопку листков. Двадцать страниц аккуратного, убористого почерка озаглавлены «Твоя семья: как ею управлять». — Здесь… все! — Робин недоверчиво и восхищенно качает головой. — Она… она даже написала, где лежат игрушки для елки. Ты представить себе не можешь, Кейт, сколько всего нужно запомнить.

Я могу представить.

Пятница, 12.33

Если сейчас выйду из офиса, к трем успею в Суссекс на похороны и еще останется время перехватить сэндвич по пути на вокзал. Мы с Момо работаем над следующим финалом. Момо спрашивает, знала ли я жену мистера Купер‑Кларка, и я отвечаю, что Джилл была необыкновенной женщиной.

На лице у Момо сомнение.

— Да, но… она же не работала.

Я поднимаю глаза на свою помощницу. Сколько ей — двадцать четыре? Двадцать пять? По молодости имеет право не знать, с чем прежде приходилось сталкиваться женщинам, имеет право принимать свою свободу как должное.

— Джилл Купер‑Кларк, — объясняю ровно, — работала в Министерстве по делам госслужбы, пока Сэму, второму сыну, не исполнилось два года. Держу пари, со временем она управляла бы всем министерством, если бы не предпочла управлять собственной семьей. Джилл решила, что детям не пойдет на пользу, если оба родителя будут пропадать на работе.

Момо наклоняется, чтобы выбросить что‑то в корзину, и я вижу за ее спиной маму‑голубку, кринолином распушившую перья над гнездом. Папаши не видно. Куда пропал?

— Грустно, — отзывается Момо. — Грустно вот так впустую растратить свои дни.

13.11

Если сию секунду выскочу из офиса, на поезд успею.

13.27

Лечу на всех парах к лифту. Торможу от оклика секретарши Робина; она протягивает мне забытую им «памятку» Джилл. Даю кросс до Кэннон‑стрит. Когда добегаю до реки, легкие уже лопаются, капли пота бусинами катятся по груди. На ступенях вокзала спотыкаюсь, падаю на колено и рву колготки. Черт, что за невезуха. В два прыжка пересекаю вестибюль, хватаю в киоске черные колготки и на бегу кричу изумленной киоскерше, что сдачи не надо. Охранник у турникета ухмыляется:

— Припоздала, куколка.

Ныряю в обход преграды, мчусь по перрону с охранником на хвосте и успеваю запрыгнуть в набирающий скорость поезд. Лондон удаляется с поразительной скоростью, и уже через несколько минут серый пейзаж столицы сменяется зеленью пригорода. Я отвожу глаза от окна, где бушует весна, такая пронзительно‑яркая, полная надежд.

Беру чашку кофе у официантки с тележкой и открываю кейс — работа всегда со мной. Поверх бумаг лежит «памятка» Джилл. Читать чужие письма некрасиво, но мне очень, очень хочется. Так хочется еще раз услышать подругу… хотя бы прочитать написанные ее рукой слова. Взгляну, пожалуй, на первую страницу.

Во время купания Алекса не забывай проверить между пальцами: там обычно черным‑черно. ОБЯЗАТЕЛЬНО добавляй в воду «Оплат» (бирюзовая бутылочка с белыми буквами), чтобы снимать экзему. Всегда говори, что это пена для ванн, он не терпит напоминаний о болезни.

Алекс будет убеждать тебя, что не любит пасту. Он любит пасту. Настаивай. Но мягко. Пусть ест сырный рулет (жуткая гадость ядовитого цвета, из сыра — одно название), но при условии, что съест и кусочек нормального сыра. Попкорн только по выходным. Предложи всей семье перейти на чай «Ред Буш» (предупреждает рак).

На пятнадцатилетие я обещала Сэму контактные линзы. Всякий раз, когда он тебя доведет, мысленно сосчитай до десяти и проговори «тестостерон». Он недолго будет таким гадким, обещаю. Помнишь, сколько мы настрадались с Тимом? А как теперь все хорошо! Нынешнюю подружку Тимми зовут Шармила — хорошенькая, очень сообразительная девочка из Брэдфорда. Ее родители не одобряют дружбу с белым лоботрясом (нашим), поэтому очень тебя прошу пригласить их в гости и очаровать, как только ты умеешь. (Отец — Дипак, любитель гольфа. И мать, и отец вегетарианцы.) Тим сделает вид, что взбешен. Не верь. Он будет вне себя от счастья.

ДНИ РОЖДЕНИЯ

Любимые духи твоей мамы — «Диориссима». Аудиокассеты принимаются с благодарностью. Брин Терфель годится, только не «Оклахома!»мы дарили в прошлом году. Книги Алана Беннета тоже отличный подарок. Моя мама любит Маргарет Форстер и Антонию Фрейзер. Если захочешь, можешь отдать маме мои кольца. Или оставишь на будущее для невест мальчиков?

НАШИ КРЕСТНИКИ

Ты крестный отец Гарри (Пэкстона), Люси (Гудридж) и Элис (Бенсон). Их дни рождения отмечены в календаре, что висит на стене рядом с холодильником. В ящике для подарков (верхний в шкафу в кабинете) найдешь свертки с инициалами каждого из крестников. Сможешь продержаться два Рождества. У Саймона с Клэр напряженные отношения, так что тебе, возможно, стоит почаще приглашать Гарри. И скажи ему, что он всегда может на тебя рассчитывать. Конфирмация Люси в сентябре. Не забудь.

ПРОЧИЕ ПРОБЛЕМЫ, С КОТОРЫМИ ТЫ СТОЛКНЕШЬСЯ 1. Машинная стирка. Если вдруг придется воспользоваться стиральной машиной, см. коричневый блокнот . NB : шерстяные носки в горячей воде садятся.

2. Размеры мешков для мусора. Аналогично.

3. Джин убирает в доме по понедельникам и четвергам. 7 фунтов в час плюс помощь с крупными счетами и оплата каникул. Джин — мать‑одиночка. Дочь зовут Айлин, хочет выучиться на медсестру.

4. Приходящие няньки: телефонные номера см. зеленый блокнот . НЕ ПРИГЛАШАЙ Джоди — когда мы были в Глиндебурне, она занималась любовью со своим приятелем в нашей постели.

5. Арника лечит ссадины, ушибы (шкафчик в ванной).

6. «Игнатиа» — тоску (желтая бутылочка в моей тумбочке).

7. Почтальона зовут Пэт, мальчик‑газетчик у нас девочка (Холли). Мусорщики приезжают по вторникам с утра; садовый мусор они не забирают. Список тех, кому положены чаевые на Рождество — щедрые! — в коричневом блокноте .

8. После похорон мальчикам стоит встретиться с Мэгги, психологом из хосписа. На твой вкус она резковата, но мальчикам наверняка понравится, и с ней они смогут поделиться тем, что не скажут тебе, чтобы не расстраивать, мой дорогой. Целуй их за меня каждый день, даже когда они перерастут папу, ладно?

Все здесь. Страница за страницей. Вроде бы незаметные мелочи детских характеров, ритм их жизни. Смаргивая слезы, я думаю о том, что не смогла бы сделать то же самое для Ричарда… На странице с перечнем дат рождений желтеет жирное пятно с налетом муки — Джилл что‑то пекла, пока писала.

Перед глазами поплыло. Отложив листочки, открываю «Дейли телеграф» на странице с некрологами. Сегодня прощаются с известным биологом, одним из руководителей Ай‑би‑эм и супермоделью по имени Диззи, «за которой ухаживали Дуглас Фэрбэнкс и Ага‑хан». Фамилии Купер‑Кларк нет. Джилл жила не для анналов истории. «Пустая трата дней» — так, кажется, выразилась Момо? Нет, девочка. Любовь не бывает пустой тратой.

14.57

Чтобы стянуть рваные колготки и надеть новые в туалете размером с игрушечный домик, требуется ловкость Гудини, но я справляюсь. В коридоре меня сопровождает восхищенный свист проводника. Польщена и удивлена одновременно — чем я заслужила такую реакцию? В купе разглядываю себя в зеркале: сзади, по всей длине ног, на черном фоне колготок сверкают зайчики «Плейбоя». Могу поклясться, что слышу, как хохочет Джилл.

Церковь Сент-Ботолф. 15.17

Я успеваю почти к началу церемонии. Викарий предлагает прихожанам поблагодарить Господа за жизнь Джиллиан Корделии Купер‑Кларк. Я не знала ее второго имени. Корделия. Ей подходит. Она посвятила себя любви.

Робин с мальчиками сидят в первом ряду. Наклонившись, Робин целует темно‑рыжую макушку младшего сына. Алекс заметно дрожит в новом костюме, своем первом костюме. Джилл рассказывала, как вместе с Алексом ездила за костюмом в Лондон. Знала, должно быть, когда сын наденет его в первый раз.

Все вместе мы поем «Властитель всех надежд», любимый гимн Джилл. Почему я прежде не замечала в нем эти заунывные шотландские нотки? В наступившей тишине викарий, весь в черном как грач, с одним лишь светлым хохолком волос, просит собравшихся помолчать в память о Джилл.

Опустив ладони на спинку передней скамьи, я закрываю глаза, и церковь исчезает. Я в лесу на окраине Нортэмптона. Август. Два месяца назад родилась Эмили. Джеймс Энтуисл, мой прежний босс, устроил для клиентов охоту и заставил меня поехать, хотя стрелять я не умею и в те дни вряд ли вспомнила бы, где находится Германия, не говоря уж о том, чтобы трепаться с франкфуртскими банкирами. К середине дня я страдала невыносимо: грудь жгло и давило, будто на шею повесили два раскаленных булыжника. Туалет был в единственном экземпляре — биокабинка, пристроенная между деревьями. Я задвинула щеколду, расстегнула блузку и приготовилась сцеживать молоко. Без дочери это оказалось не так‑то просто. Я представила себе Эмили, ее запах, огромные глаза, бархатную кожу. От нетерпеливого покашливания снаружи меня бросило в пот. Народ уже очередь занимает, а я еще даже с левой стороной не справилась. И тут раздался женский голос, звонкий, смешливый и, как ни странно, убедительный в своей мягкости:

— А почему бы вам, джентльмены, не разбежаться по лесочку? Вокруг, я вижу, немало подходящих кустов. Воспользуйтесь, будьте любезны, одним из своих преимуществ над дамами, и мы с мисс Редди будем вам крайне признательны.

Минут десять спустя, когда я наконец освободила туалет, Джилл Купер‑Кларк сидела на поваленном бревне на полянке. Увидев меня, махнула рукой и с победоносным видом извлекла из сумки‑холодильника пакет со льдом:

— Вот! Приложите к груди. Нет лучшего лекарства, по себе знаю.

Я и прежде видела ее на увеселительных мероприятиях «ЭМФ» — на регате Хенли, на корпоративной гулянке в Челтенеме, где все мы вымокли до нитки, — но относила к рати мужниных жен, из тех, что достают тебя нытьем о проблемах по содержанию корта и бассейна.

Джилл расспрашивала меня о малышке — никто больше не удосужился, — а потом призналась, что Алекс, которому как раз исполнилось четыре, стал ее подарком самой себе. Все вокруг считали безумием рожать третьего, когда пеленки и бессонные ночи остались позади, но ей казалось, что из-за работы она многое упустила с Тимом и Сэмом.

— Даже не знаю, как объяснить. Словно у меня украли несколько самых интересных лет. Захотелось вернуть.

Мы разоткровенничались, и я тоже по секрету сказала, что боюсь слишком полюбить свою новорожденную дочь. Иначе духу не хватит вернуться на работу.

— Видите ли, Кейт, — ответила Джилл, — когда мы после рождения ребенка возвращаемся на работу, нам будто одолжение делают, а мы из благодарности стараемся не жаловаться, не показывать вида, что наша жизнь совершенно изменилась и прежней уже никогда не будет. Так уж сложилось, и с этим пока ничего не поделаешь. Главное — помнить, что это мы делаем им одолжение. Мы продолжаем род человеческий, а важнее этой задачи нет. Вот перестанем рожать — где они возьмут своих драгоценных клиентов?

Вдалеке раздался выстрел, и Джилл рассмеялась. У нее был удивительный, легкий смех, который, казалось, уносил прочь всю глупость и злобу мира.

И знаете что еще? Только Джилл ни разу не произнесла: «Не представляю, как тебе это удается». Ей самой удавалось, и она знала, чего это стоит.

— Возлюбленные братья и сестры, давайте помолимся вместе словами, которым научил нас Христос: «Отче наш, сущий на небесах…»

Джилл похоронили у подножия холма, что круто уходит вниз от задней стены церкви. На вершине холма теснятся древние плиты и надгробия с резными ангелами; чем ниже спускаешься по усыпанной гравием тропинке, тем дальше прошлое, тем меньше и скромнее памятники.

С места последнего успокоения Джилл Купер‑Кларк открывается вид на долину. Гребни дальних холмов голубеют елями, изумрудное озерцо под ними прикрыто шапкой серебристого тумана. Пока викарий читает литургию, Робин наклоняется, чтобы бросить горсть земли на гроб своей жены. Я быстро отворачиваюсь. Перед глазами плывут надписи. Преданному сыну. Любимому отцу и дедушке. Любимой, единственной дочери. Обожаемой жене и матери. Сестре. Жене. Маме.

Маме. Смерть стирает все, чего мы добились в жизни. Здесь важно лишь то, кем мы были для оставшихся. Для тех, кого мы любили и кто любил нас.

НЕ ЗАБЫТЬ!!!

Все пройдет, все вернется вновь.

Целовать детей каждый день.

Не откладывать звонки близким людям.

13. Кейт передумала

Период ухаживания приходится на весну и лето. В Европе размножение длится с апреля до поздней осени. Во время ухаживания самцы издают громкие воркующие звуки, исполняют брачные танцы перед самками и устраивают брачные бои. Средняя продолжительность жизни голубей 30 лет. Эти птицы моногамны, союзы обычно заключаются на всю жизнь — весьма примечательное качество для птиц, привязанных к местам обитания человека.
Во время ухаживания пара может часами не издавать ни звука, при этом самец (реже самка) нежно приглаживает клювом перья подруги.
Взрослым самец считается в пять‑шесть месяцев; до этого возраста его воркование отличается приглушенными, меланхоличными нотами, позже сменяющимися носовыми звуками. Воркование приобретает более яркую окраску, когда у птицы появляется пара.

Из книги «Все о голубях».

Здесь, на карнизе, поразительно тихо. Снизу доносится шум Сити, но его гасит высота, обволакивает пелена воздуха.

Я уже подобралась к голубице, я уже вижу ее, и она меня видит. Чирикает тревожно, мелко‑мелко трясет головой. Все инстинкты требуют улетать, спасаться; все, кроме одного‑единственного, который не позволит бросить своих детей. Пока я была в Суссексе, проклюнулся один птенец. Из‑за стола его разглядеть невозможно, но сейчас он весь как на ладони. Трудно поверить, что это существо когда-нибудь сможет летать. Оно вообще не похоже на птицу. Сморщенный, лысый, как все новорожденные, птенец выглядит живой мумией.

Сначала я пыталась добраться до гнезда из своего окна, но не смогла открыть даже первую из трех рам. Пришлось вылезать из соседнего окна и ползти на четвереньках по карнизу, подталкивая перед собой стопку самых больших и толстых книг. Книги предварительно прошли тщательный отбор по размерам и прочности обложек:

«Путеводитель по ресторанам Сити»;

«Биржевые прогнозы на 2000 год»;

«Общие банковские директивы» 1997, 1998, 1999;

«Обзор фармакологической промышленности»;

«Заочный курс итальянского языка», который я заказала, начала и бросила;

«Как научиться управлять временем и своей жизнью: десять способов делать больше, жить лучше».

Последний том определенно птичкам пригодится. На всякий пожарный я прихватила и «Сборник финансовых прогнозов» — произведение, вызывающее не менее живой интерес, чем железобетонный блок.

Я задумала соорудить забор вокруг голубиного гнезда со всеми его обитателями. В пути с похорон меня застал звонок Гая. Помощник порадовал: чиновник из муниципалитета сообщил, что завтра появится сокольничий. Я лично требовала напустить на голубей коршуна, и я же теперь до смерти хочу их защитить.

Тринадцатью этажами ниже, на площади, мой цирковой номер собрал приличную толпу. Гадает, должно быть, народ, что толкнуло женщину на самоубийство: дела сердечные или проблемы рынка. Не так давно брокер бросился в подземке под поезд, но промахнулся. Упал в желоб между рельсами и был вытащен спасателями. Все кругом только и говорят о том, какое это чудо, а я пытаюсь представить, каково бедняге: отчаяться настолько, чтобы решиться покончить с жизнью, и потерпеть крах даже в этом. И кто он теперь? Рожденный во второй раз? Или живой труп?

Из открытого окна офиса ко мне плывет голос Кэнди, от беспокойства он звонче обычного:

— Кейт, вернись!

— Не могу.

— Дорогая, такие фокусы — это крик о помощи. Мы все любим тебя!

— Какой там крик о помощи. Я хочу голубей спрятать.

— Кейт?!

— Я должна ей помочь.

— С чего вдруг?

— Завтра здесь будет коршун.

Кэнди фыркает:

— Эка невидаль. Здесь кругом одни коршуны. Поверить не могу, Кейт! На кой черт тебе сдалась эта птица? Сию же минуту возвращайся, Кейт Редди, иначе вызову охрану.

Коллеги следят в окно за моими успехами; еще одна прилаженная книга вызывает язвительные аплодисменты. Протянув руку за «Курсом итальянского», задерживаю взгляд на поблескивающем обручальном кольце и розовых пятнах экземы вдоль косточек пальцев. Что останется от этой руки, если я упаду? Нет, Кейт, гони прочь мысли о крови и переломанных костях. Завершаю строительство крепости «Десятью способами» и ползу обратно, к окну, где тревожно переминается Кэнди. За спиной у нее маячит Гай со слегка перекошенным лицом. Не от страха, а от чего‑то очень смахивающего на надежду.

От кого: Дебра Ричардсон
Кому: Кейт Редди
Джим в командировке вторые выходные подряд. Не знаю, кто кого прикончит раньше: я детей или они меня. Джим оставил ЦУ — организовать его сорокалетие. Сказал, чтобы «пригласила обычную компашку». Почему он может вычищать из мозгов все, мешающее работе, а я нет? Догадалась? Он меня достал. Красавчика‑холостяка на примете нет? НЕ НАДО, НЕ ОТВЕЧАЙ.

 

От кого: Кейт Редди
Кому: Дебра Ричардсон
В. Что ты сделаешь, если увидишь, как твой муж катается по земле от боли? О. Сделаю контрольный выстрел. Тебе необходимо поставить вопрос ребром. Объясни Джиму, что твоя работа тоже не хобби. Пусть помогает и все такое. Хотя должна сразу сказать, что Ричард мне помогает, но я потом все переделываю. Уж и не знаю, м.б. лучше сразу все делать самой???
Волнуюсь за тебя. Волнуюсь за Кэнди. Она беременна, я тебе говорила? Не хочет ничего об этом слышать. Прячет голову в песок. Я и сама после похорон Джилл не в своей тарелке. Только что заработала звание офисной сумасшедшей — вылезла на карниз, чтобы спасти голубиное семейство. В чем смысл жизни? Ответ нужен срочно.
ц.ц.ц.

12.17

Итак, мы с Момо победили. Сногсшибательное известие пришло Роду вчера поздно вечером: в Нью‑Джерси мы добились своего. От счастья Момо скачет, как моя дочь.

— Вы справились, Кейт, справились!

— Нет, Момо. Мы справились. Вместе.

Род приглашает всю свою команду отпраздновать победу ланчем в ресторане на Лиденхолл‑Маркет. Когда я была здесь в последний раз, все было по-другому. Известняк, похоже, ушел в прошлое: кругом сплошь матовое стекло, липовые японские мостики переброшены через ручьи, где полно карпов с недоуменно раззявленными ртами: оценят их здесь как дизайнерский шедевр или как горячее блюдо?

Род занимает соседний со мной стул, Крис Бюнс устраивается рядышком с Момо. Мне не нравится его взгляд на девушку — алчный, настырный, липкий, — но Момо, кажется, не против внимания. Вовсю флиртует, испытывая новообретенную власть успеха. Я то и дело упоминаю «Сэлинджер Фаундейшн», чтобы лишний раз произнести «Джек».

Обожаю его имя. Радуюсь, когда слышу его или читаю — в прессе, на вывесках магазинов. Джек Николсон, «Джек и волшебные бобы», джекпот. Даже министр иностранных дел стал симпатичнее только потому, что называется Джеком.

— Кейт, что там у тебя за хренотень с голубями? — рявкает Род за лобстерами.

— Да так… Мой личный вклад в спасение окружающей среды.

— Вот хрень! — Шеф рвет пополам рогалик. — Через край хватила, Кейт.

И добавляет, что нас с Момо ждет еще одна совместная работа.

— Хорошо. Подключить бы еще кого‑нибудь.

Зашиваюсь.

— Где я тебе лишнюю голову возьму, Кэти? — ухмыляется Род. — Так что давайте, девочки, жмите на газ и палите чертовы покрышки!

14. Глазами матери

Мчусь с работы домой, с порога зову детей, а ответа нет. Зато из гостиной несется визг, и у меня слабеют колени — заболели, разбились, умирают! Залетаю в гостиную. Все трое, Пола, Бен и Эмили, в обнимку лежат на диване перед телевизором, смотрят «Сказку про игрушки» и заливаются как ненормальные.

— Что такого смешного?

Они даже не слышат. У Эмили от хохота катятся слезы. Я смотрю на эту троицу, такую счастливую, дружную… и вдруг понимаю очевидное. Ты за это платишь, Кейт. Ты в буквальном смысле платишь чужой женщине, чтобы она в обнимку с твоими детьми смотрела твой телевизор на твоем диване. Настроение портится. Я интересуюсь у Полы, нет ли у нее дел поважнее, и меня тошнит от собственного голоса — ханжеского, высокомерного, зловредного. Все трое таращат на меня глаза и снова начинают хихикать. Явно не в силах совладать с собой, они хихикают над дамочкой, которая свалилась как снег на голову и решила заткнуть им рот. Да разве веселье выключишь, как свет? Мне иногда кажется, что Пола слишком близка с детьми и что это не принесет им пользы. Но гораздо чаще я думаю по-другому, что в лепешку разобьюсь, лишь бы она не ушла. Пола рассказывала, что некоторые матери меняют нянь каждые полгода, чтобы дети не привязывались. Немыслимо, до чего может дойти родительский эгоизм.

Конечно, меня тревожит, что Пола не учит их говорить правильно, как это делала бы я, — точнее, учит их говорить неправильно. И телевизор разрешает смотреть чаще, чем мне хотелось бы. С другой стороны, во многом она лучше меня. Терпеливее, настойчивее. После выходных в обществе детей я готова с визгом удрать из дома, а Пола всегда ровна, никогда не повысит голос. Дети взяли от нее немало хорошего.

Как‑то раз я пришла в школу, и учительница, отведя меня в сторонку, завела разговор о будущем Эмили. Дескать, чтобы попасть в Пайпер‑Плейс, моей дочери требуется — как бы точнее выразиться? — верный стимул дома. Дети неработающих матерей регулярно ходят в музеи, поэтому больше знают. Если они и едят «алфавитные рожки», то слова складывают на латыни. В то время как при отсутствующих родителях существует тенденция в основном полагаться на те‑ле‑ви‑зо‑р. Мисс Экленд удалось растянуть жуткое слово на пять слогов.

— Ваша Эмили, — добавила она, — демонстрирует поразительное знание мультипликационных фильмов Уолта Диснея.

Говоря нормальным языком, няня наша недостаточно хороша.

— Вашей Эмили, — продолжала мисс Экленд, — предстоит показать разнообразный круг интересов. В противном случае она не сможет рассчитывать на место в хорошей средней школе. Конкуренция в школах Лондона, как вам наверняка известно, миссис Шетток, очень велика. Я бы порекомендовала музыку — только не скрипку, они уже не в моде, а, скажем, кларнет. Этот инструмент подчеркивает индивидуальность. И спортшкола тоже не помешала бы. Регби сейчас очень популярно среди девочек.

— Кларнет и регби в шесть лет?

Мне бы напрячься и стереть возмущение с лица.

— Видите ли, миссис Шетток, в семьях, где оба родителя работают, некоторые стороны образования часто упускаются. Вот вы, к примеру, учились музыке?

— Нет, но мой отец любил петь.

— Вон оно что. Вот стерва.

До того как попасть к нам, Пола работала в семье из Хэмпстеда, где мама Джулия запрещала детям смотреть телевизор.

— Сама, между прочим, на телевидении работала, всю эту муру лепила для Пятого канала, — со смехом рассказывала Пола. — А детям смотреть «вредно»!

По выходным же, пока Джулия с мужем валялись в постели, дети часами крутили видик. Адам, самый младший, сам сообщил об этом Поле, когда та пыталась оттянуть детей от телевизора.

Вспоминая эту историю, я краснею от стыда. Двойной стандарт и мне свойствен. Я запрещаю Поле давать детям сок вместо воды, но стоит Бену попросить соку у мамочки, как он его тут же получает, лишь бы утихомирился на минутку. Я хочу, чтобы няня любила моих детей как родных, а когда прихожу домой и вижу доказательство ее любви — они в момент становятся моими детьми, которых никто не смеет любить так, как я!

Разгрузив посудомоечную машину и оттирая вручную недомытые тарелки, я чувствую на себе взгляд Полы с противоположного угла кухни. Хотела бы я знать, о чем она думает, расчесывая волосы моей дочери? Когда-то она сказала, что ни за что не станет нанимать няню своим детям, потому что знает, как это бывает: при матери няня вся из себя заботливая, а только хозяйка за порог, как она уже на телефоне.

Эмили взвизгивает и хнычет, что расческа дерет волосы.

— Ну-ну, — приговаривает Пола. — Принцессы должны причесываться сто раз в день. Мамочка тебе то же самое скажет. — Она смотрит на меня в ожидании поддержки.

Нет. Я не хочу знать, о чем она думает. Боюсь, сгорю от стыда.

Или хочу?

Часть четвертая

1. Прогулка по супермаркету

День рождения Эмили для меня знаменует начало лета. Когда шесть лет назад начались схватки и я на такси поехала в роддом, открытые кафе были полны, толпы народа прогуливались по улицам, словно весь город решил отпраздновать появление моего ребенка на свет.

За день до торжества я отправляюсь с Беном на деловую прогулку по супермаркету. За покупками. Казалось бы, что может быть проще? Вообразить было нельзя, что невинное, повседневное действо выльется в сущий кошмар.

Первым делом я еще снаружи пытаюсь отцепить магазинную тележку, слившуюся в любовном экстазе с товаркой. Одной рукой дергаю, дергаю и дергаю чертову штуковину, а второй держу намылившегося в самоволку малыша. Вольер на колесах непомерной ширины, тележка по маневренности сродни острову Уайт. Пытаюсь усадить Бена на сиденье. Он категорически против. Предпочитает посадочное место прямо в корзине, где проще избавляться от любой неприглянувшейся покупки. От отчаяния сую ему «чупа‑чупс» в каждую руку, быстренько пристраиваю на положенное место и щелкаю замками. (Эх, Кейт, никудышная ты мать, без подкупа ни шагу.) Что ж, ладно. Осталась самая малость: пройтись по всем тридцати семи пунктам моего списка. Сегодня утром, после того как я запустила в Ричарда радиоприемником, он заметил, что вся эта суматоха с пикником «немножко действует мне на нервы».

— Может, ты передохнешь, а за покупками я сам схожу?

— Абсурд. Ты накупишь не того, что мне надо.

— Но я же по списку, — вопиюще резонно удивился Рич.

Любая женщина знает то, что ни одному мужчине никогда не понять, — даже если он будет четко следовать списку покупок, все равно притащит не то. Почему? Да потому что только женщина способна сделать верный выбор и купить самого пухленького цыпленка из самого куриного района Франции, самый аппетитный йогурт и тот самый, единственный сорт салата, о котором она мечтала всю жизнь и название которого узнала из рекламы на овощном прилавке. Мужчинам списки нужны для порядка, женщины их используют в качестве координат на пути к свободе. (Поймите меня правильно: я не ратую ни за то, ни за другое. Мы тоже не всегда объективны. Если женщина берет что‑нибудь никуда не годное сверх списка, покупка проходит под девизом эксперимента; мужчину в такой же ситуации обвиняют в швырянии денег на ветер.)

15.31

Занимаю очередь в кассу. Уверена, что упустила что‑то жизненно важное. ЧТО?

15.39

Здорово. Бен устроил большой сюрприз. Пока я гадаю, долго ли смогу игнорировать гримасы принюхивающихся покупателей, Бен сует липкую от «чупа‑чупса» руку в штанишки и выуживает пригоршню детской неожиданности. Зареветь бы от жалости к себе, да некогда. На вытянутых руках, как бомбу, несу Бена в детскую комнату.

16.01

Возвращаюсь в очередь. За те шестнадцать минут, что я двигаюсь к кассе, Бен поглощает по меньшей мере одну двенадцатую часть угощения для пикника. Пока он жует сосредоточенно, я пытаюсь нормализовать давление гороскопом из журнала с соседней стойки.

Юпитер переходит в девятый дом, что скажется на вас самым благоприятным образом. Настроение у вас приподнятое, ваши шансы растут. Вы пронизаны любовью к окружающим — даже к детям, чьи капризы в последнее время с трудом выносили. Наиболее позитивный результат нынешнего расположения планет — снятие агрессии. Постарайтесь сохранить чувство безмятежности и в будущем, когда пик эйфории пройдет.

— Прошу прощения. Мадам?

Поднимаю голову в полной уверенности, что настала наконец моя очередь выкладывать покупки на ленту. Как бы не так. Кассирша сообщает, что я выбрала проход, слишком узкий для своего транспорта.

— Извините, мадам, вам придется перейти к одной из специальных касс, оборудованных для широких тележек.

Извините? И это все, на что они способны?!

Я держусь целых пять секунд, после чего втыкаю кулак в пирамиду из хула-хупов. На металлический грохот рухнувших обручей прискакивает охранник. Бен и все дети в поле зрения хором ревут. Я пронизана любовью к окружающим.

16.39

Кассирша двигается с расторопностью подводника. Вдобавок она дружелюбна и разговорчива, что уж вовсе ни к чему.

— Вы знаете, что если купите еще одну упаковку, то третью получите в подарок?

— Что?

— Хотите бесплатную упаковку?

— Не хочу.

— Продукты на праздник?

Нет, я беру восемь десятков мини‑сарделек, двадцать четыре круассана с шоколадом и ящик леденцов исключительно для собственного употребления. У меня от неуемного аппетита крыша поехала.

— Да, для пикника. Дочери завтра шесть лет.

— Замечательно! Поздравляю. Хотите получить «Призовую карточку покупателя»?

— Нет, я…

— Столько всего набрали, дорогая. С карточкой сэкономите.

— У меня очень мало време…

— Может, скидку?

— Нет, благода…

— Какая куколка. Просто прелесть!

— Что?

— Девчурка ваша. Она прелесть!

— Он. Это мальчик.

— Ой, а кудряшки‑то совсем как у девочки. Скажи маме, чтоб подрезала, молодой человек.

Почему бы в супермаркетах не устроить специальные кассы для работающих матерей, с безмолвными и суперпрофессиональными роботами вместо кассирш? Можно поставить за кассу французов. Точно, французы сойдут.

21.43

Все под контролем. Дети уже в постелях. Подготовка детских подарков заняла час сорок пять минут. Дебра предупредила, что теперь, уходя, каждый ребенок получает пакет сластей с подарком внутри, чтоб никому не обидно было. Дети должны поверить в справедливость жизни. С какой стати, спрашивается? В жизни нет справедливости. Жизнь — это много слоев оберточной бумаги со сломанной игрушкой‑пищалкой внутри.

Ричард перед телевизором методично заполняет пакеты. (Теоретически я против неуемных размеров подношений, которые гости рассчитывают унести домой. Практически же просто-напросто трушу ограничиться шариком и куском торта. Мамафия скинется на киллера для меня.)

Заранее заказанный торт с розовой глазурью заменить на торт с желтой глазурью мне не смогли: слишком поздно я заметила, что любимый розовый у Эмили сменился любимым желтым. Когда я делала заказ, в фаворе еще был розовый, но в ту ночь, которую я провела в Германии, взошла звезда желтого. Не страшно. Я купила кондитерский шприц, чтобы лично украсить торт не слишком умелой, зато любящей материнской рукой. Домашний штрих — это так мило. Черт! А где глазурь?!

23.12

Нужная коробка обнаруживается в глубине посудной полки, в луже соевого соуса из треснувшей бутылки. Давным-давно просроченный полуфабрикат глазури не сыплется, а вываливается из коробки одним слипшимся куском, вызывая в памяти «настоящие лунные камни», которые мой папуля варганил тридцать лет назад. На пятидесятифунтовую порцию кокаина тоже здорово смахивает. Хорошо, что только смахивает, иначе я в одиночку умяла бы весь кусок и растянулась посреди кухни в ожидании быстрой и приятной кончины.

Ладно, для украшения сойдет. За восемь минут мне удается раздолбить сахарный булыжник в пыль. Осторожно добавляю воду, затем полкапельки желтого пищевого красителя. Выходит нечто бледно‑лимонное. Скромненькое, вроде платьица мамаши лучшего ученика в день раздачи табелей начальной школы. День рождения требует чего‑то поярче. Сочной желтизны. Желтизны яичного желтка. Желтизны Ван Гога. Набравшись храбрости, добавляю две капли и получаю цвет перестоявшего анализа мочи. Еще одну каплю… и размешать, размешать как следует.

Пока я в ужасе разглядываю содержимое кастрюльки, на кухню заходит Ричард с рассказом о только что увиденном документальном фильме про детей.

— Слушай, Кейт, а ты знаешь, что младенцы начинают осознавать свой пол уже с трехмесячного возраста? Теперь понятно, почему Бен часами просиживает на горшке и «читает» газеты. С папы пример… Господи, что это?!

Мое произведение приобрело цвет, который из деликатности можно было бы назвать «желтым сафари». Лично мне он до боли напоминает самый неприглядный подгузник Бена.

Ричард хохочет. Заливается безобразно, непростительно радостным смехом счастливчика, в этот раз избежавшего позора, потому что опозорился кто‑то другой.

— Не переживай, родная, — говорит он. — Безвыходных ситуаций не бывает. Если глазурь вышла цвета коровьих лепешек, обратимся к деревенским мотивам. Корову нарисовать сможешь?

Воскресенье, 19.19

День рождения, я бы сказала, удался, если забыть о том, что Джошуа Мэйхью вырвало в тот момент, когда я внесла торт и запела «С днем рожденья, Эмили, с днем рожденья!».

— Мам! — захныкала моя дочь. — Не хочу коричневый торт!

— Он не коричневый, дорогая. Он желтый, видишь?

— А я и желтый не хочу. Хочу розовый!

Отправив восемнадцать гостей по домам, я занялась сбором мусора. Скомканные пачки из‑под сока, картонные тарелки, тридцать шесть нетронутых сэндвичей с яйцом (ни один уважающий себя ребенок в отсутствие мамочки не позарится на полезную еду).

Сегодня утром я послала Джеку Эбелхаммеру письмо с предложением перепоручить его фонд коллеге. Учитывая обстоятельства, считаю такое решение наиболее целесообразным. Проще говоря — нет моих сил больше, Джек! Легкая влюбленность в клиента — еще куда ни шло, но когда фондовый менеджер буквально сходит по клиенту с ума, она забывает о деле. Я постаралась выдержать письмо в дружеском, но твердом тоне и следующие несколько часов грелась в лучах своего ответственного, благоразумного поступка. К вечеру свет заметно попритух. Либо лампочка перегорела, либо я споткнулась о провод и вырвала вилку из розетки. Я уже пять раз проверила «входящие». Ответа нет. Утихомирься, Кейт. В твоем‑то возрасте вести себя как влюбленная школьница. Несолидно.

Приступ самопожертвования отбил аппетит: за день я проглотила два круассана, пригоршню хлопьев и полбутылки джина с лимонадом. Лимонад куплен все в том же супермаркете, но переделан в домашний, то есть перелит в пузатый розовый кувшин.

Вечер сегодня жаркий, душный, жаждущий дождя. От вентилятора, который я вытащила из-под лестницы, толку ноль, только зной гонит. Около четырех, к концу «водной части» праздника, вдалеке как будто громыхнуло, но небеса хватило лишь на обещание грозы. Боже, какая жара. И вонь.

Я оттираю в саду коврик, на который вырвало Джошуа. Заметив, что малыш побледнел во время игры, я вывела его из гостиной, но не успела открыть входную дверь, как все угощение оказалось на коврике в прихожей. Мать Джошуа, едва зайдя в дом, завопила: «Что случилось с моим бедным мальчиком?»

Слава богу, я вовремя проглотила очевидный ответ: «Случилось то, что бедный мальчик изуродовал узбекский ковер ценой в пятьсот фунтов». Если бы мой ребенок такое натворил, я бы вмиг рухнула на колени, умоляя принять чек. Имоджин Мэйхью подобное в голову не пришло. Ярая поборница здорового образа жизни — подозреваю, что вся ее диета состоит из ромашкового настоя, — эта дама немедленно пожелала узнать, «не превысил ли Джошуа положенную норму сладкого».

С улыбкой любезной хозяйки я заметила, что детский праздник без сладкого — не праздник. Ответный взгляд (без улыбки) мамаши обещал скорый судебный иск за перебор с кексами. Но это еще не все. Стоило Имоджин удалиться, как на меня насела Анжела Брант.

— Уже устроила Эмили в школу? — спросила она, на корточках оттирая клубничный джем с вельветового пиджачка Дейвины.

— Д‑нет.

— А Дейвине уже обещано место в Холбрук‑Хаус, но в четверг мы пойдем на второе интервью в Пайпер‑Плейс. Там и будем учиться, потому что эта школа открывает такие широкие возможности, не так ли?

— Угу, не так ли.

По возможности отчистив ковер, я мою руки и иду в гостиную, где на диване в позе смертельно уставшего человека, с воскресной газетой на лице, развалился Ричард. Каждый его выдох колышет грудь Мадонны — ее фото помещено на первой странице под статьей, озаглавленной «Девственница? Нет, счастливая мать». Звякнуть, что ли, Мадонне, спросить по-свойски совета, как спасти провонявший рвотой ковер? Хотя откуда ей знать. Небось у нее на детских праздниках последствия слабых желудков убирает специальный ковбой. До чего же я ненавижу этих упакованных звезд, которые выставляют себя идеальными мамашами, а сами в окружении полчища слуг палец о палец не ударят.

— Рич!

— М‑м‑м‑м? — Газета съезжает с носа.

— Надо устроить Эмили в Пайпер‑Плейс.

— Почему?

— Потому что эта школа открывает широкие возможности.

— А‑а‑а. Опять общалась с Анжелой Брант.

— Н‑да.

— Кэти, она же давит своего ребенка. Вот увидишь, ее дочь сбежит из дома и станет наркоманкой.

— Дейвина играет на гобое!

— Значит, она станет наркоманкой с гобоем. А твоя дочь знает наизусть всю «Мэри Поппинс», так что оставь ее в покое.

Большую часть праздника на воде Ричард протрепался с Матильдой, матерью Лорана, одноклассника Эм. Я развлекалась на мелководье с десятью визжащими шестилетками — катала их на зеленой надувной змее. По пути из бассейна домой мой муж заметил:

— Не зря француженок называют шикарными женщинами. Они умеют держать себя в форме, верно?

Яблочко от яблоньки… Вещает точно как Барбара.

— Матильда, между прочим, не работает! — возмущаюсь я.

— А это тут при чем?

— После тридцати уход за женским телом — полноценная работа. А у меня, если ты еще не забыл, одна уже есть.

Ричард на миг роняет голову на руль.

— Господи, Кейт… Я же не в укор тебе! Ты умудряешься во всем видеть критику.

Кухня убрана, сахарную пудру в коридоре я собрала тряпкой, ползая на четвереньках (дети проснутся, если включить пылесос). На пять минут присаживаюсь перед телевизором. Час спустя меня будит телефонный звонок свекрови.

— Это, конечно, не мое дело, Катарина, но должна сказать, что Ричард сегодня был крайне раздражен. Надеюсь, ты не сочтешь бестактностью с моей стороны, если я напомню, что мужчины очень остро реагируют на невнимание в… определенной сфере.

— Я знаю, Барбара, но сегодня у Эмили день рождения, и я…

— Я, собственно, по другому поводу. У нас с Доналдом билеты на субботнее представление в Королевской академии.

Пауза. Полагаю, от меня ждут ответа.

— Это замечательно! И где вы решили остановиться?

— Только никаких особых хлопот, Катарина. Ты нас знаешь, нам с Доналдом много не нужно — горячая вода, чистая постель, и мы будем чувствовать себя как дома.

21.40

Эмили все еще не спит, праздник и из нее выжал все силы. Покрывало и рубашка на полу, влажное тельце матово поблескивает в полумраке комнаты. За прошедший год — боже, неужели целый год прошел с ее пятилетия? — младенческий животик пропал, а талия и попка начали обретать формы будущей женщины. Я так люблю ее, так хочу защитить. Глядя на свою дочь, я мысленно клянусь стать хорошей мамой.

— Мам?

— Что, Эм?

— Через год мне будет семь, потом восемь, девять, десять, одиннадцать, двенадцать, четырнадцать, двадцать!

— Верно, дорогая, только не расти очень быстро.

— А я хочу быстро! — Она привычно надувает губы. — Взрослых пускают в Морантику.

— В Морантику? Это что такое?

Моя умудренная жизнью шестилетняя дочь закатывает глаза от безнадежной маминой глупости.

— Ну‑у Морантика же! Страна такая, куда только взрослых пускают.

— Ах, страна! Страна Романтика? Эмили кивает, довольная:

— Да, Морантика!

— А откуда ты знаешь об этой Морантике?

— Ханна рассказала. Там надо дружить с мальчишками. Только они балуются.

Сколько их еще будет у нас, таких бесед, когда она подрастет… О многом она мне расскажет, кое-что утаит, потому что даже от мамы должны быть секреты.

— Морантика — удивительная страна, — говорю я, наклоняясь, чтобы поцеловать дочь на ночь.

— Я возьму тебя с собой, мамочка! — утешает меня Эмили, должно быть уловив грусть на моем лице. И берет мою руку в свою маленькую ладошку. — Это не очень далеко.

— Нет, дорогая. Для Морантики мамочка уже стара. — И я гашу свет.

От кого: Джек Эбелхаммер
Кому: Кейт Редди
Дорогая Катарина,
Я прекрасно понимаю твое нежелание встречаться со мной в этой жизни и ценю предложение передать мой бизнес на попечение Брайана Дальше‑не‑помню‑как. Только не хочу я без тебя, Кейт, вот в чем загвоздка. Ничего без тебя не хочу.
Есть, однако, и хорошие новости. В параллельном мире открылся роскошный ресторан. Никакой телятины, угловой столик к нашим услугам. Сверься с графиком — когда заказать?
С любовью,
Джек.

 

От кого: Кейт Редди
Кому: Джек Эбелхаммер
Двенадцатого числа никакого месяца мне подходит. Можно я сяду у окна?
ц.ц.ц.
Кейт.

Могу поклясться, что слышу зов Джека в темной, душной ночи. В молодости я запросто бросала мужчин; просто оставляла их, как сваленную на полу груду одежды. Мне казалось, так лучше для всех. Образно говоря, я всегда сидела на чемоданах. Мой психотерапевт, если бы он у меня был, наверняка нашел бы причину в постоянных изменах отца. Кроме того, идущий из детства комплекс неполноценности подсказывал не завязывать серьезных отношений с человеком, у которого хватило дури влюбиться в меня. Только Ричарду удалось показать мне, что любовь — это не рулетка, способная разорить твою душу, а капитал, от которого со временем можно ждать все большей отдачи.

Раньше, когда у меня не было Ричарда и детей, расставания давались легко. Теперь расставание разбило бы мне сердце. Для детей мы с Ричардом одно, «папа‑мама» как единое любящее и любимое существо. Разрубить это существо пополам, заставить любить каждую половинку отдельно? Не могу я так поступить со своими детьми. Не имею права.

Если бы я решила быть с Джеком, мне пришлось бы бросить родину, по сути отправиться в ссылку. Пойти на такое можно только от отчаяния, только если оставаться еще страшнее, чем бежать. А я пока не отчаялась.

НЕ ЗАБЫТЬ!!!

Свой долг детям. Свой долг самой себе. Попытаться их согласовать. Необходим протокол совещания (Лоррейн больна. Лоррейн всегда больна, когда запарка). Автозагар: француженки все загорелые. Покаянные письма клиентам по результатам майской катастрофы (минус девять процентов в сравнении с общерыночными шестью). Май уничтожил достижения предыдущих четырех месяцев. Пообещать клиентам, что падение временное и я исправлю ситуацию. Найти способ исправить ситуацию. Убрать надувной замок, высказать Роду все, что я думаю о его обращении с Момо (дискриминация по всем возможным признакам). Дорожка на лестницу??? Записаться на антистрессовый массаж, сделать протеиновую маску, рекомендованную в «Вог». Годовщина свадьбы. Когда у нас годовщина свадьбы?

2. Лапки топают по дому

23.11

Неминуемый визит свекрови со свекром приближается — страшный, как рев дикого зверя в лесу.

— Никаких хлопот, дорогая, — говорит Ричард. — А ты уже обдумала воскресный обед?

— Никаких хлопот, Катарина, — говорит Барбара, названивая каждые два часа.

Угу, никаких хлопот. Чтобы она заглянула в холодильник, подергала жемчужные бусы, будто ей дурно, потащила Доналда к машине и разорила соседний супермаркет. «Всегда нужно иметь запас, Катарина».

В этот раз я не оплошаю, у меня все под контролем. В гостевой комнате чистая постель, в ванной новые полотенца, на покупку которых я ухлопала вчерашний обеденный перерыв. Даже о цветах позаботилась — ландыши в вазочке поставила на тумбочку у кровати, в качестве изящного завершающего штриха, столь ценимого мамафиози Шерил. Осталось только вытащить все подарки Барбары и Доналда и разложить‑развесить на самые видные места:

1. Акварель с изображением заката над Конистоном руки «выдающейся местной художницы Памелы Андерсон» (увы, той не родня).

2. Набор подставок для яиц (4 шт.) вурстерского фарфора.

3. Электроскороварка.

4. Детективы Дика Фрэнсиса в твердой обложке.

5. Декоративное блюдо для торта.

6. Не помню. Но точно знаю, что было. Наспех протираю стол на кухне, заглядываю в портфель Эмили — все ли готово на утро. Между страницами книжки «Щенок по имени Лили» обнаруживается записка от учительницы. Не могли бы родители внести свой вклад в «Праздник народов мира», приготовив «типичное национальное блюдо семьи».

Нет. Родители не могли бы. Родители по горло заняты зарабатыванием на жизнь и были бы крайне признательны школе, если бы она исполняла те обязанности, за которые родители исправно платят. Дочитываю записку до конца. Праздник состоится завтра. ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ! Рядом воодушевленная приписка Эм: «Моя мама сгатовит лучче мамы Софи». Дьявольщина.

Лихорадочно обшариваю шкафчики. Что считается английским национальным блюдом? Ростбиф? Пудинг с изюмом, который наш народ, известный своим брызжущим юмором, обозвал «крапчатый член»? Выуживаю баночку английской горчицы — не годится: крышку обрамляет обод засохшей грязи, наводя на мысль о губах Мика Джаггера. Рыба с жареной картошкой? Блюдо определенно английское, но рыбы нет, а картошку фри я в жизни не жарила. Можно было бы заскочить в «Макдоналдс», но как представлю лица школьных мамафиози во главе с Александрой Лоу… На полке с крупами, в самой глубине, откуда-то взялись две банки клубничного варенья «Bonne Maman» — великолепный пример туземного кулинарного искусства. Если плюнуть на то, что пример этот приехал из Франции. Эврика! Включаю чайник и по очереди держу банки над паром, пока этикетки не отклеиваются. В ящике для пакетов и прочих мелочей, помнится, были новые этикетки. Есть! Выписываю пузатыми, «деревенскими» буквами: «Клубничное варенье мамы Шетток». Окрыленная, пририсовываю внизу спелые, сочные клубнички, похожие на погибающую в огне поджелудочную железу. Бог с ними. Клею этикетки на банки. Et voila ! Je suis une bonne maman ! [7]

— Кейт, что ты делаешь? Время за полночь. Рич появляется на кухне в трусах, футболке и с плюшевой собачонкой на руках. Ненавижу Ферби, эту жуткую помесь шиншиллы и Бетт Дэвис из «Что случилось с крошкой Джейн?». И муж, и дворняжка глазеют на меня с подозрительным прищуром.

— Я делаю варенье. Точнее, я переделываю французское варенье в домашнее английское. У Эмили в школе этническое пиршество, нужно принести что‑нибудь английское.

— А купить утром нельзя было?

— Нельзя, Рич, никак нельзя.

Он не вздыхает, он почти стонет:

— Боже мой! Когда это закончится? Ты вкалываешь целыми днями, Кейт, поэтому не можешь… не можешь угнаться за неработающими матерями. В школе обязаны с этим смириться.

Зато я не желаю с этим мириться1 . Меня опередило глухое ворчание Ферби, Рич исчез в коридоре, и я осталась при своем ответе.

00.39

Вымоталась до бессонницы. Засунув Ферби в мешок для мусора и злорадно затянув узел на шее, я включаю ноутбук и какое‑то время просто смотрю на светлый квадрат экрана. Потом открываю файл «Сэлинджер». Как всегда, один только вид цифр успокаивает. Цифры мне послушны, цифрам я не могу лгать. Это дома я изворачиваюсь и вру на каждом шагу. Нет, мне не стыдно: выбора‑то нет. Вот когда начнут выпускать варенье «Maman по выходным» и «Командировочная maman», когда появится хлеб «Папина гордость», возможно, тогда все никудышные, измученные матери и рискнут принародно покаяться в подделке кексов или варенья.

Пятница, 07.10

Ричард повысил голос. Впервые в нашей совместной жизни. До сих пор он только просил меня не кричать. Но вот свершилось: сегодня утром, за завтраком, Ричард так гаркнул в ответ на безобидную болтовню Эмили, что и меня переплюнул.

— Мам, а у меня будет ма‑аленькая сестричка?

— Нет, дорогая.

— А я хочу! Пап, у меня будет сестричка?

— НЕТ, НЕ БУДЕТ!

— Почему?

— ПОТОМУ! Чтобы получилась сестричка, папе с мамой надо иногда оставаться вдвоем в одной комнате. — Звук телевизора выключен, но Ричард приклеился взглядом к пухлой улыбочке Хлои‑Зои.

— Ричард, прекрати.

— А твои папа с мамой никогда не бывают вдвоем, Эмили. Мамочка наша снова улетает в Нью‑Йорк, так что сестрички тебе не видать. Может быть, нам просто вызвать дядьку для мамочки? А что? Когда в доме что‑то ломается, мамочка что папе говорит? «Вызови дядьку».

— Ричард, я попросила прекратить.

— Но ты же всегда твердишь, что детям нельзя врать.

— Ма‑ам! У Дейзи есть маленькая сестричка.

— А у тебя есть братик.

— Ага! Он же МАЛЬЧИК!

08.52

Редкий случай: я отвожу Эмили в школу. (Позвонила в офис и наврала, что нужно к врачу — слабое здоровье как предлог все же лучше, чем школьный праздник дочери.) Эм в полном восторге; хвастает мной перед друзьями, как чистокровным скакуном: похлопывает по заду, отмечает достоинства:

— Мамочка у меня такая красивая, высокая, правда?

Я очень рассчитывала, что мой туземный вклад в «Праздник народов мира» пройдет незамеченным, но стол с подношениями красуется в самом центре школьного вестибюля. Кто‑то, вижу, умудрился притащить целого тушеного козленка. Мама Кирсти приготовила телячий рубец в желудке, с потрохами и приправой. С ума сойти. Я спешно сую свои позорные банки за зубчатые стены домашнего хлеба.

— Привет, Кейт! Все еще работаешь целый день? Или решилась на неполную занятость? — гудит Александра Лоу, выставляя бисквит со взбитыми сливками размером с Альберт‑Холл.

— Нет. В нашей фирме неполный рабочий день вообще не практикуется. Мои боссы уверены, что даже полную занятость вполне можно пополнить.

Мамаши смеются. Все, кроме Клэр Далтон, старшего партнера компании фирмы «Шеридан и Фаркьюар», — она пытается найти на школьном алтаре укромное местечко для плошки мятного желе, причем старается не наклонять посудину, чтобы не обнаружить тот печальный факт, что желе не застыло.

12.46

Кэнди оставляет ребенка. Говорить на эту тему она отказывается, но животик достаточно красноречив. Гардероб моей подруги, весь мини и в утяжку, трещит по швам, и потому сегодня я привезла ей сумку своих «беременных» нарядов: одну‑две симпатичные вещицы для работы и парочку мешков для последних недель. За ланчем в «Пицца Навона» передаю Кэнди сумку. Молча. Приподняв за воротник дымчатое платье‑рубашку, она в изумлении таращит глаза.

— Мешок из-под картошки, подпоясанный веревкой. Класс! Всю жизнь о таком мечтала.

— Я подумала, может пригодиться.

— С чего вдруг?

— Ну… ты же беременна.

— Ой, держите меня! А это еще что такое? — Кэнди вытаскивает белую балахонистую ночнушку на кокетке и, к превеликому удовольствию молодняка за соседним столом, машет ею как флагом. — Сдаюсь, сдаюсь!

— Очень удобная кокетка для кормежки, посмотри.

— Какого черта я стану кормиться в такой дря… тьфу! Ты о том, что кто‑то будет кормиться мной. Отврати‑ительно!

— Между прочим, это традиция. Сложилась сто пятьдесят тысяч лет назад. Слыхала?

— Нью‑Джерси эта твоя традиция обошла стороной. Кейт?

— Что?

— Дети растут себе и растут. Не так уж с ними и трудно, правда?

Я заглядываю Кэнди в глаза. Она не шутит.

— Правда. Совсем не трудно.

Разве что первые восемнадцать лет, надо бы добавить, но, жалея подругу, я придерживаю язык. Она еще не готова.

15.19

Караул! Ру потерялся. Пола по телефону объясняет, что Ру точно был в коляске, когда она возила Бена в музыкальную группу «Звездочки». Домой кенгуренок тоже вернулся, она уверена. Но когда Ру понадобился для тихого часа, Пола нигде не смогла его найти. Бен изошел криком. Плакал без остановки, пока Пола прочесывала дом. Везде обыскала. Ру будто под землю провалился. А Бен до сих пор не успокоился; мне в трубку слышно, как он икает от рыданий.

Что ее дернуло потащить игрушку из дома? Знает ведь, что Бен без чертова кенгуренка жить не может. Я выпаливаю все это вслух и впервые не слышу колкости в ответ. Голос у няни виноватый и грустный:

— Как вы думаете, Кейт, можно другого найти?

— Рынок подержанных игрушечных кенгурят, к сожалению, пока не изучен.

15.29

Звоню в «Вулвортс», откуда родом любимец Бена. Младший менеджер приносит свои извинения: кенгуру закончились. Желаю ли я поговорить с управляющим? Будьте так любезны.

Управляющий сообщает еще более печальную новость: кенгуру сняты с производства.

— Покупательский спрос сместился с мягких игрушек на более современные пластиковые. Сейчас очень популярен мистер Картофельная Голова. Не желаете?

Вот спасибо. Мне с дюжиной таких работать приходится.

15.51

Нахожу номер «Хэрродз»[8]. Уж там-то точно Ру есть. В «Хэрродз» есть все, верно? Девушка из отдела игрушек обнадеживает и просит подождать, пока она сходит проверить. Вернувшись, описывает мне игрушку. Не то! Совершенно не то.

— Нет, с детенышем не подходит. Да, срочно. Конечно, из Австралии. Сантиметров двадцать. Нужен к вечеру.

— Зачем же ждать так долго, Кейт? Я весь твой.

Вскинув голову, встречаю плотоядный взгляд Рода Тэска.

— Ох, прости, Род. Я кенгуру ищу.

— Неужели. Я уж думал, ты никогда не решишься.

Через два стола от меня мерзко ухмыляется Гай. Как только шеф уходит, я приказываю гаденышу немедленно начинать поиск плюшевых сумчатых в Интернете.

21.43

Два часа сорок три минуты. Ровно столько времени мне понадобилось, чтобы усыпить Бена. Заменители Ру, которых я терпеливо предлагаю — ягненок, медвежонок, сиреневый динозавр, телепузики в порядке очереди, — все как один яростно отвергнуты.

— Ру! — воет ребенок. — Ру…

Мерный гул моей электрической зубной щетки убаюкивает, и Бен наконец затихает, вцепившись лапками в мою блузку, как новорожденная обезьянка. Господи, прошу тебя, помоги найти нового Ру.

Пока Барбара с Доналдом гостили у нас, все шло очень хорошо. Мне стоило бы догадаться, что все шло слишком хорошо. Свекровь выдала комплимент моей кухне. Похвала в манере Барбары Шетток, но все же.

— Уверена, здесь будет очень мило, когда ты доведешь ее до ума.

Свекрови не удалось стереть с моего лица улыбку любезной хозяйки даже за чаем с детьми, когда она сказала, обращаясь к мужу:

— Как забавно. Если Эмили улыбается, она похожа на Ричарда. А если хмурится, то на Кейт!

Ужин я запланировала итальянский. Вымыла и высушила гору зелени, с медицинской тщательностью почистила красный перец. На плите тушилась баранья нога, в духовке послушно подрумянивалась картошка с розмарином из моего собственного садика. Я даже душ втиснула в свой график и переоделась к ужину в свежую блузку и вельветовую юбку с жутким фартуком сверху — рождественским подарком свекрови.

Вот он, тот редкий миг, думала я, обозревая всю эту идиллию, когда реальная жизнь максимально приближается к снимкам в глянцевых журналах. Богиня домашнего очага в своей элегантной и уютной обители ублажает восхищенную родню. В тот момент, когда Барбара попросила у меня рецепт овощного рагу… я и увидела это. Скользящий по дубовому полу плюшевый хвост жирной крысы.

Книги по этикету странным образом умалчивают правила поведения за столом при виде крысы. Следует ли вам:

А. Игриво рассмеяться и выдать крысу за дрессированного домашнего любимца?

Б. Не менее игриво воскликнуть: «Ага, вот и коронное блюдо подали! В кулинарных ток‑шоу только и твердят о моде на грызунов. Приготовлено превосходно, вьетнамцы знают в этом толк, вы согласны?»

В. Увести гостей наверх и по возможности упоить, завернув ручку громкости проигрывателя до максимума, чтобы заглушить шум на кухне, где муж, вооруженный детским зонтиком, гоняет мерзкую тварь?

Мы с Ричардом выбрали вариант В.

Сначала крыса оккупировала манеж, по-видимому пытаясь сойти за мягкую игрушку, а когда этот номер не прошел, начала наматывать круги по кухне. Барбара заявила, что давно чувствовала на ногах что‑то живое; ей срочно надо принять аспирин и прилечь. На мой сладкий шедевр, персики в малиновом сиропе с ликером «Амаретто», никто и не взглянул. Кстати, о сладком. Меня осенила страшная догадка о происхождении изюмных куч…

— Только без паники, — говорит Ричард, когда его усилиями крыса оказывается в саду. — Общеизвестно, что они боятся нас больше, чем мы их.

Верится с трудом. Всякий раз, открывая дверцу кухонного шкафчика, я борюсь с животным, можно сказать, крысиным страхом встретиться глаза в глаза с глазами. А в моих кошмарах этой ночью мелькают усы, хвосты и когти.

Понедельник, 09.38

Я уволена собственной приходящей прислугой. Держу пари, позор Кейт Редди войдет в анналы истории домашнего хозяйства. Спустившись утром на кухню, я обнаруживаю вражескую коалицию в лице сплотившихся против меня Барбары и Хуаниты. Свекровь звучным прицокиванием аккомпанирует Хуаните, которая исполняет танец крысы, тыча пальцем в завалы старых газет и игрушек, где, по-видимому, та искала убежища.

— Удивляться не приходится, — кивает Барбара. В испанском она не сильна, но с Хуанитой запросто нашла общий язык, международный язык женского презрения.

— Крысолов уже едет, — сообщаю я громко, чтобы прекратить наконец интернациональное обсуждение моей вопиющей нечистоплотности.

Хуанита разражается пулеметной очередью воплей.

— Остатки еды всегда привлекают грызунов, — сообщает Барбара.

— Я никогда не оставляю еду…

Пустой звук. Барбара уже в коридоре, на пути к выходу. Доналд виновато машет мне от двери.

После их отъезда Хуанита доводит до моего сведения, что ей очень жаль, но больше она терпеть не может, — все это исключительно с помощью всплесков рук, гримас и стонов. Наконец‑то мне выпал шанс излить душу. Заявить, что нанятая для уборки прислуга в течение двух лет разводила в доме грязь по причине своих многочисленных хворей, к которым я, между прочим, относилась с беспримерным пониманием, потому что… почему? Наверное, потому, что в детстве о прислуге не слыхивала и до сих пор мучаюсь стыдом за то, что не в состоянии собственными силами содержать дом в чистоте. («Кейт лихо управляется с цифрами, — сказала однажды чистюля Шерил, — но вы бы видели ее одежду с изнанки!»)

По‑вашему, я воспользовалась шансом выложить все это Хуаните? Не совсем. Я выложила всю наличность из кошелька, пообещала прислать чек и порекомендовать Хуаниту своим друзьям из Хайгейта, которые как раз подыскивают прислугу.

НЕ ЗАБЫТЬ!!!

Крысолов! Новая прислуга! СРОЧНО найти замену Ру. Сообщить клиентам о новых правилах управления фондами по доверенности. Составить квартальный опросный лист. Самой написать протокол совещания (Лоррейн все еще больна). Надежда выиграть вторую презентацию с Момо вылетела в трубу — в июне никаких доходов. Сравнить наш провал с ситуацией конкурентов — вдруг у них дела еще хуже? Конференц‑связь с японским отделением. Купить Эмили босоножки, пока не обвинили в жестоком обращении с детьми. Ватные шарики, панадол. Отменить сеанс массажа.

3. Нянькин кризис

06.27

Даже в такую рань недвижный воздух обещает пекло. Пока я была в Штатах, мой бедный садик совсем забросили; теперь здесь хозяйничают улитки и анютины глазки в глиняных горшках засохли. Стоит прикоснуться — и они обращаются в пыль. Я посадила этот сорт из-за названия: «Радость сердца». Когда-нибудь у меня найдется время, чтобы превратить садик в райский уголок. Я посажу лобелию и камелию, лавровишню и дурманящий жасмин, а клумбы резного камня будут утопать в «Радости сердца».

Слышу визг из верхнего окна. Дети тоже плохо спят этими жаркими ночами. Бен заплакал в пять, вырвав меня из очередного кошмара. В жару и кошмары особые: лихорадочно‑липкие, они тянут тебя на дно омута видений и грез, которые ты предпочла бы позабыть.

Мой бедный малыш, влажный от пота, выскальзывал из моих рук, как детеныш морского котика. Я отнесла его в ванную, обтерла прохладной губкой и переодела. Чашка с водой привела его в ярость.

— Ля‑ба! — стонал он. — Ляба!

Сколько раз я говорила Поле, чтобы не давала Бену сок? Ни яблочный, ни какой другой? Попробуй теперь заставить ребенка выпить воды. Мысленно сочиняю гневную речь, но Пола, помнится, намекала на «женские проблемы», так что запросто может сказаться больной, а в летние каникулы няню пойди поищи. Черт. Черт.

07.43

По тону Полы понимаю, что она не появится. Превосходно. Я сегодня веду совещание по размещению наличных средств, потому что Робин Купер‑Кларк в отпуске с детьми, ни школа, ни ясли не работают, Бена с Эмили девать некуда, няня заболела. Хотелось бы лучше, да некуда.

Лето, всеобщее время отдыха и развлечений, для работающих матерей худшая часть года. Каждый беспечный теплый день — как укор твоему образу жизни. Природа манит, прохладные пруды зовут сбросить туфли и пошлепать босиком по воде, ванильные рожки мороженого просятся в рот.

Пола издает долгий, многозвучный вздох. Она уже давно неважно себя чувствовала, и крысиный кошмар нервы потрепал, но ей не хотелось беспокоить «занятую Кейт». Классическая тактика нянь — нанести превентивный удар, чтобы лишить хозяйку шанса выстрелить. Я еще сочувственно мурлычу и цокаю, а сама уже мысленно прочесываю записную книжку в поисках подмены только на один день. (Ричард сегодня в Сандерленде, представляет заказчикам проект производственной юрты.)

Первая, кто приходит на ум, — Анжела Брант, моя соседка, глава местной мамафии. Бросаюсь к телефону, но застываю с трубкой в руке, когда перед глазами встает фасад «форда» с горящими фарами… прошу прощения, лицо Анжелы, которая вне себя от счастья, что «птица высокого полета» рухнула с небес, чтобы на коленях умолять об одолжении. Нет уж, такой радости я ей не доставлю. Звоню Элис, подруге‑телевизионщице. Не может ли ее няня Джой взять сегодня и Бена с Эмили в придачу? Совещание, понимаешь… и вообще, отпрашиваться в «ЭМФ» — считай, преступление…

Элис обрывает мой лепет воплем солидарности: плавали, знаем! И говорит, что проблем нет, если только я разрешу Джой взять моих детей в бассейн вместе с ее мальчишками. Да что бассейн. Я б их и в Мекку отправила, лишь бы вовремя попасть на работу и успеть подготовиться к совещанию.

07.32

Набираю номер «Пегаса». Отвечает Уинстон. Что за черт? Там еще кто‑нибудь работает? Сомнительная какая‑то фирма.

Уинстон обещает появиться через пятнадцать минут. Требую, чтобы уложился в четыре.

— Посмотрим, — говорит он бесстрастно. Меня вдруг охватывает нестерпимое желание забраться на колени к какому‑нибудь добродушному великану, свернуться клубочком и посидеть так… ой, ну я не знаю… лет двадцать пять, пожалуй, будет в самый раз.

— Мам!

— Что еще, Эм?

— На небесах хорошо, правда?

— Очень хорошо.

— А «Макдоналдс» там есть?

— Где?

— На небесах.

— Нет, конечно. Погоди, Эм, мне нужно сложить крылышки Бена.

— Чтоб он полетел на небо?

— Что? Нет. Чтоб он не утонул. Надувные крылышки. Вы с Беном сегодня пойдете в бассейн. Помнишь Нэта и Джейкоба?

— А почему на небесах нет «Макдоналдса», мам?

— Потому. Понятия не имею. Наверное, мертвым просто не надо кушать.

— А почему мертвым не надо кушать?

— Нельзя, Бен! Не‑ет! Бен, сейчас же СЯДЬ! Мама нальет тебе соку через… Боже, МОЕ ПЛАТЬЕ.

— Мам, а можно через год у меня будет день рождения на небесах?

— Эмили, очень тебя прошу, ПОМОЛЧИ!

07.44

К дому прибывает Пегас в новом экипаже. Новом для меня, по крайней мере. «Ниссан‑примера» прячется в облаке выхлопных газов; зато когда открываешь дверь, она не осыпается ржавой пылью. Загружаю детей на заднее сиденье, сажусь сама, подтягиваю Бена к себе на колени, а свободной рукой набираю на мобильнике номер агентства «Нянюшка». Периферийная девушка с голосом, созданным, чтобы преодолевать бескрайние охотничьи угодья, рада мне помочь в любое другое время. Сейчас с прислугой напряженка.

— Каникулы, знаете ли.

Еще как знаю.

В агентстве нет свободных нянь, кроме одной, новенькой. Хорватка. Восемнадцать лет. С английским туговато, но девочка сообразительная. Очень любит детей.

Что ж, лиха беда начало. Пытаюсь вспомнить, на чьей стороне в балканской резне выступала Хорватия. Кажется, на войне они союзничали с нацистами, а теперь перевоспитались. Или наоборот? Соглашаюсь побеседовать с хорваткой. Завтра же.

— Как ее зовут?

— Крыся.

А ты чего ждала, Кейт? Не забудь вызвать крысолова. Почему он, спрашивается, так и не появился? Эмили, до сих пор поглощенная беседой с Пегасом, стучит меня по коленке:

— Мам! Уинстон говорит, на небе, если захочется есть, можно наклониться и откусить от облака. Они сладкие, будто сахарная вата. Все ангелы так делают! — Дочь сияет. Мой таксист справился лучше меня.

Элис живет в шикарном особняке на границе Королевского парка: успела въехать в престижный район до того, как дом с четырьмя спальнями и террасой подскочил в цене до стоимости штата Колорадо. Едва сделав шаг через порог, Эмили радостно бросается к Нэту и Джейку, зато Бен при виде незнакомых лиц цепляется за мою правую ногу, как моряк за мачту в десятибалльный шторм. Мне надо бежать, но приходится потратить еще несколько минут на униженные извинения перед няней Джой — та подозрительно косится на истеричного ребенка, явно гадая, во что сегодня вляпалась. В конце концов я стряхиваю с себя Бена и вылетаю из дома в сопровождении его безутешных криков.

В «Пегасе» пытаюсь проглядеть «ФТ» — на совещании желательно быть в курсе финансовых новостей, — но не могу сосредоточиться. В ушах стоит плач Бена. Уинстон поглядывает на меня в зеркало, но голос подает только на развороте Олд‑стрит:

— Сколько вам платят, леди?

— Не ваше дело.

— Пятьсот? Тысячу?

— Зависит от бонуса. Но в этом году на бонус рассчитывать не приходится. Не выгонят после июньского обвала — и на том спасибо.

Уинстон лупит обоими кулаками по рулю в меховой обмотке.

— Шутите?! Они ж из вас кровь пьют. Это, девушка, рабством называется.

— А что делать? Слышали такой термин — основной кормилец в семье?

— Тпр‑ру. — Он жмет на тормоз: по «зебре» неспешно семенит монашенка. — И как на это смотрит хозяин? Такие штуки здорово портят парням здоровье. Которое в штанах.

— Намекаете, что размер моего заработка снижает сексуальные возможности мужа? Вы это серьезно?

— Вполне. Детей‑то все меньше и меньше, верно? А пока дамы не работали, все было в норме.

— Поищите причину в избытке эстрогена в питьевой воде.

— Поищите причину в избытке эстрогена в Сити.

Он вовсю ухмыляется, со спины видно, как уши шевелятся.

— Да ладно вам. Конец двадцатого века на дворе.

Уинстон мотает головой, поднимая в салоне клубы золотистой пыли. Будто фея из сказки, как сказала моя дочь.

— Без разницы, леди. У мужиков часы одно время показывают. Сказать какое или сами догадаетесь?

— Мне думалось, человечество переросло всю эту пещерную муть.

— Вот где такие, как вы, и прокалываются. Дамы‑то переросли, а мужики с собой прихватили, чтоб было чем вас в койку заманивать. Ну-ка, попробуйте.

Он швыряет мне бронзового цвета круглую коробочку, знакомую с детства, — леденцы от укачивания. Мы с Джулией, помнится, обожали карамель «Персик», со вкусом жестяных бубенцов, а получали только эти. Мама считала их идеальным средством от тошноты, поэтому для меня они навсегда связаны с укачиванием. Шелест бумажных пакетов, спринт в ближайшие кусты, спазмы в желудке, мерзость во рту.

Мы уже петляем по стеклянным каньонам Сити, где висит сиреневое марево лета. В коробочке я обнаруживаю шесть аккуратных самокруток. Откашлявшись, гундошу на манер диктора Радио‑4: «В области наркотиков политика компании предельно ясна: употребление любых нелегальных веществ в здании „Эдвин Морган Форстер“ и ближайших окрестностях категорически запрещено. В случае…»

Время уходит!

— Огонька не найдется, Уинстон?

11.31

Подготовка к совещанию сведена на нет свистопляской строчек в «Уолл‑стрит джорнал». Проклятый текст устроил джигу перед глазами. Самочувствие ни к черту. Голова кругом, как у старой девы после бокала шерри из кладовой викария. Дети отлучили меня от запретных радостей, если не считать лишнего глотка «калпола» в минуту отчаяния.

До конференц-зала добираюсь успешно, но его стены вздумали играть в прятки и растворяются в бесчисленных отражениях самих себя. Меняя слайд, я всякий раз вынуждена хвататься за край стола и дожидаться, пока качка успокоится.

Открыв рот, чтобы обратиться к дюжине собравшихся в зале менеджеров, слышу вполне уверенный женский голос, но вот беда — ни хозяйка этого голоса, ни предстоящая речь мне неведомы. Зато эпохальные решения «ЭМФ» я принимаю в два счета.

Облигации или обыкновенные акции? Нет проблем. Внутри страны или в Японии? Только идиот засомневается.

Совещание в полном разгаре, когда Эндрю Макманус — шотландец, регбист, плечи шире дивана — с чувством собственного достоинства покашливает и объявляет, что вынужден откланяться, поскольку у его дочери Катрионы сегодня «Водный праздник» и он клятвенно обещал поприсутствовать. Вообразите, никого это не удивляет. Ни один юнец, рассчитывающий когда-нибудь обзавестись детьми (если, конечно, «порше» начнут выпускать в комплекте с устройством для смены подгузников), даже бровью не ведет. Отцы семейств обмениваются самодовольными родительскими ухмылками. Момо — пора бы тебе уже поумнеть, девочка! — тоненько выдыхает: «Как ми‑и‑ило». Даже Селия Хармсуорт изображает на царственной физиономии подобие улыбки:

— Замечательно, Эндрю, просто замечательно!

Да что он, собственными силами индекс Доу подбросил на 150 пунктов?!

Заметив, что из коллег одна я не присоединяюсь к хвалебному чириканью, Эндрю пожимает плечами:

— Знаешь ведь, как оно бывает, Кейт. — И удаляется, набросив пиджак.

Еще бы мне не знать. Мужик дезертирует с важнейшего совещания, чтобы повеселиться с ребенком, — и его объявляют идеалом папаши. Женщина отпрашивается с работы, чтобы посидеть у постели больного ребенка, — и ее клянут как безответственную, никуда не годную сотрудницу. Демонстрация отцовских чувств — признак силы. Демонстрация материнских — симптом непростительной беспомощности. Политика равных прав в действии.

От кого: Кейт Редди
Кому: Дебра Ричардсон
Только что мужик‑менеджер смылся с совещания на водное шоу с участием его дочери. Клянусь, его едва в рыцари не посвятили за верность родительским ценностям. Если б я отважилась на подобную выходку, Род устроил бы показательную казнь и насадил мою окровавленную голову на кол — чтоб другим тунеядкам неповадно было.
Нече‑е‑естно! Прихожу в выводу, что бред про женские карьеры на нас и закончится. Мы нужны как доказательство, что ни черта из этого не выйдет, верно?
Высшее образование побоку. Отправим своих девчонок в ресторанный бизнес, где их научат накрывать на стол и готовить чудный ужин на двоих. Найдут себе денежных мужиков и будут сидеть дома и делать педикюр. А? СРОЧНО напомни, в чем мы раньше видели недостатки такой жизни???

 

От кого: Дебра Ричардсон
Кому: Кейт Редди
В тридевятом царстве, в тридесятом государстве жила‑была прекрасная, независимая, самостоятельная принцесса. Как‑то раз, сидя на берегу чистейшего пруда в зеленой долине близ своего замка, размышляла она о проблемах экологии и вдруг увидела лягушку. Лягушка прыгнула к ней на колени и сказала: «Милая, добрая девушка. Когда‑то я был прекрасным принцем, но злая ведьма заколдовала меня и превратила в лягушку. Если ты меня поцелуешь, я снова превращусь в принца, и тогда, моя прелесть, я поселюсь в твоем замке, а ты будешь готовить мне еду, чистить мою одежду, растить моих детей и радоваться, что я взял тебя в жены».
Тем же вечером, усаживаясь за трапезу из лягушачьих ножек с приправами, принцесса тихонько хмыкнула и подумала: «Хрен тебе!»

 

В наши дни мужикам проще простого быть отцами. Гораздо легче, чем их отцам. Научился менять подгузник, догадался, какой стороной совать младенцу бутылочку, — и ты уже достойный папаша. А вот мамы из нас выходят куда хуже наших собственных мам. Обидно. Работаем как проклятые, а впереди полный крах.

Столы моих коллег‑мужчин в «Эдвин Морган Форстер» пестрят семейными снимками — рамочки из кожи, из пластика в крапинку, двойные металлические с узорчатым краем, объемные фотокубики. Беззубая улыбка, счастливая мордашка на фоне футбольного кубка, стоп-кадр из отпуска в горах, когда счастливая Софи обмотала своим красным шарфиком шею счастливому папуле.

Женская часть «ЭМФ» детьми предпочитает не хвастать, и чем выше должность, тем меньше шансов увидеть снимки на столе. Я сама держала рядом с компьютером фото Бена и Эмили — Рич щелкнул, когда малыш научился сидеть. Эм выглядывает из-за спины брата, с фанатичной гордостью стиснув его в объятиях, а Бен пускает пузыри восторга, будто до него только что дошел смысл курьезнейшего из анекдотов — жизни. Фото продержалось на моем столе несколько недель, но при каждом взгляде на него я думала об одном и том же: ты их обеспечиваешь, но не ты их растишь. И снимок отправился в ящик.

Год назад меня послали на лекцию по менеджменту в Лондонскую школу бизнеса. Докладчица, успешная бизнес‑леди из Штатов, сказала, что намерена выучить своих дочерей на гейш, поскольку считает ублажение мужчин единственно верным предназначением женщин. Речь была встречена нервным смешком: шутить изволите? Американка была невероятно умна и хороша собой. По-моему, она не шутила.

Если я в чем‑то уверена, так в том, что не желаю повторить жизнь своей матери: зависимость от мужчины вредна для здоровья и даже опасна. Но захочет ли Эмили повторить мою жизнь — вот в чем вопрос. Кого она видит, глядя на свою мамочку? А когда она ее вообще видит? О чем себе думали феминистки, начиная в семидесятые борьбу за равные права? О том, чтобы матери уравнялись с отцами в мизерном количестве времени, которое те проводят с детьми?

12.46

Супермодный бар в подвале нашего офиса — часть задумки руководства сделать «ЭМФ» чуть меньше похожим на банк и чуть больше на ночной клуб. Неудавшийся, надо признать, эксперимент: вместо атмосферы беспечной роскоши заведение несет на себе явный отпечаток кафешки в зале ожидания аэропорта. Самокрутка Уинстона все еще действует. Где были твои мозги, Кейт? Перед тем как распрощаться, Уинстон пригласил меня на концерт. В воскресенье, через полторы недели. Предупредил, что музыка, скорее всего, громковата на мой вкус, но наверняка пойдет мне на пользу. Пока высокомерная менеджерша из «ЭФМ» сочиняла вежливо‑ледяной отказ, Кейт Редди открыла рот и выпалила: «Да!» Тем самым подписав согласие на тусовку со своим новым наркодилером. Боже, что я скажу Ричарду?

От травки подташнивает и голод зверский разыгрался. Что взять — пончик с повидлом или его бледнолицую низкокалорийную родню, булочку с кунжутом? Хватаю и то и другое, по очереди набиваю рот тестом жареным и печеным, слишком поздно обнаружив напротив изумленную кирпичную физиономию.

— Ну ни хрена себе. Кейт, только не говори, что ешь за двоих. Хватит с меня Кэнди!

Род Тэск.

— М‑м‑н‑н, — бормочу в ответ, засыпая стол крошками.

Шеф сообщает, что в среду мне предстоит командировка в Нью‑Йорк.

— Поболтаешь с шайкой брокеров, умаслишь слегка. — И подмигивает как деревенский дурачок.

— В среду?

— Угу. То бишь завтра.

— Честно говоря, у меня няня заболела, надо замену найти и…

Его ладонь со свистом рассекает воздух:

— Не можешь лететь, Кейт? Так и скажи. Гай будет счастлив…

— Могу‑могу. Просто…

— Отлично. И еще одно, куколка. Взгляни, как тебе? Потом доложишь.

Возвращаясь на свой тринадцатый этаж, просматриваю в лифте ксерокопию статьи из «Инвестмент менеджер интернэшнл».

Инвестиционные компании одна за другой подхватывают политику равенства полов, поскольку увеличение количества женщин в штате положительно сказывается на результатах деятельности фирм. «Герберт Джордж» и «Берриман Лоуэлл» добились лавров победителей в этой области. Джулия Сэлмон, вице‑президент компании «Герберт Джордж», сказала: «Сити открывает для женщин великолепные возможности, расширяющиеся с каждым годом. Все больше и больше фирм считают необходимым иметь в штате инспекторов по соблюдению равенства полов и национальностей».
Однако не везде ситуация радужная. Руководство многих учреждений жалуется, что предубеждения прошлого по‑прежнему мешают в приеме на работу женщин.
«Не так‑то просто покончить с традициями преимущественно мужского бизнеса», — признает Селия Хармсуорт, глава отдела кадров из «Эдвин Морган Форстер».

Ха! Кто бы говорил. Увидеть имя Селии Хармсуорт в статье о равенстве полов — все равно что встретить в синагоге Генриха Гиммлера.

Мисс Хармсуорт сообщила, что «ЭМФ», считавшаяся одной из наиболее старозаветных компаний в Сити, недавно тоже избрала инспектора по соблюдению равных возможностей. На эту должность назначена мисс Катарина Редди.

ЧТО?!

На тридцатипятилетнюю Катарину Редди, самую молодую даму среди старших менеджеров «ЭМФ», возложена задача определить связанные с полом проблемы в сфере бизнеса.

«Связанные с полом проблемы» Род обвел жирно и нацарапал на полях: «Что за хренотень?»

От кого: Кейт Редди
Кому: Дебра Ричардсон
Привет‑привет от подруги на грани безумия.
Как думаешь, может послеродовая депрессия длиться полтора года? И если да, то когда ей придет конец?
Не помню, я тебе говорила, что у меня в доме КРЫСЫ? Одна проскакала по кухне во время визита свекрови со свекром. И ЕЩЕ
МЕНЯ УВОЛИЛА МОЯ ЖЕ УБОРЩИЦА. В ящике 61 письмо, няня «заболела», единственная замена в нянькином агентстве — кровная родня Слободана Милошевича. Плюс я теперь инспектриса «ЭМФ» «по соблюдению равенства полов и национальностей». Задача: устранить дисбаланс полов в штате фирмы. Не в курсе, где можно прикупить автомат? УМОЛЯЮ перенести ланч.
ц.ц.ц.

 

От кого: Дебра Ричардсон
Кому: Кейт Редди
Поверь на слово — послеродовая депрессия может длиться до 18 лет, после чего мы впадем в маразм, переедем в богадельню и будем по новой наслаждаться «Друзьями» из инвалидной коляски с судном под сиденьем. Не переживай, крысы нынче, как и вши, обживают средний класс. Ни один приличный дом без них не обходится. У Феликса обнаружили «проблемы с вниманием». От папочки заразился? Но тот, похоже, захворал из-за интрижки на стороне. (???)
Плевать. Волноваться нет сил. Прочитала в женском журнале: «Половину работающих матерей тревожит тот факт, что отношения с мужем страдают из-за острой нехватки времени». А вторая половина что — отводит тридцать секунд в день на оральный секс? Как дела с классным, но недозволенным Эбелхаммером? Имей в виду, лучшая подруга нужна исключительно для того, чтобы давать повод для зависти и порицания. Ланч в след. вторник или среду?
ц.ц.ц.

 

18.35

Заезжаю за детьми. Они бросаются ко мне, как оголодавшие зверьки. Няня Джой — само радушие, нахваливает обоих, особенно Эмили, такую умненькую девочку, такую фантазерку. Вспыхнувшая было гордость тут же уступает место стыду в моей душе: как часто я вижу в собственных детях проблемы, как редко радуюсь их обществу.

Встречу с няней хорваткой нужно перенести на сегодняшний вечер, если только Ричард не согласится поработать дома или Пола чудесным образом не поправится за один день. Я страшно боюсь любых одолжений, а связанных с детьми в особенности — до сих пор холодею при воспоминании о том Рождестве, когда отец заставил меня просить деньги «на бензин» у совершенно чужой женщины на автобусной станции в Лидсе. На бензин! У нас и машины‑то в жизни не было. Леди оказалась очень милой, и денег дала, и леденцами угостила, но конфеты жгли мне язык, будто сделанные из кислоты.

Джой добавила, что Бен немножко куксился и, кажется, у него сыпь на груди. Ветрянкой уже болел? Пока нет, а сейчас о ветрянке не может быть и речи. Завтра в полдевятого утра у меня самолет до Нью-Йорка.

22.43

Не верю. Не могу поверить. Я выскочила из ванной, наспех обернувшись полотенцем, и ору на Ричарда:

— Горячей воды нет!

— Что? — Он тормозит посреди лестницы. — А‑а, ну да. Санитарная служба приезжала, из-за крыс. Проверяли канализацию и трубы. Должно быть, выключили горячую воду.

— Мне надо в ванну.

— Дорогая, не переживай по пустякам. Сейчас включу, и через двадцать минут будет тебе горячая вода.

— Мне надо в ванну немедленно.

— Кейт… — Он хочет что‑то сказать, но потом лишь добела стискивает губы и качает головой.

— Ну? Что? В чем дело?

— Кейт… Дальше так продолжаться не может.

— Согласна. Дальше так продолжаться не может. У меня нет горячей воды. По кухне бегают крысы. Мой дом похож на помойку, а уборщица уволилась. Я должна была лечь час назад! Я в ванну хочу, Ричард, я очень, очень хочу в горячую ванну. Я работаю от зари до зари, а живу как в средневековье. Ванну хочу! Неужели это так много?!

Рич протягивает руку, я ее отпихиваю. Глаза обжигают слезы, горячие, как вода, которой мне сегодня не досталось. Нужно успокоиться, нужно попробовать успокоиться. У мужа безумный взгляд. Господи, почему он не побрился?

— Ру! — доносится сверху. — Ру‑у!

4. Я поспешила

01.05

Вы когда-нибудь задумывались, сколько времени без толку тратится на то, чтобы уснуть? Говорят — «провалился в сон». Провалиться — значит упасть, улететь вниз, причем мгновенно. А я вроде как подползаю к краю сна, униженно умоляя открыть дверцу. Семь минут взбиваю подушку, потом вожусь с покрывалом (Ричард спит, выбросив одну ногу наружу и пришпилив ею покрывало, так что мне остается жалкий краешек). Наконец глотаю снотворное и надеюсь «провалиться».

03.01

Сон не идет от страха, что со снотворным «провалюсь» слишком глубоко, не услышу будильник и опоздаю на самолет. Включаю ночник, открываю газету. Рич с недовольным ворчанием переворачивается на другой бок. На странице «Жизнь за океаном» нахожу продолжение рассказа об американской руководящей даме, которая вышла на работу через четыре дня после рождения близнецов. Даму зовут Элизабет Прыг. Честное слово. Должно быть, в кузинах у нее Ханна Торопыга и Изабель Горячка. «Лиз Прыг стала иконой для работающих матерей, — говорится в статье, — но есть и противники, утверждающие, что материнство будет мешать ее работе».

Тело невольно скрючивается, как от удара. Отдают ли себе отчет такие, как мисс Прыг, что их трудовой героизм служит розгами для битья других женщин?

Увы, я не вправе судить. Сама поспешила выскочить на работу после рождения Эмили. Я ведь не знала… Откуда мне было знать, что жизнь будет внове для меня почти так же, как для моей дочери. Мать и малыш. Они оба — новорожденные. До детей (моя жизнь делится на эру «до детей» и эру «после детей»), когда у меня еще было время по воскресеньям ходить в Национальную галерею, я часто отдыхала на скамеечке перед «Мадонной» Беллини — той, что в лучах солнца, на фоне деревенского пейзажа любуется прелестным младенцем у себя на коленях. Тогда в ее взгляде мне виделась безмятежность. Теперь я вижу усталость и легкое замешательство. «Что я наделала, Иисусе?» — спрашивает Мария у Божьего Сына. Но он сыт, и он мирно спит, уронив пухлую ручонку с синего маминого платья.

В отделе инвестиций «ЭМФ» я была первой сотрудницей, позволившей себе забеременеть. За три месяца до срока предшественник Рода Тэска, Джеймс Энтуисл, вызвал меня к себе и сказал, что не может гарантировать мне место в офисе после возвращения из декрета.

— Только без обид, Кейт. Сама понимаешь, клиенты ждать не станут.

Наш лощеный, начитанный Джеймс. Можно было бы процитировать ему статью закона, но начальство не выносит напоминаний о политике поддержки семьи. (В «ЭМФ» эта политика существует исключительно для того, чтобы было о чем кричать на каждом углу; семьям она не поддержка. Ни одному семейному мужчине не придет в голову на нее опираться, ни одной замужней женщине тем более — если она всерьез относится к карьере.)

— Ребенок не помешает, Джеймс, — услышала я собственный голос.

Шеф что‑то пометил в блокноте.

— Зарубежную клиентуру тебе уменьшить?

— Нет, конечно. Откуда мне было знать…

При сроке в тридцать две недели я поехала в больницу Юниверсити‑колледж. Стандартный осмотр. Предыдущий я пропустила (конференция в Женеве, нелетная погода). Гинеколог сложил ладони домиком, как кардинал, и заявил, что запрещает мне работать: слишком велико напряжение в период, когда формируется мозг ребенка. О том, чтобы уйти в отпуск, не могло быть и речи — я хотела доработать до самых родов, чтобы потом чуть подольше посидеть дома.

— Я не за вас переживаю, миссис Шетток, — сказал врач, — а за ребенка, которому вы, возможно, нанесете непоправимый вред.

Я так рыдала, выйдя из больницы, что чуть не попала под молочный фургон.

Честное слово, я очень старалась не перетруждаться. Летать мне запретили на восьмом месяце, но дымчатое платье‑рубашка помогло продержаться до девятого. К концу срока я уже с трудом влезала в лифт. На фирме ходили анекдоты о моем животе; сотрудники изощрялись в шутках, предлагая даже укрепить полы на тринадцатом этаже. Я хохотала громче всех. При виде меня Крис Бюнс начинал насвистывать «Марш слонов» из мультфильма про Маугли. Мерзавец.

Разумеется, я послушно записалась на предродовые курсы, но так ни разу туда и не попала: занятия начинались в половине восьмого. Пришлось ограничиться ускоренным недельным курсом под руководством некой Бет: вой беременной китихи вместо аккомпанемента, макет таза из плечиков для одежды, младенец, скрученный из чулка. Бет предлагала нам вести беседы «с лоном, что растит младенца» и почему‑то приняла за шутку мой ответ, что я «своему лону объявила бойкот и мы не общаемся». Смеялась она — будто лось в колодец трубил.

Ричард возненавидел эти курсы с первого дня, когда ему предложили снять ботинки, зато тренинг с секундомером проводил так рьяно, словно ему предстояло судить Гран-при в Монако.

— Я тебя знаю, Кейт, — приговаривал он. — Ты всех переплюнешь по скорости схваток.

Бет учила нас правильно дышать и обещала, что эти короткие, резкие вдохи‑выдохи помогут терпеть боль. Я тренировалась с религиозным фанатизмом. Дышала за рабочим столом, в ванне, в постели перед сном. Откуда мне было знать…

Воды отошли в лифте «ЭМФ», залив безупречные ботинки японского аналитика, который долго, пространно извинялся передо мной. Я отменила ланч с клиентом и на такси отправилась в роддом. В больнице предлагали обезболивающее. Отказалась. Безответственная стерва, поставившая под угрозу здоровье своего дитя, решила таким образом попросить у ребенка прощения, показать ему, что мама на что‑то способна. Океан боли становился все глубже, и я все ныряла и ныряла в его плотные, как дерево, воды.

Через двадцать пять часов беспрерывных схваток Рич отложил секундомер и попросил акушерку вызвать врача. Сию же минуту. Лежа на операционном столе, где мне делали кесарево, я слышала голос хирурга: «Не волнуйтесь, ничего страшного, больно не будет. Немного щекотно, как будто в животе полощут белье». Неужели. Мне было так больно, как будто не ребенка, а дерево тянули из меня с корнями. Отчаявшись, один из подручных хирурга залез на стол, оседлал меня и выдернул‑таки упрямое создание. Как русалочку из недр морских. А вот и девочка!

На следующий день появились букеты, и самый большой прибыл из «ЭМФ». Подобные вычурно‑нелепые композиции могут позволить себе только правительство при открытии мемориала героям войны да финансовая компания из Сити. Палки эрегированного чертополоха пяти футов высотой обрамляли гигантские лилии, от которых моя девочка немедленно начала чихать. Флорист к тому же был туг на ухо и написал на карточке издевательское «Один есть, вперед к свободе» вместо «вперед к другому», как наверняка пожелали мои коллеги. Или нет?

Боже, до чего мне были противны эти цветы, нагло отнимавшие свежий воздух у меня и малышки. Я отдала букет медсестре, и та, перекинув бревна через плечо, увезла их на мотороллере к себе в Харлсден.

Через тридцать шесть часов после операции ночная медсестра — ирландка, гораздо более мягкая, чем ее сменщица, — предложила забрать ребенка, чтобы я могла отдохнуть. «Беречь силы, Катарина, тоже входит в обязанности мамы», — сказала она в ответ на мой бурный протест и унесла мою крошку, без устали молотившую кукольными кулачками за прозрачными стенками своего аквариума.

Я ушла в забытье мгновенно, а несколько часов — или секунд? — спустя проснулась от ее плача. До этого момента я и не догадывалась, что узнаю голос дочери. Узнала, едва услышала. И поняла, что не спутаю ни с каким другим в мире. Она звала меня откуда-то из глубины длинного, мрачно‑коричневого коридора. Обеими руками держась за живот, я пошла на зов по компасу, что вам выдают бесплатно в придачу к материнству. Когда доплелась, моя малютка уже притихла, в восторге изучая дешевую люстру прямо над собой. То, что я испытала, словами не передать. Радость, страх, боль, обожание. Кто скажет, где кончается одно и начинается другое?

— Пора бы вам уже ее назвать, — улыбчиво пропела медсестричка. — А то все малютка да малютка. Нехорошо.

Женевьева? Имя красивое, но уж больно длинное для такой крохи.

— Бабушку звали Эмили. Мне было так хорошо с ней.

— Эмили. Прелестное имя, давайте попробуем.

Мы и попробовали. А она повернула головку. И стала Эмили.

Через три недели позвонил Джеймс Энтуисл и предложил мне место в операционном отделе. Ничтожная работа без намека на перспективу. С благодарностью приняв предложение, я положила трубку. Позже его убью. Я их всех поубиваю, но позже. А сейчас надо срочно искупать ребенка.

Прошло еще шесть недель — в общей сложности девять после кесарева сечения, — и я уже сидела за рабочим столом в «ЭМФ». Первое утро страшно вспоминать: мыслями рядом с моей девочкой, я набрала номер офиса «ЭМФ» и попросила к телефону — ей-богу, не вру — Кейт Редди. Мужской голос ответил, что Кейт Редди, если он не ошибается, еще не вернулась из декрета. Он не ошибался. По сути я вернулась разве что через год, а прежняя Кейт, та, что была «до детей», и вовсе исчезла. Но ей удалось гениально сыграть собственное возвращение, так что разоблачить ее смогла бы только другая мать.

Сначала я еще кормила грудью, мотаясь в обеденные перерывы домой на такси, но через пять дней мне приказали лететь в Милан. Выходные превратились в пытку: я старалась приучить Эмили к бутылочке. Уговаривала, умоляла, тыкала соску силой, а в результате выложила тысячу фунтов тетке из Фулхэма, чтобы та оторвала дочь от моей груди. До конца своих дней не забуду душераздирающий крик Эмили и молчание Ричарда, мрачно курившего в саду.

— Проголодается — возьмет соску, никуда не денется, — пообещала тетка. — Лучше наличными, милочка.

Иногда мне кажется, что Эмили не забыла и не простила тот кошмар.

В такси по дороге в аэропорт радио запело голосом Стиви Уандера: «Как это мило…» В самом начале, если помните, звучит детский плач. Миг — и моя блузка пропиталась молоком.

Откуда мне было знать…

5. Записка

Нью‑Йорк, отель «Шербурн». 23.59

Невероятно. Самолет сел вовремя, и я мигом добралась на такси до «Хэрриот», что в двух шагах от Уолл-стрит. Мечталось подзубрить слегка к завтрашнему выступлению, как следует выспаться и утром перейти дорогу к Уолл‑стрит‑сентер. Раскатала губы, Кейт. У администратора за гостиничной стойкой (безнадежно зеленого юнца в дешевом блестящем блейзере) как-то странно бегает взгляд.

— Боюсь, у нас возникли проблемы, мисс Редди, — отваживается он наконец, пытаясь придать своему блеющему голосу веские нотки. Ясно. Конференция нагрянула. Отель забит под завязку. — Рад буду предложить вам бесплатную замену в отеле «Шербурн». Не очень далеко от центра, в двух шагах от всемирно известного Музея современного искусства.

— Замечательно. Но я, видите ли, прилетела по делу, а не для того, чтобы наживать мигрень, глазея на ранних кубистов.

Понятно, дело закончилось криком. Не имеете права, орала я, постоянный клиент и все такое. Бедолага стрелял глазами в шефа, взглядом умоляя спасти от ненормальной англичанки. Это я‑то ненормальная? Да они кого угодно до безумия доведут. Не умеете работать — не беритесь, дилетанты несчастные. У меня каждая минута на вес золота.

Менеджер дико извинялся, но помочь ничем не мог. Одним словом, в номере «Шербурна» я оказалась ближе к полуночи. Набрала домашний номер, ответила на созревший к этому моменту у Ричарда список вопросов. Поле, слава богу, получше, так что о хорватке можно забыть. Зато у Эмили завтра первый школьный день после каникул.

Бирки с именем подготовила?

Да.

Новые кроссовки на физкультуру?

Да. (В синем мешке на крючке под лестницей.)

Где искать книги для домашнего чтения?

В толстой красной папке на третьей полке книжного шкафа.

Новое пальто Эмили купила — старое доходит только до талии?

Нет, придется ей до моего возвращения походить в плаще.

Затем я продиктовала содержимое коробки для завтрака — пита, тунец, попкорн, сыр не класть (Эмили недавно решила, что терпеть не может сыр). Напомнила про чек за балет — сумма записана в школьном дневнике — и про наличные для Полы: она должна купить Бену брючки, наш сын растет не по дням, а по часам.

Ричард говорит, что Эмили капризничала перед сном, хотела, чтобы мама отвела ее завтра в школу, потому что с этого года у них новая учительница.

Какого дьявола жаловаться на то, что изменить не в моих силах? Измотался за день, отвечает.

— По-твоему, я отдыхала за двоих? — Трубка летит на рычаг.

К презентации готовиться некогда, положусь на импровизацию. Ох, погорю.

От кого: Дебра Ричардсон
Кому: Кейт Редди
Только что получила твой отказ от ланча. Предыдущие 49 раз было смешно. Знаю, что ты крутишься как белка в колесе, но если дружба побоку, то что останется? Неужто в след. раз встретимся на том свете? Что думаешь по поводу жизни после смерти, Кейт?

Черт. Отвечать тоже некогда.

Среда, 08.33

Минимум четверть часа торчу на обочине перед отелем. Такси поймать нереально, а на любом другом транспорте добираться минут двадцать пять. Опоздаю, как пить дать, опоздаю. И все-таки пульс у меня частит совсем от другого — от предстоящего ужина с Джеком. Столько месяцев не виделись, что я и лицо его с трудом представляю. Помню лишь широкую ухмылку и ощущение беззаботности и счастья.

День сегодня фантастический, один из тех искрящихся нью-йоркских дней, что рвут тебе сердце мечтой о жизни в этом городе. Ночной ливень умыл улицы до безупречной, хрустальной чистоты. Автобус подкатывает к Пятой авеню, и я вижу контуры башен финансового квартала: они чуть дрожат и расплываются в легком мареве от игры света, стекла и влаги.

08.59

Фирма «Брокерз Дикинсон Бишоп» занимает двадцать первый этаж. Пока взмываю под облака, мой желудок исполняет головокружительное сальто в стиле Ольги Корбут. В холле меня встречает жизнерадостный малый по имени Джерри, его плоская ирландская физиономия украшена клочковатыми огненно‑рыжими баками. Прошу экран для демонстрации слайдов и сорок пять минут на презентацию.

— Максимум пять, леди. Тысяча извинений, мы в запарке.

Он тянет за ручку тяжелую дверь, и на нас обрушивается какофония звуков рядового дня в «Колизее»[9], помноженная на телефонный трезвон. Мужские голоса орут в трубки, стараясь перекрыть друг друга, горланят указания через зал. Пока я раздумываю, не дать ли отсюда деру, громкая связь разражается объявлением:

— Внимание, ребята! Через две минуты мисс Кейт Редди из Великобритании расскажет нам кое-что о международных инвестициях.

Семь десятков брокеров стекаются ко мне — типичные ньюйоркцы с бульдожьими шеями, в жутких рубашках с белыми воротниками и ярмарочными полосками — и приваливаются к столам в излюбленной позе подобных типов: ноги на ширине плеч, руки скрещены на груди. Кто‑то продолжает куплю‑продажу, в мою честь стащив один наушник. Фиг меня тут кто‑нибудь услышит или увидит, хоть лопни от крика. Решение приходит спонтанно, и через миг я уже на столе.

— Доброе утро, джентльмены, я прилетела из Лондона, чтобы объяснить, почему вам НЕОБХОДИМЫ НАШИ АКЦИИ!

Свист, аплодисменты. Звездный час Кейт Редди. К славе стриптизерши на шесте мне ближе не подойти.

— Эй, мисс, вам уже говорили, что вы копия принцессы Ди?

— А фонды ваши не хуже ножек?

Никогда не устану удивляться безнадежному, отчаянному мальчишеству всех этих хозяев вселенной. Полвека назад они высаживались на берегах Нормандии, а сейчас толпятся здесь, будто признали во мне своего военачальника.

Выдаю им свою «Речь о Деньгах». О том, как они без устали трудятся, даже когда я сплю, о том, как кружат по миру, о том, как завоевывают мир.

Затем на меня обрушивается шквал вопросов:

— Чего про Россию скажете, мэм? Русские капиталы — дерьмо, да?

— Евро уже видели?

Справилась на пять, Кейт. В лифте Джерри с ухмылкой отпускает мне комплимент: парни разошлись, как на мальчишнике. Самое время вернуться в гостиницу и проверить почту, но я решаю слегка сбросить напряжение. Пройдясь по Уоллстрит, на углу Третьей и Бродвея останавливаю такси и еду через город в любимый универмаг.

«Барниз», как всегда, моментально успокаивает. Маленькая кабинка лифта поднимает на верхний этаж, где прямо на меня смотрит вечернее платье. Мне не нужно вечернее платье. Я его примеряю. Черное и струящееся, с тончайшей серебристой тесьмой вдоль боковых швов и глубоким декольте, оно просится на бал, где танцуют чарльстон. Фигура у меня в самый раз для платья, но жизнь неподходящего размера: в моей жизни нет места для наряда такой сказочной красоты. Хотя… Должно быть, это здорово — купить платье и лелеять надежду, что в комплекте с ним, как необходимый аксессуар, тебе продадут и жизнь, где оно пригодится.

Когда кассирша протягивает мне чек на подпись, я даже не интересуюсь ценой.

15.00

Гостиничный номер похож на сотни таких же, где мне приходилось ночевать. Обои цвета беж с тиснением цвета беж; портьеры, для контраста, пылают всеми цветами радуги. Заглядываю сначала в бар — шоколада на перекус достаточно; потом в ящик тумбочки у кровати — Библия, непременный атрибут отелей, на месте, а рядом дань современности, сборник цитат из мировых религий.

Прикидываю время: дети как раз ложатся спать, нужно позвонить домой. Странно, что на звонок отвечает няня, я ожидала услышать голос мужа. Пола говорит, что Ричард попросил ее пару ночей, до моего возвращения, побыть с детьми. А мне оставил записку, заставив дать обещание вручить лично в руки.

— Прочтите вслух, Пола. — Нет, каков? Ночь на дворе, а он… Где его черти носят? В доме дел по горло, нет чтобы помочь…

Пола вновь подает голос:

— «Я давно пытался поговорить с тобой, Кейт, но ты в последнее время не желаешь ничего слышать».

— Ладно-ладно, там написано, когда его ждать?

— «Кейт, ты хоть сейчас меня слышишь?»

— Конечно, слышу, Пола, продолжайте.

— Нет. Это слова Ричарда. В записке. Он пишет: «Кейт, ты хоть сейчас меня слышишь?»

— Понятно. Извините. Что дальше?

— «Мне очень жаль, дорогая, что мы с тобой попали в такой бес… беспрос…»

— Ну?

— «…беспросветный тупик».

Пола явно колеблется.

— Может, не надо, Кейт? Мне как-то…

— Читайте, прошу вас. Я должна знать, когда он будет дома.

— Дальше тут говорится: «Если захочешь связаться со мной, я у Дэвида и Марии. Поживу у них, пока не подыщу себе подходящее жилье». И еще: «Не волнуйся, я буду по-прежнему забирать Эмили из школы».

Значит, такое все-таки случается и в жизни. Не в книге и не в плохом кино, которое ты тотчас переключаешь, потому что не желаешь смотреть ерунду. Сейчас не выключишь. От этого телевизора нет пульта. Возможно, и возврата нет. Как странно. Только что твой мир был таким, каким он должен быть. Во всяком случае, привычным. Непростым. Пожалуй, чуточку более суровым, чем хотелось бы. Но привычным. И вдруг земля уходит из-под ног.

Мой муж… разумный Ричард, верный Ричард, надежный Ричард меня бросил. Рич, написавший в письме за день до свадьбы: «Вперед, любимая, вместе навсегда», решил дальше идти в одиночку. А я и не заметила. И получила по заслугам: даже его прощальную записку мне читает няня.

Пола шумно дышит в трубку, я чувствую, что ей не по себе.

— Кейт? — осторожно шепчет она. — Как вы, Кейт?

— Нормально. Пола, послушайте, вы можете ночевать в гостевой комнате. Или в нашей спальне… (Нашей? Возможно, с этой минуты спальня стала моей?) Постельное белье чистое. Боюсь просить, Пола, но не могли бы вы держать оборону до моего приезда? Да, и скажите детям, что мама приедет завтра, как можно раньше.

Пола молчит, а я готова впасть в панику. Если и она меня бросит — пиши пропало.

— Пола? Вы… слышите?

— Ой, Кейт, простите. Тут еще приписка на обороте: «Я точно знаю, что не могу тебя разлюбить. Поверь, пытался».

Что на это скажешь? Не дождавшись ответа, Пола бормочет:

— За Бена и Эмили не волнуйтесь, я присмотрю. Все будет в порядке, Кейт, вот увидите.

Положив трубку, я вдруг осознаю, что забыла, как дышать. Привычный процесс дается с трудом. Поднять диафрагму, опустить. Поднять, опустить…

Через несколько минут я уже способна набрать номер Джека и оставить на автоответчике сообщение об отмене ужина. Теперь раздеться и принять душ. Полотенца здесь итальянские — тонкие, более чем скромных размеров, они не впитывают, а размазывают по тебе воду. Хочу нормальное полотенце.

Ловлю свое отражение в зеркале и изумляюсь. Почему я выгляжу как обычно? Почему волосы не седеют и не лезут клочьями? Почему кровавые слезы не катятся по щекам?

Мои дети спят в своих кроватках, а я так далеко от них, так невообразимо далеко. Отсюда, из‑за океана, мое маленькое семейство кажется открытым всем ветрам палаточным лагерем на вершине горы. Без меня им не справиться. Я должна быть рядом.

Разлилася реченька, не переплывешь.
Крылья унесли бы, да где ж их возьмешь.
Дали б мне лодчонку, дали два весла…

Забираюсь в постель, между хрустких белых простыней, закрываю глаза, провожу ладонью по телу. Моему и Ричарда. До сих пор так и было. До сих пор.

Пытаюсь вспомнить, когда я видела мужа в последний раз. По-настоящему видела, а не мельком в зеркальце машины. Сколько месяцев мы не пересекались? Я ухожу, он заступает на вахту; он уходит — на вахту заступаю я. В прихожей: сделай то, не забудь это. Эмили хорошо пообедала, так что чай может пропустить. Бена нужно уложить пораньше — днем не заснул. Кажется, у него животик болит, дай чернослив. Бывает, и записки пишем. Случается, за целый день друг другу в глаза не взглянем. Кейт и Ричард. Эстафетная команда, где каждый игрок считает другого слабым звеном, но все равно бежит, чтобы палочка переходила из рук в руки, чтобы гонка продолжалась.

— Мам, а я знаю, почему ты ругаешься на папочку, — как-то утром сказала мне Эмили.

— Почему?

— Потому что он неправильно делает.

Я присела, чтобы заглянуть дочери в глаза и увидеть, что она прониклась моими словами.

— Нет, солнышко. Папа все делает правильно. Просто мама иногда очень устает, и ей не хватает терпения. Понимаешь?

— Терпение — значит, надо минутку подождать, — кивнула Эмили.

Я листаю сборник религиозных цитат из прикроватной тумбочки. «О вере». «О справедливости». «Об учении». Останавливаюсь на разделе «О браке».

Я никогда не называл жену «жена», но единственно «дом мой».

Талмуд.

Дом. Я долго, очень долго смотрю на это слово. Дом. Я вслушиваюсь в его округлость, вдумываюсь в его значение. Я замужем, но не жена. У меня есть дети, но я не мать. Кто же я?

Я знаю одну женщину, которая так боится, что дети привыкнут к ней и будут требовать все больше и больше, что после работы сидит в баре, пока дети не уснут.

Я знаю одну женщину, которая будит ребенка в полшестого, чтобы побыть с ним хотя бы час в день.

Я знаю одну женщину, которая выступила в телевизионном ток‑шоу со страстной речью о том, как сложно работающей матери развозить детей по школам. Ее няня очень смеялась, потому что «мамаша понятия не имеет, где учатся ее дети».

Я знаю одну женщину, которая о первом шаге своего малыша узнала от няни, по телефону.

И еще я знаю женщину, которая от няни, по телефону, узнала, что ее бросил муж.

Я лежу в постели целую вечность. Я хочу, чтобы вернулись хоть какие‑то чувства. И одно наконец приходит. Знакомое и в то же время ошеломляюще непривычное. Не сразу, но я нахожу ему название: хочу к маме.

6. Домой, к маме

Как ни пытаюсь, не могу вспомнить маму сидящей. В моей памяти она всегда на ногах. Стоит у раковины с грязной посудой, стоит у гладильной доски с утюгом, у школьных ворот ожидает, в своем «приличном» темно‑синем пальто, несет полные тарелки из кухни в гостиную и уносит обратно пустые. Здравый смысл подсказывает, что в промежутке она должна была присесть, чтобы поужинать с нами, но я этого не помню.

Сфера обслуживания стала предназначением и судьбой поколения наших матерей. Окошко свободы между школой и семьей было открыто, но мало кто рискнул в него протиснуться — чересчур узкое, да и неизвестность за ним страшила. Наши мамы не ждали слишком многого от жизни и потому в большинстве своем не сталкивались с разочарованием. Даже если мужчины, которым они служили, бросали их или умирали до срока, мамы оставались на посту. Продолжали жарить‑шкварить, пылесосить, гладить одежки детей и внуков, лишь бы не сидеть сложа руки, потому что безделье не для них.

К моему поколению материнство приходило позже, иногда слишком поздно и всегда как гром среди ясного неба. Мы не подписывались на самопожертвование. Лишиться свободы после десяти‑пятнадцати лет независимой взрослой жизни — все равно что лишиться ноги или руки; любовь к ребенку сплеталась с тоненькой, но ощутимой ниточкой потери, и потому, возможно, мы до конца своих дней будем чувствовать себя инвалидами.

Процесс, который мама все еще называет «освобождение женщин», к моему рождению уже начал свой путь по миру, но до наших краев, как ни странно, он так и не добрался. Мама как‑то летом отважилась расстаться с перманентом, сделав совсем короткую стрижку, очень шедшую к ее точеным чертам. Нам с Джулией понравилось, но отец раскритиковал прическу как дань «бабьей свободе», и перманент вернулся.

Подростком я начала замечать, что в жизни все устроено не совсем так, как кажется. Командуют вроде бы мужчины, а руководят‑то, по сути, женщины. Но из-за кулис. Матриархат, на радость мужчинам замаскированный под патриархат. Прежде я считала, что это беда моих родных мест, где людям не хватает образования. Теперь думаю, что весь мир таков, — просто кое-где маскировка лучше.

Ребятня галдит на игровой площадке, как стайка скворцов. Здание детского сада сложено из красного кирпича; длинные, почти церковные окна напоминают о временах, когда в людях еще жила вера и в Бога, и в образование. На дальнем конце площадки, у яркой металлической лестницы, женщина в удлиненном пальто выпрямляется, и я вижу у нее в руке платок, которым она вытирает кровь с разбитого носа девчушки лет трех.

Моя мама — нянечка в детском саду. Работает здесь много лет, все практически на ней, но должность осталась прежней. Во-первых, удобно: ничего менять не надо, а мама шум поднимать не любит. Во-вторых, выгодно: заработок у нянечки мизерный. Услышав цифру, я едва не расплакалась: за три дня на такси трачу больше. Эксплуатация? Она самая, но маме об этом твердить без толку. Рассмеется и скажет, что любит свою работу и рада возможности выйти из дома. К тому же она действительно прекрасно ладит с детьми. Поверьте мне, если ваш ребенок расквасил нос, никто не утешит его лучше Джин Редди.

Повернув голову, мама расцветает счастливой улыбкой.

— Кэти, радость моя! Какой приятный сюрприз, — приговаривает она, идя через двор за ручку с пострадавшей малышкой. — Я думала, ты в Америке.

— Была. Вернулась два дня назад. — Я целую ее в прохладную щеку.

— Знаешь, кто это, Лорин? — мама наклоняется к девочке. — Моя дочечка. Поздоровайся.

Звонок возвещает окончание маминой смены, и мы заходим в садик за ее сумкой. В прихожей мама представляет меня директрисе Вэл.

— О, Катарина! Мы о вас наслышаны. Джин показывала мне вырезку из газеты. Молодец!

Умираю от желания смыться отсюда, но маме хочется похвастаться. Взяв за руку, она проводит меня сквозь строй коллег — совсем как Эмили на этническом празднике.

Забираясь в мою «вольво», припаркованную перед воротами, мама спрашивает:

— Как детки?

Все нормально, отвечаю. Дети с Полой. По дороге к маминому дому проезжаем мою школу. Мама вздыхает:

— О мистере Даулинге слыхала? Ужас.

— Он сразу ушел на пенсию?

— Да. Девочка! Можешь представить, чтобы девочка сотворила такое ?!.

Двадцать лет назад мистер Даулинг учил меня истории. Интеллигентный, с мягким голосом и добрым взглядом близоруких глаз, он питал слабость к елизаветинской Англии и поэзии Первой мировой. Несколько месяцев назад какая‑то мерзавка из пятого класса раздавила у него на лице его же очки, и вскоре он уволился. Учитель старой закалки, мистер Даулинг попал в число жертв всеобщего образования — доктрины равенства, которая собирает в одном классе тех, кто тянется к знаниям, и тех, кому на учебу плевать.

— Тебе могут задать вопрос из любой области истории и литературы, Катарина, а у нас очень мало времени, — сказал мистер Даулинг, взявшись готовить меня к поступлению в Кембридж. Я была единственной потенциальной студенткой в своем выпуске. Собственно, за многие годы я была номером два, нацеленным на дальнейшую учебу. Номером один был Майкл Брейн — закончив юридический факультет Оксфорда, он стал барристером[10], что к барам, как нам объяснили, отношения не имело.

Мы занимались после уроков в кабинетике мистера Даулинга рядом с библиотекой. Я любила эти вечерние часы, любила слушать учителя или читать в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием электрического камина. Мы изучали чартистов на неделе, Первую мировую — в выходные.

— Ты, конечно, не сможешь выучить все, — говорил мистер Даулинг. — Будем стараться освоить хотя бы азы.

Но он не учел знаменитую память Редди, доставшуюся мне по наследству от отца. Я схватывала все с лету. Англия времен Тюдоров и Стюартов, Оттоманская империя, охота на ведьм. Датами знаменитых битв я сыпала, как мой папочка — именами фаворитов на скачках. Все, что могло принести выгоду, легко укладывалось в наших мозгах. Поднимаясь по кембриджским ступеням, я знала, что справлюсь. Главное — ничего не забыть до конца экзамена. НЕ ЗАБЫТЬ.

— Чашечку чая, да? И сэндвичи быстренько сделаю, ладно? Тебе с ветчиной? — Мама хватается за чайник, едва ступив на кухню. Вернее, кухоньку — помещение не больше кладовки, два человека не развернутся.

Сэндвичи меня никогда не привлекали, но пару лет назад я доросла до прозрения, что для мамы просто необходимо хоть что‑то для меня сделать. Как раньше, когда она была гораздо нужнее своей маленькой девочке. Я пристраиваюсь за пластиковым складным кухонным столом, кочевавшим по всем кухням моего детства. Черная отметина на крыле — след буйства Джулии после ссоры с отцом из‑за недоеденной ненавистной брюквы. Пока я жую сэндвичи, мама ставит гладильную доску, придвигает корзину с чистым бельем и принимается за работу. Утюг деловито пофыркивает, скользя по глади блузки или вклиниваясь в мудреную складку.

Мама у меня — чемпион по глажке. Одно удовольствие наблюдать, как ее ладонь движется в дюйме от шкворчащего паровозика, прокладывая ему путь. Добившись идеального результата, мама жестом фокусника встряхивает одежку и ловко складывает ее. Рукава рубашки заломлены назад, будто руки арестанта. К глазам подступают слезы: я думаю о том, что, когда мамы не станет, никто уже не выгладит мне одежду с такой бесконечной, любовной тщательностью.

— Что это у тебя над глазом, доченька?

— Ничего.

Она поднимает мою челку, приглядываясь к экземе на веке, и я спешно смаргиваю слезы.

— Знаю я твои «ничего», Катарина Редди! — Мама смеется. — У врача была? Лекарство купила?

— Да.

Нет.

— Еще где-нибудь есть?

— Нет.

Есть.

Жгучий пояс на талии, пятна за ушами и под коленями.

В кармане дрожит мобильник. Вынимаю, смотрю на номер — Род Тэск — и отключаюсь.

— Не слушаешься маму. Сколько раз я тебе говорила, что надо следить за здоровьем? Просто не представляю, как ты выдерживаешь. Работа круглые сутки, — мама укоризненно тычет пальцем в мобильник, — да еще и ребятишки на тебе. Разве это жизнь? Ну а у Ричарда как дела? — спрашивает она, возвращаясь к глажке.

Я бормочу что‑то невнятное. Ехала я сюда с целью рассказать, что Рич ушел. Очень не хотелось оставлять детей на Полу сразу после Штатов, но не сообщать же такую новость маме по телефону? И вот я здесь, а слов найти не могу. Ну что я ей скажу? Ах да, между прочим, муж меня бросил, потому что я лет пять не обращала на него внимания? Она решит, что это дурная шутка.

— Он у тебя хороший, Ричард, — говорит мама, укладывая выглаженную наволочку на край доски. — Держись за него, дорогая. Таких, как Ричард, поискать.

Мамины восторги по поводу моего мужа я раньше воспринимала как укор себе. Очередные ее дифирамбы какому‑нибудь из его фантастических достоинств (к примеру, способности сварганить что‑нибудь на скорую руку или готовности присмотреть за собственными детьми), казалось, лишь высвечивали мои соответствующие пороки (пристрастие к замороженным блюдам, беспросветные командировки). Сейчас я слышу только искреннее восхищение человеком.

Когда я привезла Ричарда знакомиться с мамой, мы пили чай в гостиной. Полная решимости не стыдиться своих корней, я за душную, бестолковую поездку из Лондона накрутила себя до идиотски дерзкого состояния типа «принимай какая есть или катись‑ка ты». Да, посуда у нас не сочетается, — и что? А вдруг мама диван «софой» назовет? Что будет? Что ты о нас подумаешь? Плохо подумаешь?

Ричард плохо не подумал. Дипломат от Бога, он вмиг покорил мою маму, всего лишь героически запихнув в себя чудовищное количество хлеба с маслом. Каким БОЛЬШИМ он выглядел в нашем домике — мебель съежилась до размеров кукольной — и с какой нежной осторожностью обходил все запретные зоны прошлого нашей семьи. (Папуля к этому времени уже исчез, но его отсутствие было не менее осязаемым, чем присутствие.) От ужаса перед встречей с «шикарным приятелем Кэти» мама, всегда не в меру хлопотавшая ради гостей, впала в другую крайность и не купила даже необходимого. Рич, тут же вызвавшись сбегать за молоком в соседний магазинчик, вернулся с двумя коробками разного печенья и одой холмам, чьи закопченные спины он углядел в конце улицы.

— Джулия сказала, тебя кредиторы отца доводят.

Мама приглаживает шапку седых кудряшек:

— Пустяки. И вовсе ни к чему было тебя тревожить. Все утряслось, не волнуйся.

Должно быть, я скорчила гримасу, потому что мама быстро добавляет:

— Будь к отцу добрее, дорогая.

— С какой стати? Не очень‑то он был добр к нам.

Ш‑ш‑ш‑ш. Ш‑ш‑ш‑ш, — хором стыдят меня утюг и мама. — Ему тоже нелегко, — вздыхает она. — Такой умный, а применения себе не нашел. Семья не могла дать ему образования. Сам‑то он о медицине мечтал, но это ж сколько лет учиться. Где им было деньги взять?

— Что ж он вечно проблемы на свою голову ищет, если такой умный?

Дискуссии, в которых она не сильна, мама всегда завершает беспроигрышно — так, чтобы парировать было нечем.

— Он очень тобой гордится, Кэти. Кому только твои школьные табели не показывал! Мне даже прятать приходилось.

Она складывает рукава последней блузки и добавляет ее к остальным вещам. Тех двух блузок, что я подарила ей на прошлый день рождения, в корзине нет. Как и других подарков.

— Мам, ты носишь тот красный кардиган, который я тебе купила?

— Но он же из кашемира, дорогая!

С тех пор как я начала зарабатывать, я покупаю маме одежду. Хорошую. Мне хочется, чтобы у нее были красивые вещи; мне нужно, чтобы они у нее были. А она все откладывает «до лучших времен» — то есть до той туманной даты, когда жизнь наконец исполнит свои обещания и станет чем‑то более-менее приемлемым.

— Тортика отрезать? Будешь?

Нет.

— С удовольствием.

На серванте, по соседству с массивными часами, купленными четверть века назад, пристроился снимок моих родителей пятидесятых годов. Берег моря, оба смеются, небо за ними в черных точках чаек. Звездная пара. Отец в образе Тайрона Пауэра, чернильные глаза Одри Хепберн сияют на мамином лице; она в таких чудных коротеньких штанишках наездницы и аккуратных черных лодочках. В детстве этот счастливый снимок доставил мне немало горестных минут: я мечтала вернуть «маму с картинки». Я верила, что, если набраться терпения, мама обязательно вернется. Она просто откладывала свое возвращение до лучших времен. Рядом, в серебряной рамочке, — фото Эмили в день рождения. Ей исполнилось два года, она как раз увидела праздничный торт и вся светится от счастья. Мама ловит мой взгляд.

— Красавица наша!

Я улыбаюсь, киваю. Что бы в семье ни творилось, появление малыша всегда вносит свежую струю. После рождения Эмили мама пришла в роддом, и когда ее сухая, отмеченная годами ладонь легла на крохотную ладошку внучки, я вдруг поняла, почему, имея дочь, легче смириться с мыслью о неизбежной потери матери. А маме, должно быть, легче будет покинуть нас с Джулией теперь, когда мы сами стали мамами. Спросить ее об этом, чтобы убедиться, я так и не осмелилась. На кухне гремит посуда.

— Мам, прошу тебя, оставь все, посиди со мной.

— Отдыхай, дорогая. Ножки‑то, ножки на софу положи.

— Ну иди же сюда.

— Сейчас. Только одну минутку.

Не могу я сказать ей о Ричарде. Как сказать?

Джулия живет в пяти минутах езды от маминого дома. В подобных районах улицы, как правило, наделяют названиями деревьев и растений, словно в попытке возместить тот ущерб, что нанесло природе строительство. Но сегодня проезд Орхидей, улица Вязов и Вишневая аллея звучат издевательски, внося тоскливо пасторальные нотки в симфонию стекла и бетона. Моя сестра живет в Березовом тупике. Подковообразное нагромождение слепленных друг с другом хибар шестидесятых годов окаймляют участки более поздних времен — творение городских архитекторов, горевших охотой возродить коммуны, так рьяно разрушенные городскими архитекторами.

Появление «вольво» вызывает нездоровый ажиотаж у стайки местных малолеток, но хватает грозного взгляда, чтобы ребятня смотала удочки. В этих краях даже головорезы смирные. Садик перед домом номер девять заменяет подобие клумбы — вскопанный круг земли с кривым рододендроном в окружении чахлых белых цветочков, которые я про себя зову английским ответом эдельвейсам. Одним колесом на бетонной дорожке, трехколесный велосипед припаркован перед домом, должно быть, с раннего детства ребятни Джулии: на проржавевшем, когда-то желтом сиденье вырос слой компоста из прелых листьев.

Дверь открывает женщина средних лет, с отросшей стрижкой «под пажа». Средних лет. А ведь она на три года и один месяц младше меня — факт, который мне никогда не забыть, потому что я и помню‑то себя с той ночи, когда меня принесли в спальню родителей посмотреть на маленькую девочку. Обои в спальне были зеленые, а девочка красная‑красная и завернута в белую шаль, которую мама всю зиму вязала в кресле перед обогревателем. Девочка смешно сопела, хваталась за протянутый палец и не хотела отпускать. Звалась девочка сестрой. Я сказала маме, что надо дать ей имя Валери, как у тети‑ведущей из «Голубого Питера». В надежде избавить младшую от ревности старшей, если я сама назову сестричку, родители записали ее Джулией Валери Редди, и она поминала мне это всю жизнь.

— Чего стоишь? Заходи уж, — говорит сестра и прицокивает, углядев мою машину. — Снимут колеса‑то. Может, поближе подъедешь? Барахло я уберу.

— И так сойдет. Ничего с ней не случится.

Мы гуськом протискиваемся по узкому коридору мимо белой металлической стойки, увитой ползучими растениями.

— Здорово у тебя цветы разрослись, Джулия.

— А чего им сделается? Растут как сорняк, — пожимает она плечами. — Чай еще есть, хочешь?

Стивен, слезь с софы, тетя Кэти из Лондона приехала.

Пока его мама возится с чашками, Стивен, симпатичный ребенок с неуклюжим телом подростка, скачет ко мне здороваться.

Новость о разрыве с мужем я привезла своей сестре как дар, как знак примирения. Она донашивала мою одежду, она слушала, как учителя сравнивают ее со старшей сестрой — той, что поступила в Кембридж, она за всю жизнь не имела ничего лучшего, чем у меня. Теперь все изменилось. Старшая сестра не сумела удержать при себе мужчину — а значит, проиграла в древнейшем из состязаний.

— Со свободным местом напряженка. — Джулия не извиняется, а лишь констатирует факт, смахивая с дивана журналы и откидывая к двери футбольные причиндалы Стивена.

Меня она усаживает в кресло поближе к газовому камину.

— Ну, выкладывай. Что стряслось?

— Ричард меня бросил.

Я плачу в первый раз с той минуты, когда Пола прочитала по телефону записку. Когда я объясняла Эмили, что ее папочка немножко поживет не с нами, слез не было. Не могла же я делить горе с шестилетним ребенком, чье представление о мужчинах зиждется на образе принца из «Спящей красавицы». Слез не было и во время нашего весьма цивилизованного общения с Ричардом на пороге дома, когда мы договаривались, как быть с детьми. Мы вечно договаривались, как быть с детьми, но все переговоры заканчивались тем, что я в спешке вылетала за дверь. В этот раз за дверью скрылся Ричард, перебросив через плечо мой подарок на позапрошлый день рождения — серый свитер, который я подбирала к его глазам.

— Вот ничтожество! Ты волчком вертишься, а он слинял. — Опустившись на колени перед креслом, Джулия притягивает меня к себе.

— Я сама виновата.

— Черта с два.

— Нет-нет, только я! Он оставил записку.

— Записку? Ну, класс! Вот мужичье чертово. Или чересчур умны для благодарности, или, как наш Нейл, чересчур тупы, чтобы выговорить это слово.

— Нейл вовсе не тупой.

Джулия смеется, и я вновь вижу ту девочку, с которой выросла, веселую и беззаботную.

— Пожалуй, нет. Но если честно, из хомяка проще вытянуть слово, чем из Нейла. Так он что, другую нашел, твой Ричард?

Мне такое и в голову не приходило.

— Нет… Вряд ли. Думаю, это я стала другой. Той женщины, на которой он женился, больше нет. Он сказал, что не может до меня достучаться, что я его не слышу.

Джулия гладит меня по голове.

— Что ж… Ты ведь работаешь день‑деньской, тебе некогда с ним лясы точить.

— Он прекрасный архитектор.

— Угу, но чеки и все такое оплачиваешь ты.

— Ему тоже нелегко, Джули.

— Н‑да? Если б мы обращали внимание на все, что для мужиков нелегко, до сих пор пояса верности таскали бы. Тебе с сахаром?

Нет.

— Да.

Чуть позже мы с Джулией решаем прогуляться до детской площадки на вершине холма. Заросшая папоротником тропинка перегорожена остовом сгоревшей машины. Скамейку напротив качелей оккупировали две школьного возраста мамаши. Ранняя беременность здесь заменяет хобби. Девчонки ничем не отличаются от себе подобных: бледно‑восковые от усталости, наштукатуренные, они выглядят сидячими трупами рядом с жестокой энергией их неугомонных чад.

Джулия рассказывает, что одышка и боли в груди начались у мамы несколько месяцев назад, после визита кредиторов отца. Мама пыталась объяснить, что Джозеф Редди тут больше не живет, — собственно, уж много лет как не появляется, — но незваные гости тем не менее зашли в дом и все осмотрели: мебель, часы, серебряные рамки, которые я подарила ей для детских снимков.

Не обремененная отчаянным желанием старшего отпрыска быть достойным родителей, Джулия сумела устоять против убийственных чар отца и, сколько я ее помню, оценивала его хладнокровно, без опаски за последствия. Узнав, как он заявился ко мне в офис, она кипит от возмущения:

— С него станется, черт побери! Начхать ему на то, как ты перед начальством будешь выглядеть. Чего он еще задумал?

— Изобрел какие‑то там биоподгузники.

— Подгузники? Да он в жизни не видел детскую задницу!

Мы покатываемся со смеху, мы фыркаем и гогочем, пока слезы на начинают катиться по щекам. Я вытаскиваю забытый в кармане пальто, далеко не первой свежести платок. Джулия достает такой же, но в бурых пятнах крови.

— Рождественский концерт Эмили.

— Футбольный матч Стивена.

Обернувшись, мы смотрим вниз, на город, уродливые очертания которого сейчас накрыты курьезно живописным закатом в стиле Вивьен Вествуд: сплошь бесстыдно розовые и скандально пурпурные мазки. На горизонте частокол труб, в большинстве своем мертвых; те, в которых еще теплится жизнь, пыхтят редко, конфузливо, как виноватые курильщики.

— Надеюсь, он от тебя ни шиша не получил, — говорит Джулия и добавляет, не дождавшись ответа: — О черт! Уж больно ты мягкотелая, Кэт.

— Снежная королева из Сити! — возражаю я голосом радиокомментатора.

— Угу. Снежная королева! Дыхни — и растает, — рявкает сестра. — Может, хватит уже на него молиться? Не стоит он того. А что такого? Кругом полно паршивых отцов, не мы одни такие. Вспомни, как он тебя посылал открывать дверь, когда люди за деньгами приходили. Помнишь, нет?

— Нет.

— Еще как помнишь. По-твоему, это нормально? По-твоему, можно заставлять ребенка врать? А еще он бил маму, если что не по‑его было.

— Нет!

— Нет? А кто побежал на кухню его отвлекать, когда он руки распустил? Катариной звали девочку. Припоминаешь?

— Джули, как назывались те леденцы, на которых еще цифры были нарисованы?

— Не фига вилять!

— Нет, правда. Как они назывались, не помнишь?

— Само собой, помню. Классные штуки. Только ты все равно никогда их не покупала. Копила денежки на шоколадки. Тебе с пеленок нужно было все самое лучшее. Так мама говорит. «Лучше капля шампанского, чем кружка пива, — в этом вся наша Кэти». Вот ты и добилась шампанского, верно, Кэт?

— А толку? — Я опускаю взгляд на обручальное кольцо.

— Что, пузырьки в нос бьют? — Джулия смотрит на меня так, будто и впрямь ждет ответа.

Как объяснить сестре, что деньги улучшили мою жизнь, но не сделали ее ни содержательней, ни легче?

— Ну‑у… Получается, что деньги уходят в основном на то, чтобы купить себе время для работы, которая принесет тебе деньги, которыми ты расплатишься за все то, что тебе вроде бы нужно, раз уж у тебя есть деньги.

— Может быть. Но это лучше, чем… — Джулия машет в сторону юных мамаш на другом конце площадки. И повторяет, жестко, но как благословение: — Должно быть лучше, солнышко.

По округе каждый день раскатывал фургон мороженщика, возвещая о своем прибытии шарманным дребезжанием народной песенки. Однажды во время летних каникул, пока Аннетт и Колин Джоунс покупали мороженое, их котенок забился под заднее колесо фургона. Мы вопили во все горло, но шофер нас не услышал и тронулся с места. Жара, помню, стояла адская, дорога истекала липкими и черными, как заячий помет, слезами. Я помню, как завизжала Аннетт, помню бренчание песенки, помню ощущение чего‑то очень нежного, гибнущего у нас на глазах.

Джоунсы жили через два дома от нас. Кэрол Джоунс была единственной работающей матерью, других мы не знали. Начала она с подработки в баре ради «мелочи на шпильки», но очень скоро устроилась на полноценную работу в бухгалтерии железнодорожного депо. Судача о соседках за вторым завтраком, мама и Фрида Дэвис вынесли вердикт, что Кэрол свой заработок швыряет на парикмахеров и прочие «развлечения». Восторгам их не было конца, когда Аннетт провалила экзамены за начальную школу. Ясное дело, чего еще ожидать от ребенка, которому никто вовремя не подаст обед?

Мне же Кэрол запомнилась с яркими губами, хохочущей и молодой — гораздо моложе моей мамы, с которой родилась в один день.

Когда произошла трагедия с котенком, мама выбежала на наши крики и увела всех в дом. Котенок остался на дороге вместе с моими рассыпанными шоколадными конфетами. Кажется, убирать пришлось мороженщику. Мама успокоила Аннетт, налила всем оранжаду, нашла пластырь для Колина (он не поранился, но без пластыря никак не мог обойтись) и накормила всех, пока мы ждали возвращения их мамы с работы.

Кэрол пришла поздно, обвешанная сумками с покупками. Да, ей передали, что мама звонила, но раньше она прийти не могла. Вспоминая тот миг, когда Кэрол появилась на кухне, я вижу нас, сидящих за складным кухонным столом, изнывающих от жары. Вижу разлитый Колином оранжад и Аннетт, прячущую взгляд от матери. Я только не могу вспомнить главного — сказал кто‑нибудь вслух то, о чем думал каждый? Сказал или нет?

— Если бы ты была дома, котенок остался бы жив.

7. Ответов нет

18.35

— И последнее: многочисленные факты свидетельствуют о существенном повышении коэффициента полезного действия смешанных команд.

— Неужели я слышу это от тебя, Кейт? — гудит Род Тэск. Особой радости на его физиономии не заметно. Как, впрочем, и на всех остальных. Зал полон народу, который предпочел бы расслабляться в баре за бокалом вина, а не внимать речам новоиспеченного инспектора по вопросам равных прав. Я чувствую себя вегетарианцем на скотобойне.

Крис Бюнс развалился в кресле, закинув ноги на стол для заседаний.

— Лично я обеими руками за смешение полов, — сообщает он, скаля зубы.

— Можно отваливать, на хрен? — рычит Род.

— Нет, — подает голос Селия Хармсуорт. — Сначала выработаем решение.

Общий стон заглушает кукареканье моего мобильника. Сообщение от Полы: Бен заболел приезжайте.

— Мне надо бежать, — сообщаю во всеуслышание. — Срочный звонок из Штатов. Не ждите.

Звоню Поле из такси на пути домой, выясняю подробности. Бен упал с лестницы.

— Помните тот уголок дорожки на самом верху, Кейт? Он еще всегда заворачивался, и…

Господи, нет!

— Да‑да, помню.

— Ну так вот, утром Бен зацепился за него ногой и упал. Кровь пошла, потом вроде все было хорошо. А потом… его вырвало, и он весь так обмяк, и теперь лежит…

Прошу Полу укутать его и держать в тепле. А может, нужен холод? Деревянными пальцами набираю номер мобильника Ричарда. Боже, пусть он ответит! Голосовая почта: оставьте сообщение… О‑о‑о черт!

— Привет. Я не хочу оставлять сообщение. Мне нужен ты. Это Кейт. Бен упал с лестницы, я везу его в больницу. Телефон со мной.

Следующий звонок — «Пегасу». Прошу Уинстона ждать у дома. Поедем в больницу.

20.23

Нет больше сил. Слишком долго ждать, чтобы твоего ребенка осмотрел врач, — это сколько? В «скорой» нам с Беном указали на ряд стульев из серого пластика. Рядом сидит парочка чем‑то накачанных школьников. Экстази, скорее всего.

— Пальцы ничего не чуют, — без конца воет один из них. Будто не знает отчего! Мне на школяров плевать. Ползли бы себе назад в свое болото и тихо‑мирно отдавали концы, не тревожа занятых людей.

Отведя «Пегас» на стоянку, возвращается Уинстон и при виде моего лица берет в свои руки бразды правления.

— Прошу прощения, мисс, — говорит он регистраторше, — нашего малыша нужно осмотреть срочно. Огромное вам спасибо.

Еще вечность проходит — пять минут, не меньше, — и нас с Беном приглашают к врачу. Полусонный, с четверга небритый стажер сидит в будке, отделенной от коридора тонкой оранжевой шторой. Спешу выложить страшные симптомы, но он обрывает меня взмахом руки.

— Хм, так‑так, — тянет он, проглядывая записи на столе. — И давно у ребенка температура, миссис Шетток?

— Я… я точно не знаю. Еще час назад он был очень горячий.

— А утром?

— Н‑не знаю.

Врач кладет ладонь на лоб Бена.

— Тошнота, рвота за последние сутки были?

— Кажется, вчера ему было плохо, но Пола — это наша няня — решила, что животик болит.

— Стул когда был?

— Боюсь, я не могу вам сказать точно…

— Значит, вчера вы его не видели?

— Да. Нет. То есть обычно я стараюсь вернуться домой к его сну, но вчера не получилось.

— И позавчера тоже?

— Нет. Да. Пришлось лететь во Франкфурт. Понимаете, Бен сегодня утром упал с лестницы, но вроде бы все обошлось, а потом Пола стала волноваться, потому что он совсем ослаб…

— Понятно, понятно.

Ни черта ему не понятно! Надо успокоиться, говорить помедленней, тогда, может быть, дойдет.

— Будьте так добры, разденьте ребенка.

Снимаю спальный комбинезончик, стягиваю майку через голову. Мой мальчик такой белокожий, что, кажется, светится насквозь, даже пульсация легких под ребрами угадывается.

— Угу. Как насчет веса? Сколько он весит, миссис Шетток?

— Точно не знаю. Фунтов двадцать восемь… тридцать?

— Когда взвешивались?

— В полтора года, как положено, его показывали врачу, но это мой второй. А со вторым ребенком особых тревог насчет веса нет, если только…

— И сколько он весил в полтора?

— Говорю же, точно не знаю. Пола сказала, что он в полном порядке.

— Так‑с. А дату рождения Бенджамина вас не затруднит назвать?

От обиды слезы наворачиваются на глаза, словно я шагнула босиком в снег. Обычно я легко расправляюсь со всеми тестами. Потому что знаю ответы. Этих ответов я не знаю, а должна бы знать. Знаю, что должна знать.

Бен родился 25 января. Он крепкий, веселый малыш, который никогда не плачет. Разве что если очень устал или зубки режутся. Из сказок больше всего любит «Три совенка», а из песенок на ночь — колыбельную про автобус, что «все катит и катит». И еще он мой дорогой, любимый сынок, и если с ним что‑нибудь случится, я вас убью, доктор, подожгу больницу и покончу с собой.

— Двадцать пятое января.

— Благодарю, миссис Шетток. Ну‑ка, юный джентльмен, давай‑ка посмотрим, что у нас тут?

00.17

Не представляю, как бы я справилась без Уинстона. Он пробыл с нами в «скорой» до конца, носил мне сладкий чай из автомата, держал Бена, пока я ходила в туалет, и обиделся, когда я предложила заплатить за потраченное на нас время. Выбираясь с помощью Уинстона из машины со спящим Беном на руках, я замечаю темную фигуру на крыльце своего дома. Если грабитель — пусть пеняет на себя: сейчас я за свои действия не отвечаю. Сделав несколько шагов, узнаю в фигуре Момо. Ну уж нет. Даже не напоминайте мне о работе.

— Любое срочное дело могло подождать до утра! — шиплю я на Момо, тыча в замок ключ.

— Прошу прощения, Кейт.

— Никаких прощений. Я только что была с Беном в больнице. Его обследовали. Я еле держусь на ногах, так что даже если Доу рухнул на сто процентов, мне на это плевать. Можете передать Роду в тех же выражениях. Господи, что такое?!

Из открытой двери на нас падает свет, и я вижу лицо Момо: прекрасное лицо, распухшее от слез.

— Прошу прощения… — На большее ее не хватает. Привычные слова рождают новый всплеск рыданий.

Завожу ее внутрь, усаживаю на кухне, а сама несу Бена в кроватку. Вирусная инфекция. Так сказал доктор. Падение ни при чем, как и менингит. Давать побольше пить и сбивать температуру. Поднимаясь по лестнице, натыкаюсь взглядом на тот самый уголок ковровой дорожки, о который споткнулся мой сын. Ненавижу чертов ковер! Ненавижу себя за то, что не заказала новый. Ненавижу свою жизнь, в которой жизненно важная покупка превратилась в непозволительную роскошь. Все ты перепутала, Кейт: первым пунктом на повестке должны стоять здоровье и безопасность детей, остальное подождет. Эмили спит у себя в обнимку с Полой; я тихонько выключаю ночник и накрываю обеих пледом.

Вернувшись на кухню, завариваю мятный чай и пытаюсь добиться у Момо, что за трагедия стряслась. Минут через десять до меня доходит, почему она не в состоянии толково объяснить причину своих слез: словарный запас этой девочки просто‑напросто не предназначен для описания той мерзости, что ей пришлось испытать.

Сегодня после работы Момо с коллегами из американского отделения пошла в бар «171» на Ливерпуль‑стрит, а оттуда вернулась в офис — переписать кое‑какие файлы для предстоящей презентации. Крис Бюнс и еще несколько младших менеджеров кучковались перед компьютером, с хохотом отпуская скабрезные шуточки. Все, включая приятеля Момо Джулиана, пришедшего на стажировку в «ЭМФ» вместе с ней. Мою помощницу компания заметила слишком поздно — Момо уже увидела, над чем они потешаются.

— Там были фотографии женщины, Кейт. Без ничего. Хуже, чем без ничего.

— Да они эту гадость целыми днями из сети скачивают, Момо!

— Вы не понимаете, Кейт… Это были мои фотографии.

02.10

Я провела Момо в гостевую комнату, отыскала замену ночнушки, уложила. В моей растянутой футболке с таксой на груди Момо выглядит восьмилетним ребенком. Отрыдавшись и немного придя в себя, она доводит рассказ до конца.

Конечно, она принялась кричать на них и требовать объяснений. И естественно, Крис Бюнс пошел в ответную атаку:

— Смотрите, парни, оригинал явился. Попросим показать, что девочка умеет?

Подонки снова загоготали, но, когда Момо заплакала, их всех как ветром сдуло. Джулиан остался один, хотел ее успокоить. Момо орала на него до тех пор, пока не добилась признания, что Бюнс скачал снимки с веб‑сайта «ЭМФ» (те самые, что использовались в рекламной брошюре фирмы) и смонтировал с порнушными фотографиями, которых в Интернете не счесть. «Без одежды», — снова и снова, горестно всхлипывая, твердит Момо, и от ее детски целомудренного определения на душе становится еще гаже.

Момо говорит, что прекратила смотреть, когда дело дошло до орального секса. Там были еще какие‑то надписи, но она не смогла прочитать, потому что разбила очки, уронив их на пол.

— Что‑то насчет «азиатских красоток».

— Ясно.

— Что мы будем делать? — спрашивает Момо.

Мы? Как ни странно, это ее нахальное «мы» я принимаю как само собой разумеющееся. Ничего, вот что мы будем делать.

— Надо подумать.

Верхний свет я выключаю, оставив гореть только ночник рядом с вазочкой жалких останков ландышей, позабытых с визита родителей.

— Не понимаю, Кейт, — подает голосок Момо. — Почему? Почему Бюнс такое сделал? И вообще — почему они со мной так?..

— Потому что ты красивая, потому что женщина. Потому что он может себе это позволить. Все очень просто.

Ее глаза гневно вспыхивают.

— То есть в том, что сделал Бюнс, нет ничего личного?

— Да. Нет…

Боже, как я устала. В жилы будто свинца накачали. Сначала убийственный страх за Бена, теперь вот это… Почему самые важные вещи мне приходится объяснять Момо, когда я, мягко говоря, не в лучшей форме? Опустив ладонь на ее тонкую смуглую руку, я с трудом подбираю слова.

— Против нас история, понимаешь? Таких, как мы, еще не было, Момо. Век за веком женщины исполняли лишь роль домохозяек, а последние двадцать лет вдруг забыли свое место. Мужики в ужасе. Все произошло слишком быстро. Глядя на тебя, Крис Бюнс видит красивую бабу, а должен обращаться как с ровней. Мы отлично понимаем, что он хотел бы с тобой сделать, будь его воля, но теперь ему запрещено к тебе прикасаться. Вот он и лепит картинки, на которых может оттачивать свою фантазию.

Кутаясь в одеяло, Момо вздрагивает от стыда и стискивает мои пальцы.

— Момо, а ты знаешь, сколько времени потребовалось первобытному человеку, чтобы с четверенек подняться на ноги?

— Сколько?

— От двух до пяти миллионов лет. Дай Крису Бюнсу пять миллионов лет — и он, возможно, привыкнет к мысли, что можно работать бок о бок с женщиной, не пытаясь ее раздеть.

Ее глаза снова блестят близкими слезами.

— Понимаю, Кейт. Вы хотите сказать, что мы бессильны. Бюнс такой же, как все, и с этим ничего не поделаешь. Да?

В точности моя мысль.

— Не совсем.

Момо, со вздохами и всхлипами, пытается уснуть, а я иду вниз запирать дом на ночь. Мне очень не хватает Ричарда, а в такие минуты особенно. Безопасность была его заботой; задвинутый моей рукой, запор кажется ненадежным, а скрип ставень — зловещим. Одно за другим закрывая окна, я думаю о возможном сценарии следующих дней. Завтра утром Момо Гьюмратни положит на стол своего шефа Рода Тэска официальную жалобу по поводу оскорбительного поведения Кристофера Бюнса. Тэск, как положено, передаст документ в отдел трудовых ресурсов, после чего Момо отстранят от работы с сохранением заработка до окончания внутреннего расследования. На первом заседании, куда непременно пригласят и меня, будут отмечены безукоризненная скромность Момо и заслуги Криса Бюнса как ведущего менеджера фирмы, принесшего «ЭМФ» за прошлый год десять миллионов фунтов стерлингов. Через некоторое время о жалобе будут отзываться как о «деле Бюнса» или просто о «том деле».

Просидев дома месяца три — более чем достаточно, чтобы впасть в депрессию, — Момо по вызову явится на фирму. Ей предложат отступные. Воспитание заставит ее надменно объявить, что Момо Гьюмратни купить нельзя и что она требует справедливости. Комиссия будет в шоке: все они тоже за справедливость, но ведь свидетельства вины мистера Бюнса… как бы поточнее выразиться?.. весьма шатки. Члены комиссии мягко, мимоходом намекнут, что карьере Момо в Сити пришел конец. Девушка блестящая, подающая большие надежды, но… дыма, как известно, без огня не бывает и все такое. Жаль, конечно, что обстоятельства сложились так неудачно для нее. «ЭМФ» не может рисковать репутацией: не дай бог, до порноснимков доберется пресса…

Спустя два дня дело Момо Гьюмратни будет урегулировано без судебного разбирательства и без разглашения суммы отступных. Когда Момо в последний раз будет спускаться по ступеням «ЭМФ», телерепортерша из «Новостей» сунет ей в лицо микрофон и забросает вопросами: «Поделитесь со зрителями, мисс Гьюмратни. Что с вами произошло? Правда ли, что вас назвали „азиатской красоткой“ на веб‑сайте, где поместили ваши порноснимки?» Опустив голову, Момо на все вопросы будет бормотать: «Без комментариев». На следующий день в четырех разных газетах на третьей странице появится история Момо. Один из заголовков: «Азиатская красотка из Сити — героиня порносайта». Объяснениям самой Момо отведут предпоследний абзац. Вскоре она уедет работать за границу, молясь, чтобы о ней забыли. А Бюнс останется процветать в «ЭМФ», и клякса некрасивой истории сотрется стабильно высокими процентами его вложений. Все останется по‑прежнему. Вот уж в чем я уверена на все сто.

Прежде чем выключить свет на кухне, я замечаю новый рисунок на холодильнике, под магнитным Тинки‑Винки: дама с желтыми волосами, в полосатом коричневом костюме и на каблуках высотой с ходули. Надписи издалека не разглядеть, подхожу поближе. Автор картины, Эмили Шетток, с помощью учительницы написала: «Моя мамочка ходит на работу, но все равно думает обо мне целый день».

Говорила я ей такое? Должно быть, да. Забыла. Зато Эм помнит абсолютно все. Дернув дверцу, сую голову в арктический холод морозилки. Залезть бы туда полностью и спрятаться от всего. «Пойду прогуляться. Возможно, задержусь».

Наверху снова заглядываю к Момо. Ее опущенные веки дрожат, как крылья мотылька. Во сне снова все переживает, бедная девочка. Я не успеваю выключить ночник, как глаза Момо распахиваются.

— О чем вы думаете, Кейт? — шепчет она.

— Да вот вспомнила, что сказала тебе в день нашего знакомства.

— Вы сказали, чтобы я перестала начинать каждую фразу с «прошу прощения».

— Точно. Напрасно не послушалась, кстати. А еще?

Она смотрит на меня доверчивым щенячьим взглядом, знакомым мне еще с финальной презентации. Боже, когда это было? Миллион лет назад.

— Еще вы сказали, что сострадание — штука зачастую дорогостоящая, но далеко не всегда бесполезная.

— Не может быть.

— Честное слово.

— Какой кошмар. Ну и дура же я. Ладно, а еще?

— Вы сказали, что деньги не знают разницы между полами.

— Именно.

— Именно? — недоуменным эхом вторит Момо.

— Как побольнее задеть мужика, Момо? Где у них самое уязвимое место?

Я не сплю всю ночь. Не могу спать. То и дело бегаю к Бену, слушаю его дыхание, как шесть лет назад, когда новоиспеченной маме казалось, что ее новорожденная дочка перестанет дышать и не проснется.

Около двух звонит Ричард. Из Брюсселя, где надеется выбить грант на строительство Центра искусств. Говорит, только что получил мое сообщение. Спрашивает, все ли со мной в порядке. Нет! Нужно встретиться, Кейт. Да.

В половине шестого я звоню Кэнди. Уверена, что она уже не спит: малыш начинает толкаться с рассвета. Рассказываю ей о выходке Бюнса. Сама я представления не имею, что можно предпринять, но очень рассчитываю на компьютерного гения Кэнди Стрэттон. К половине седьмого Кэнди написала программу, которая обнаружит и истребит все файлы с упоминанием Момо Гьюмратни.

— До того, что успело выйти за пределы «ЭМФ», добраться сложновато, — говорит Кэнди, — но всю информацию о Момо в пределах системы «ЭМФ» я могу ухватить за хвост. И уничтожить.

Один снимок мы договорились сохранить в качестве доказательства.

В шесть на кухне появляется Момо. И не с пустыми руками.

— Вот. Нашла в своей постели. Это чье?

— Это же Ру! — Я сжимаю ее в объятиях. — Член нашей семьи!

Отправляю Момо обратно в постель с чашкой чая, а сама прокрадываюсь к Бену. Спит, мой мальчик. Подсовываю Ру ему под щечку. Кто‑то сегодня будет счастлив, как после встречи с Санта‑Клаусом.

Наконец возвращаюсь к себе, открываю шкаф и перебираю одежду, пока не останавливаюсь на своих лучших доспехах от Армани — угольно‑черном костюме‑двойке. С нижней полки беру изысканные лодочки с носами из змеиной кожи и совершенно невообразимыми шпильками. Ходить на них проблематично, но сегодня они послужат иной цели. Облачаясь в доспехи, прокручиваю в мыслях все подручные средства, которыми могу воспользоваться, все силы, которые могу привлечь на свою сторону.

Я очень хочу, чтобы Ричард вернулся, и я все для этого сделаю, но сначала покончим с делами.

НЕ ЗАБЫТЬ!!!

Уничтожить Бюнса.

8. Жало

Бизнес‑план производства биологически разлагаемых подгузников Пауэра признан выдающимся документом. На тридцати с лишним листах типового формата в деталях расписаны преимущества чудо‑подгузников и блестящие перспективы завоевания ими рынка. Бизнес‑план содержит полный обзор конкурирующих товаров, перечень экологических достоинств и подробный, шаг за шагом, план производства. Цифры впечатляют, не страдая при этом чрезмерным оптимизмом. Над продуктом работала первоклассная команда, причем особо отмечен сам изобретатель, Джозеф Р. Пауэр, в свое время принимавший участие в разработке космической программы «Аполлон». Патент на изобретение биологически разлагаемых подгузников только предстоит получить, однако блестящая заявка не оставляет сомнений в том, что это произойдет со дня на день.

Жаль даже, что исключительность документа сможет оценить один‑единственный человек: рыночной мишенью чудо‑подгузников Пауэра должны стать не миллиарды детских попок, а задница мистера Кристофера Бюнса.

Бюнс только что назначен главой отдела рискового капитала, что крайне удачно с двух точек зрения. Во‑первых, проще подтолкнуть его к вложению крупных средств в бредовую идею моего папули: авантюры стали частью должностных обязанностей Бюнса. Во‑вторых, Вероника Пик, второй человек в отделе, надеявшаяся на повышение, рвет и мечет при одном упоминании имени этого выскочки и уж конечно не станет указывать новому шефу на возможные недочеты. Скорее, наоборот, с дружелюбной улыбкой подтолкнет его к пропасти.

Пятница, «Топлес‑клуб», полдень

— О'кей, давай еще разок. — Кэнди злится и не скрывает этого. — Итак, твой знаменитый папаша, который к уделанным младенцам сроду не приближался, изобрел подгузник, способный перевернуть мир детства. Однако ты испробовала прототип на своем Бенджамине, и когда Бенджамин усра…

— Кэнди, прошу тебя!

— Ладно… и когда Бену захотелось ка‑ка, подгузник развалился. Наша задача? Наша задача — втюхать проект новому шефу отдела рискового вложения капитала. Будучи мерзавцем и педиком, который смыслит в детских задницах еще меньше твоего папаши, он вложит тысячи долларов в «Авантюру Редди» и прогорит, потому что… Напомни‑ка мне, Кейт, почему?

— Потому что фирма отца погрязла в долгах, все вложенные в нее деньги «ЭМФ» тут же уйдут кредиторам, проект с подгузниками будет свернут, а Бюнс останется без штанов, рубашки, носков, трусов и в таком виде будет выставлен на всеобщее обозрение. Есть возражения против плана, Кэнди?

— Ни малейших, все просто великолепно. — Она втягивает воздух, как будто принюхивается к новым духам. — Хотелось бы уточнить лишь одну деталь: каким образом сохранят работу две бабы, одна из которых вот‑вот станет мамашей‑одиночкой, а вторая уже стала и пребудет в этом качестве, пока Тормоз Ричард не вернется на ранчо Редди?

— Кэнди, это дело принципа.

Она не на шутку встревожена:

— Вон оно что! Ясненько. Наш старый приятель Оутс.

— Кто?

— Оутс. Снежный человек. Про которого ты Роду рассказывала, помнишь? «Прошу меня извинить, джентльмены, я ненадолго выйду. Возможно, задержусь». Черт побери, Кейт, это не заговор, это благородный акт бессмысленного самопожертвования. Оч‑чень по‑английски. Но мы, янки, такие чудные типы: любим, понимаешь ли, чтобы хорошим парням в конце фильма сохраняли жизнь.

— Не всякое самопожертвование бессмысленно, Кэнди.

На язвительный хохот Кэнди оборачиваются все до единого посетители клуба: беременная, да еще и идиотка.

— Тпру, Кейт Редди! Ты прекрасна, когда провозглашаешь этические принципы.

— Обещаю, Кэнди, о твоей связи с этим делом никто не узнает.

— Ага, зато все дорожки приведут к ее благородию Редди, так? Ты хоть отдаешь себе отчет, что поставишь крест на своей карьере? Тебя даже факсы бумагой заправлять не возьмут.

Выдав это зловещее предсказание, Кэнди подается ко мне, берет мою ладонь и прикладывает к животу. Я отчетливо слышу стук пятки изнутри. Подруга в первый раз позволила себе признать существование ребенка как нечто постоянное, и я боюсь ляпнуть что‑нибудь невпопад.

— Часто толкается?

— Угу. Когда купаюсь, она просто с ума сходит. Шоу «Девочка и дельфин», ей‑богу.

— А вдруг мальчик?

— Еще чего. Я девочка, и она девочка. — Кэнди ловит мою улыбку и суровеет: — Могу ведь и на удочерение отдать.

— Само собой.

Если не ошибаюсь, идея собраться в «Топлес‑клубе» принадлежала Кэнди. Она решила, что тайное сборище семи женщин будет выглядеть не так подозрительно в заведении интимного свойства, нежели, скажем, в ресторане с полностью одетыми посетителями. Устроившись за столиком, я жалею, что нет «Поляроида»: отщелкала бы своих подруг, которые при входе в клуб менялись в лице. В случае с Момо, правда, воспитание мгновенно взяло верх, и моя юная помощница любезно осведомилась у встречающей блондинки:

— Давно открылись?

Мы не единственные женщины в центре мужских развлечений, что в двух шагах от мирового финансового центра, но у всех прочих дам прикрыта лишь нижняя половина тела. Каждой участнице сегодняшнего ланча отведена важная роль. Зная Криса Бюнса, я не сомневаюсь, что алчность и амбиции толкнут его в авантюру, не дав посоветоваться с кем‑нибудь из коллег (какого черта он должен делиться доходами и славой?).

Однако я понимаю и другое: чтобы Бюнс заглотнул наживку, нам всем придется потрудиться. Папиных россказней недостаточно. Нужен рекламный буклет, знание рынка, поддержка солидного коммерческого юриста. Набирая номер Дебры, я, признаться, опасалась отказа: даже долгая дружба может не выдержать многомесячной пытки неудавшимися ланчами. Дебру не пришлось просить дважды. Бюнса она в глаза не видела, но с ходу поняла, что он за тип и какой участи заслуживает.

Итак, шайка заговорщиков уже состоит из Кэнди, меня, Дебры и Момо, Джудит и Кэролайн — моих подруг из группы «Мать и дитя». Ждем только Элис. Телевизионный продюсер Элис — главное звено моего плана. Позвонила она лишь сегодня утром — уезжала на съемки, в восторге от будущей встречи, только немного запоздает.

Бывший патентовед Джудит написала заявку на подгузники, причем настолько убедительную, что я готова с ходу заказать вагон для моего Бена. Кэролайн, художник‑дизайнер, принесла готовый буклет, подчеркивающий экологические достоинства подгузников. На мой взгляд, снимок ее собственного малыша Отто на горшке из листьев салата — настоящий шедевр рекламного искусства.

Дебра заверяет, что «ЭМФ» не сможет предъявить моему отцу серьезных претензий.

— На мошенничество никак не тянет, Кейт. Некрасиво, но не противоречит закону. Покупатель должен проверять качество товара, а если ему лапшу на уши навешали — его проблемы.

Деб выступит в качестве юриста моего отца на его встрече с Бюнсом; мы уже договорились о номере в «Савойе».

— Я ж гений таких штук! — восклицает Деб, листая подготовленные документы. — Как обзовемся? «Семь жутких сестер»?

— Деб, это не шутки.

— Знаю, знаю, но я так не развлекалась с… черт знает каких времен! Ох и соскучилась же. А ты, Кейт?

Момо получила задание изучить мировой рынок подгузников, и за несколько дней она умудрилась стать экспертом в промокательно‑вонятельной сфере.

— Прошу прощения, Кейт, а вы знаете, какое количество продуктов жизнедеятельности организма ребенка может удержать средний подгузник?

— Только без подробностей, мне этих продуктов дома хватает.

У Момо взволнованный вид:

— Ничего не выйдет, правда?

— С нашим планом?

— Нет, с подгузником.

— Ни за что на свете.

— Почему вы так уверены? Если Бюнс победит, я… я этого не вынесу.

— Подгузник Пауэра изобрел мой папочка, следовательно, это гарантированная катастрофа. Вдобавок я испытала его на Бене.

— И что?

— Стоит ребенку пукнуть, и подгузник разваливается. Перебор с биологическим разложением.

Элис приезжает прямо со встречи с коллегами из Би‑би‑си. Кивает на полуголых девиц на пятачке и одними губами, не пытаясь перекричать громыхающую музыку, интересуется:

У нас прослушивание?

Элис предстоит вступить в игру после того, как Бюнс вложит средства в проект. Этот прием я позаимствовала у генералов — победителей всех известных мне великих сражений. Называется «захват в клещи»: атака с одного фланга подкрепляется молниеносным отрезанием путей отхода с другого. Руководству «ЭМФ» недостаточно будет самого факта безалаберности Криса Бюнса, вложившего крупные средства в явную авантюру. А вот если он наплетет ерунды с экрана, то дискредитирует фирму перед клиентами, и тогда уж его точно подвесят на крюк и выставят на мясном рынке.

Согласно отчету Элис, она уже созвонилась с Бюнсом и пригласила принять участие в программе «Они делают деньги» на канале Би‑би‑си‑2.

— Ну и как? — Момо нервничает больше всех. — Как он отнесся?

— Чуть не кончил прямо в трубку, — ухмыляется Элис. — Без проблем разговорим красавчика.

Моя попытка призвать подруг к порядку проваливается под вой «Mamma mia» из колонок. Я пускаю по кругу список того, что еще нужно сделать, и фотографию Криса Бюнса, которую Кэнди скачала с веб‑сайта «ЭМФ». Жестами объясняю, что отлучусь в туалет.

В угловой кабинке рядом со входом темнеет смутно знакомая фигура. Еще несколько шагов — и фигура обретает имя.

— Джереми! Джереми Браунинг! — Энтузиазм моего приветствия будет песней звучать в душе клиента до конца его дней. — Надо же! Какой сюрприз, Джереми! Встретить вас здесь… А это, если не ошибаюсь… Аннабель, не так ли?

Юная прелестница, примостившаяся на коленках у моего клиента, отзывается презрительно‑самодовольной улыбкой, в которой тем не менее светится и надежда: мол, пока не миссис Браунинг, но, если шанс выпадет, не откажусь.

Я протягиваю руку красотке, но Джереми опережает свою спутницу:

— Боже, это вы, Кейт! Не ожидал вас здесь увидеть. — Он с жаром трясет мою ладонь.

— Рынок развлечений исследую, пора его осваивать. Не поможете? Я в этой области дилетант. Прошу прощения, мне пора. Приятно было познакомиться?..

— Шерель.

— Приятно было познакомиться, Шерель. Берегите его.

И я удаляюсь уверенной поступью. По крайней мере один мужик теперь точно в моей власти.

К моему возвращению тема разговора за нашим столом кардинально изменилась. Кэнди по очереди тычет в девиц на сцене, у которых, по ее мнению, бюст претерпел хирургическое вмешательство.

— Ой, мамочки, вы только гляньте на ту, рыжую. А я‑то, наивная, считала, что Британия уничтожила все свое ядерное оружие.

— Ты бы видела мои сиськи после рождения близнецов, — хихикает Джудит, размахивая уже третьим бокалом «Май‑Тай».

Я с ужасом смотрю, как предмет обсуждения покидает сцену и надвигается на нас, поддерживая груди ладонями, как ветеринар — щенят.

— Вот это я понимаю фокус! — одобрительно вопит Элис. — Работа и удовольствие в одном флаконе! Точно, Кейт?

— А у этой с паховыми мышцами наверняка проблем нет, — замечает Кэролайн, кивая на танцовщицу, которая дергается так, будто собралась родить лоток с мороженым.

— Каких проблем? — хором спрашивают Момо и Кэнди.

— Растяжение тканей во время беременности даром не проходит, — сообщаю с мрачным видом. — Потом всякие неприятные казусы могут случиться, если не тренировать мышцы.

Кэнди, убежденная, что дородовая гимнастика — это происки коммунистов, кривится от отвращения.

— Но ведь после родов все встает на свои места, верно?

Стены дрожат, мамаши за столом хохочут до слез, а у мужиков в клубе неловкий вид, потому что женский смех выводит их из себя.

Я поднимаю бокал:

— Сплотимся в смелости и неудачи не потерпим!

— «Крепкий орешек‑2»? — спрашивает Момо.

— Нет, «Леди Макбет». Чему их только учат?

9. Ланч с Робином

Робин Купер‑Кларк, если он не в своей тарелке, выглядит как человек, решивший арестовать сам себя: одна рука обхватывает грудь, вторая цепляется за шею. Именно так он и шагает всю дорогу к «Суитингс», куда пригласил меня пообедать через три дня после заседания «большой семерки» в «Топлес‑клубе». Ресторан находится довольно далеко от офиса, но Робин настаивал именно на нем, а у меня не было причин отказывать. Делать нечего, я вприпрыжку скачу за ним — три моих шага на один семимильный его.

«Суитингс» — типичное для Сити заведение. Рыбный ресторан под личиной рыбной лавки, панибратские возгласы, суета, мраморные прилавки. Рыбный рынок для имущих. У входа узкие стойки с табуретами, в глубине — зал с длинными, как в школьной столовой, столами.

Садимся на дальнем от входа конце общего стола.

— Неприятная история с этим Бюнсом, — бормочет Робин, изучая меню.

— Угу.

— Момо Гьюмратни, кажется, славная девочка.

— Бесподобная.

— А Бюнс?

— Стрихнин.

— Понятно. Что закажем?

Над нами уже застыл официант с карандашом наготове. Я перевожу взгляд на Робина и в первый раз замечаю, какой у него странно неряшливый вид. Кончик воротника загнут, на мочках запятые от пены для бритья. Джилл такого не допустила бы.

— Так, ну что ж… Даме, пожалуй, кого‑нибудь позубастее, а мне из вымирающих видов. Черепаховый суп, к примеру. Или лучше отведать трески, которую распроклятые испанцы всю повылавливали? Как думаешь, Кейт?

Еще не отсмеявшись, я вновь слышу голос Робина:

— Я женюсь, Кейт.

Зал немеет, будто кто‑то отключил звук кнопкой пульта. Народ по‑прежнему открывает и захлопывает рты, но беззвучно, как рыбины из ресторанного меню.

И я понимаю, почему он привел меня именно сюда: здесь не закричишь от боли или гнева, разве что пожуришь по‑дружески. Это уголок мужского мира. Сколько страдающих сердец здесь поджарили с любезной улыбкой на губах, сколько карьер поломали за бокалом шабли и искренне приятельской беседой? Теперь вот и Джилл Купер‑Кларк отправили в отставку, а от меня ждут любезной улыбки. Здешний этикет предписывает скроить заинтересованную мину, а еще лучше — радостную, но уж никак не устраивать сцен. Здесь наложили вето на то единственное, что я сделала бы с превеликим удовольствием: отшвырнула стул, перевернула стол и оставила бы изумленное мужичье разевать рты над салфетками и рыбьими костями. Господи, всего‑то полгода прошло с ее смерти…

А Робин уже углубился в рассказ о некой Салли. Милая, несказанно добрая, любит мальчиков, своих двое. До Джилл, конечно, далеко, но с Джилл ведь никто не сравнится. Он с беспомощным видом пожимает плечами. А в Салли все же много хорошего, и ребятам — Алексу во всяком случае, ему всего десять — нужна мать.

— А тебе… — я нахожу наконец силы протолкнуть слова сквозь пересохшее горло, — тебе она нужна?

— Э‑э… Да, Кейт, мне нужна женщина. В одиночку мы не справляемся. Понимаю, что для тебя это… — Он жестом отказывается от предложенного соуса «тартар».

— Для меня — что?

— Признак слабоволия, наверно. — Поставив бокал, он по привычке трет переносицу. — Никто мне ее не заменит, если ты это хотела спросить.

А к чему тогда пытаться заменить незаменимое? Мне тоскливо, как в день похорон Джилл. Прежде я всегда знала, где найду Робина, такого основательного, глубоко семейного, надежного. Больно видеть его потерянным. Мужчина без жены — все равно что без матери: скорее сирота, чем вдовец. Мужчина без жены теряет опору, он не способен ходить, пену с ушей стереть и то не способен. Мы нужны мужчинам больше, чем они нам; не в этом ли тайна мироздания?

— Я очень за тебя рада, Робин. Джилл была бы довольна. Уверена, она не вынесла бы мысли, что тебе плохо.

Робин благодарно кивает: груз признания сброшен с плеч. Управившись с горячим, мы снова изучаем меню, внимательно, как лист с экзаменационным заданием.

— Не возражаешь против пирога с патокой? Одного на двоих? — спрашивает Робин. — Говорят, под давлением возмущенной общественности кулинары ищут другое имя для «крапчатого члена».

— «Крис Бюнс».

— Что?

— «Крис Бюнс» — идеальное название во всех смыслах. Во‑первых, отрава, как и пудинг с изюмом, а во‑вторых, ходячий сифилис. Любая секретарша в офисе подтвердит.

Робин промокает губы салфеткой.

— Злишься?

— Еще как.

Меня подмывает поделиться с Робином планом мести, но в качестве моего начальника он вынужден будет дать красный свет, а в качестве старшего друга тем более.

— Не думаю, Робин, что это правильно — терпеть рядом дерьмо только потому, что кому‑то оно полезно.

Робин сигналит официанту, что готов рассчитаться.

— Джилл всегда говорила, что мужчину можно подтолкнуть к чему угодно, если только он не заметит давления.

— А с тобой она этот фокус проделывала?

— Не замечал.

15.13

Расставшись с Робином на углу Чипсайда, по мобильнику звоню Гаю, предупреждаю, что на работу не вернусь: срочная встреча с каштанами.

— С… чем?

— С каштанами. Это новая компания зрелищных мероприятий, очень перспективные ребята. Пригляжусь к ним на предмет инвестиций.

При виде меня Бен и Эмили цепенеют от изумления: до них не сразу доходит, что мама взаправду дома посреди дня. Я отправляю Полу отдыхать до завтра, одеваю детей, и мы идем в парк. Точнее, идем мы с Эмили — Бен в промежутках между падениями передвигается только бегом. Бабье лето пришло неожиданно. Еще зеленые, хоть и тронутые рыжим пунктиром листья недоумевают, как это они оказались на земле. Мы топаем по цветастому ковру и ногами подбрасываем листья целых… очень долго. Я потеряла счет времени.

Бен в восторге от этого занятия, потому что листья так чудесно шуршат под ногами. Эмили обожает читать ему нотации, но надо видеть ее влюбленный взгляд. Кажется, мои дети заключили договор: сын может шалить, чтобы на его фоне дочь выглядела послушной. Глядя, как они с визгом бегают друг за другом, я думаю о том, что наблюдаю, пожалуй, одну из версий вечной игры мужчины и женщины.

В глубине парка находим упавшие каштаны. От удара о землю некоторые лопнули, и мы увлеченно выковыриваем блестящие ядра из влажных гнезд.

— А знаешь, каштаны можно сделать твердыми‑претвердыми, — говорю я Эмили.

— Как?

— Точно не знаю, нужно будет спросить у папы. — Черт. Это лишнее.

Эмили вся светится надеждой:

— Мам, а папа скоро будет опять жить в нашем доме?

— Па‑пика! — щебечет Бен. — Папика!

После прогулки отношу Бена вздремнуть, а Эмили предлагаю выбрать видеокассету, пока я приготовлю соус «болоньез» на ужин. Чесночница куда‑то запропастилась, терки тоже не вижу.

— Мам, знаешь, что я буду смотреть?

— «Спящую красавицу»?

Совсем недавно это была любимая сказка и лучшее успокоительное для Эмили, но информация, оказывается, устарела. Моя дочь увлеклась какой‑то принцессой‑воительницей, мне незнакомой.

— Мам, воительница — это что?

— Храбрый воин. Только девочка.

— А ты знаешь, про что «Гарри Поттер»?

— Нет.

— «Гарри Поттер» — это про храбрость и ведьм.

— Интересно, должно быть. Выбрала?

— «Мэри Поппинс».

— Опять?!

— Мам, ну пожа‑алуйста!

В возрасте Эм я смотрела фильмы дважды в год — на Рождество и во время долгих летних каникул. А для моих детей движущиеся картинки наверняка станут главной движущей силой детских воспоминаний.

— Она с фу сражается.

— Что?

— Мама Джейн и Майкла — с фу сражается.

Надо же. Я и забыла, что миссис Бэнкс была суфражисткой, такие детали в сказке как‑то ускользают. Ставлю кастрюльку на медленный огонь и забираюсь на диван с ногами, обнимаю Эми. На экране хорошенькая, взбалмошная мамочка Бэнкс, воодушевленная женским митингом, марширует по дому под гимн суфражисток.

— «С фу сражаться» — это что?

— Суфражистка, — машинально поправляю я. — Сто лет назад женщины, которых стали называть суфражистками, выходили на улицы Лондона на демонстрации, даже привязывали себя к оградам, чтобы всем женщинам разрешили голосовать.

Эм приваливается ко мне спиной, головой на моей груди, и молчит. Только когда Мэри с Бертом и детьми прыгнули в нарисованную мелом картинку на тротуаре, я слышу неизбежный вопрос:

— А почему женщинам не разрешали голосовать?

Ну где она, фея‑крестная всех почемучек? Почему не появляется, когда нужна ее помощь?

— Потому что раньше девочки сидели дома, а мальчики… м‑м… словом, люди думали, что мальчики главнее девочек.

Дочь возмущенно оборачивается:

— Какие глупые!

К счастью, события на экране прерывают поток «почему». Эм знает все песни наизусть, она даже дышит в унисон с актерами. Я смотрю «Мэри Поппинс» совсем иначе, чем в детстве. Я как‑то не замечала, что миссис Бэнкс, мечтающая о счастье всех женщин, по отношению к собственным детям непростительно легкомысленна. Я не отдавала себе отчета, что Джейн и Майкл грустят и капризничают, пока няня не приносит в их жизнь веселье и стабильность.

Мои собственные невеселые мысли о том, что сказка‑то, получается, обо мне, прерывает торжественный голосок дочери:

— Когда у меня будут детки, мамочка, я сама за ними буду смотреть, пока не вырастут. Няне не разрешу!

Не для того ли и «Мэри Поппинс» выбрана, чтобы поделиться со мной этой мыслью? Заглядываю в глаза. На расчет не похоже. Кажется, ответа она не ждет.

— Мааа‑мааа! — напоминает о себе младший.

Прежде чем подняться к Бену, я обнимаю Эм.

— Давай как‑нибудь устроим себе каникулы. Только ты и я. Хочешь?

Эмили морщит носик, совсем как Момо, когда волнуется.

— А куда мы поедем?

— Смотреть Эм Пир с Тестом.

— Это что?

— Помнишь, ты так называла Эмпайр‑стейт‑билдинг?

— Неправда!

— Правда, солнышко.

— Маму‑ууль! — с укором тянет Эм. — Так только маленькие говорят, а я уже большая.

— Конечно, большая.

Как быстро бежит время: еще вчера они лепетали смешные словечки, которые ты все собираешься записать, — и вот уже перенимают язык уличных мальчишек. Или твой, что еще хуже. Мы мечтаем, чтобы дети выросли, забывая, что будем жалеть о каждой упущенной минуте их детства.

Я их накормила, искупала, высушила волосы, прочитала «Трех совят», принесла воды и наконец спустилась на кухню, чтобы в темноте и одиночестве подумать о безвозвратно уходящих днях.

От кого: Кейт Редди
Кому: Дебра Ричардсон
Вторая половина дня прошла под противоправным флагом материнства. Финансовый год не знал более продуктивного времени. Как думаешь, почем стребовать в час с клиентов за беготню по парку и просмотр «Мэри Поппинс»? Смыться с работы к детям — все равно что тайком улизнуть к любовнику: вранье, наслаждение, вина. Кажется, я разучилась праздно проводить время; детям придется учить меня вновь.
Не возненавидишь, если брошу работу? Я помню твои слова о том, что мы должны выстоять и «показать им всем». Но, знаешь, я привыкла к мысли, что работа меня убивает, а сегодня вдруг испугалась — вдруг я уже умерла, сама того не заметив?
Весь вечер пою гимн суфражисток.
С любовью,
Кейт.

10. Водопад

07.54

В ожидании стука в дверь неожиданно ловлю себя на мысли, что мне не терпится рассказать Уинстону о заговоре. Наконец смогу хоть чем‑то впечатлить Пегаса, показать ему другую Кейт Редди, а не ту приспешницу капитализма, которую он привык видеть. Странно, но когда я, от спешки захлебываясь словами, выкладываю ему весь план до мельчайших деталей, Уинстон лишь лаконично роняет:

— У вас двое ребят, леди, не забыли?

Но минут через пять мы увязаем в пробке, и Уинстон вновь подает голос. Слышала ли я притчу о Сципионе? Не слышала.

— Римскому военачальнику Сципиону приснился сон, типа он попал в деревню, а там рядом громадный водопад хлещет. И так сильно хлещет, что людям приходится кричать, чтобы их услыхали. «Как вы живете в этом шуме?» — спросил Сципион у старшего в деревне. «В каком шуме?» — удивился старик.

«Пегас» продвигается на несколько ярдов, дергается и снова тормозит с мычанием больной коровы.

— Будьте любезны, сэр, мораль сей притчи?..

Вижу в зеркале его хитрую, довольную ухмылку.

— Привычный шум, даже очень громкий, не замечается. Но стоит немного отойти — и думаешь: «Вот ни хрена себе грохочет. Как я тут жил?»

Мне ужасно нравится этот его скрипучий смешок.

— У вас под бочком Ниагарский водопад, Кейт!

— Можно личный вопрос, Уинстон?

— Не‑а.

Он мотает головой — и добрая фея вновь наполняет салон золотистой пылью.

— Я у вас основная клиентка?

Единственная.

— Понятно. А сколько у «Пегаса» водителей? Погодите, угадаю. Один?

— Ага. Скоро придется баранку бросить. Экзамены на носу.

— Машиностроение?

— Философия.

— Значит, вы мой личный крылатый конь?

Задорный гудок в знак согласия.

— А вы в курсе, что с таксистов налог взимается, а с нянь — нет?

Еще один гудок распугивает стаю клерков; те шарахаются от дороги, точно всполошившиеся голуби.

— Чертов безумный мир, леди.

— Чертов безумный мир мужчин, парень. Сдача есть?

Расстаюсь я с сожалением. Мне будет не хватать моего личного Пегаса.

— Обратно подбросить, леди? — раздается за спиной.

10.08

Звонок из приемной: меня спрашивает мистер Эбелхаммер. Ой, мамочки. Сердце делает попытку пробить грудную клетку.

Джек ждет меня внизу с широченной ухмылкой и двумя парами коньков.

Пересекая вестибюль, я решительно мотаю головой:

— Нет и нет. Не умею кататься.

— Зато я умею. Хватит на двоих.

— Исключено.

— Тебе всего и нужно‑то, Кейт, что положиться на меня, — говорит Джек во время нашего четвертого круга по катку. — Неужели это так трудно?

— Трудно.

— Откуда тебе знать, ты ведь не пробовала! Представь, будто мы с тобой две ноги циркуля: я стою на месте, а ты вертишься вокруг, идет? Не упадешь, обещаю. Я тебя держу. Плюнь на страх — и вперед.

Я и плюнула. Не знаю, что мы начертили лезвиями коньков за следующий час. Пришлось бы стать птицей (одним из моих голубей) или выглянуть из окна Рода Тэска, чтобы прочитать слова на льду. Люблю? Прощай? Возможно, и то и другое.

Джек хотел угостить меня горячим шоколадом, но я сказала, что пора бежать.

Фирменная улыбка не дрогнула:

— Важное свидание?

— Очень важное. С одним моим старым знакомым.

Поразительно, как быстро отвыкаешь от объятий, даже от объятий мужа. А может быть, особенно от объятий мужа. Нужна разлука, чтобы по‑новому оценить геометрию минутного слияния тел. Что удобнее — припасть щекой к его груди или, по примеру голубей, ткнуться носом в шею? А руки куда девать? Обхватить его за талию или вытянуть вдоль бедер? Встретившись в обед у дверей «Стар‑бакса», мы с Ричардом, кажется, готовы были чмокнуть друг друга в щеку, но что это за поцелуй? Совершенно идиотский поцелуй, годный разве что для двоюродной тетушки. И мы предпочли обняться. Я чувствовала себя так неуклюже, так на виду, как во время первого танца с отцом на семейной вечеринке. Тело Ричарда потрясло меня тем, что ощущалось его телом. Запах Ричарда, волосы Ричарда, выпуклость мышц под свитером тоже Ричарда. Мы не просто столкнулись, как любовники, страсть которых осталась в прошлом. Я все еще хотела его, а он, думаю, хотел меня, но наши тела отвыкли друг от друга.

— Да ты вся горишь! — сказал Рич.

— Каталась на коньках.

— Каталась? Рабочим утром?

— Вместо делового ланча. Новый подход к работе с клиентами.

Мы с Ричем решили, что пора поговорить. С тех пор как он ушел из дома, мы виделись почти каждый день. Выполняя обещание, он забирал Эм из школы и нередко оставался на чай с детьми. «Стар‑бакс» подошел нам обоим — идеальное место для мирных переговоров, одно из тех заведений, что маскируются под домашнюю обитель, куда нам все недосуг заглянуть. Здесь на удивление тихо и спокойно, но напряжение между нами сродни тревоге первого свидания — решится, не решится? Только теперь это тревога о разводе. Не решится? Решится?

Усадив меня в одно из глубоких мягких кресел в углу, Ричард уходит к бару. Я попросила кофе с молоком; он вернулся с горячим шоколадом, которого требовала моя душа.

Светский разговор ни о чем выматывает. Ни о чем я говорить не хочу. Хочу говорить о важном, и будь что будет.

— Как на работе, Кейт?

— Прекрасно. Впрочем, возможно, я скоро брошу работу. Точнее, работа бросит меня.

Рич с улыбкой качает головой:

— Ну уж нет. Тебя не уволят.

— При определенных обстоятельствах очень даже могут.

Он напускает на себя усталую снисходительность мудреца.

— Надеюсь, речь не идет о бессмысленном самопожертвовании, миссис Шетток?

— С чего вдруг такой вопрос?

— Давно живу. Представьте, помню еще стадию велосипедной борьбы против атомной бомбы.

— Я все отдала фирме, Ричард. Все. Украла даже время у тебя и детей.

— И у себя, Кейт.

Когда‑то я читала его лицо как книгу, теперь эту книгу перевели на чужой язык.

— Я думала, ты одобришь мое освобождение, Рич. (А он помолодел с тех пор, как бросил меня.) Твоя мама считает, что я распустилась.

— Моя мама считает, что Грейс Келли тоже распустилась.

Мы смеемся, и «Старбакс» вдруг наполняется давно забытым ощущением НАС.

— Знаешь, Уинстон рассказал такую притчу…

— Уинстон — это кто?

— Таксист из «Пегаса» и, как выяснилось, философ.

— Философ за рулем такси? Заслуживает доверия.

— Нет, он классный парень, честное слово. Так вот, Уинстон рассказал притчу о римском военачальнике, который наткнулся на деревню у водопада и…

— Цицерон.

— Нет…

— Это из Цицерона, точно. — Разломив печенье, Ричард протягивает мне половинку.

— Цицерон, говоришь? Дай подумать. Должно быть, это особа, жившая очень давно, неведомая ученикам школы вроде моей, но составляющая жизненно важную часть приличного образования?

— Я тебя люблю.

— Одним словом, я подумываю о том, чтобы отойти от водопада и прислушаться, не оглохла ли я окончательно.

— Кейт…

Он протягивает руку через стол, опускает ладонь рядом с моей, и они лежат рядышком, будто дожидаясь, когда ребенок обведет их фломастером.

— Нечего во мне любить, Рич. Я вся вышла. Кейт тут больше не живет.

Его ладонь накрывает мою.

— Ты что‑то говорила о том, чтобы отойти от водопада?

— Да. Подумала, если я… если мы отошли бы от водопада, то могли бы вновь научиться слышать и тогда решили бы…

— …что нам мешало слышать — шум водопада или тот факт, что нам нечего друг другу сказать?

У вас бывают такие моменты, когда исчезают все чувства, кроме облегчения от того, что в мире кто‑то настроен на одну волну с вами?

Я киваю благодарно.

— Меня зовут Кейт Редди, и я работоголик.

— Я не говорил, что ты работоголик.

— Почему? Это ведь правда. Я не могу «завязать» с работой. Следовательно, у меня зависимость. Верно?

— Нам нужно время, вот и все.

— Рич, ты помнишь, как Эмили пыталась спасти Спящую красавицу? У меня никак из головы не идет.

Он усмехается. Преимущество родителей — общие воспоминания о счастливых минутах. Два одновременных отпечатка одного кадра — много это или мало? Меньше, чем два сердца, которые бьются как одно?

— Глупое создание. — В голосе Ричарда звучит гордость, которую неизменно вызывает в нас наша дочь. — До слез расстроилась, что не удалось добраться до принцессы.

— Она будет очень рада, если ты вернешься.

— А ты, Кейт?

Шанс отозваться чем‑нибудь надменно‑дерзким поджидает с готовностью, как созревший фрукт. И пусть себе ждет.

— Я тоже была бы рада вернуться.

«Спящую красавицу» Эм любила всегда; с этой кассеты она научилась смотреть фильмы. В два года она буквально сходила по сказке с ума. Стояла перед телевизором и кричала: «Кути, кути!»

Причем кричала всегда в том месте, где глуповатая кукольная красотка Аврора поднимается на чердак в сопровождении вороньей тени и хихиканья злой колдуньи. Мы с Ричардом долго не могли сообразить, откуда такой напор, а потом как щелкнуло. Эмили просила перекрутить пленку, чтобы принцесса не попала на чердак и не уколола палец о веретено старушки.

Однажды Эм в буквальном смысле решила влезть в телевизор: я застала ее на стуле, пытающейся сунуть ножку в красной туфельке внутрь экрана. Думаю, у нее созрел план силой оттащить принцессу от ее злосчастной судьбы. После этого мы долго разговаривали — вернее, говорила я, Эм слушала — о том, что любые истории, страшные в том числе, должны жить так, как они задуманы, и вмешиваться в них нельзя, даже если очень‑очень хочется. Тем более что во всех сказках все хорошие герои побеждают.

Она выслушала до конца, а потом покачала головой:

— Нет, мам. Крути. Крути!

Вскоре в любимцы вышел «Динозаврик Барни», где, к счастью, никакие происки злобных сил не требовали личного вмешательства Эм.

Взрослые тоже не прочь перемотать жизнь, просто с течением лет мы теряем способность кричать об этом вслух. Крути! Крути!

11. Эндшпиль, или конец игры

Статья из ноябрьского номера «Финансы изнутри»:

Во вторник вечером на ежегодной церемонии награждения победителей конкурса «Равноправие в жизнь» в номинации «Самая прогрессивная фирма» победа досталась «Эдвин Морган Форстер», одному из старейших финансовых учреждений Сити, за выдающийся вклад в проведение политики равноправия.

Достижения компании в этой области были высоко оценены и в годовом обзоре, представленном обществом «Равноправию — да!».

На членов жюри произвели особое впечатление объем и качество работы, проделанной Катариной Редди, самым молодым менеджером «ЭМФ», и Момо Гьюмратни, 24‑летней выпускницей Лондонской школы экономики. К сожалению, леди не смогли прибыть на церемонию, поэтому награду получил Род Тэск, глава отдела маркетинга. В ответной речи мистер Тэск сказал: «Многочисленные факты свидетельствуют о существенном повышении коэффициента полезного действия смешанных команд. „ЭМФ“ занимает передовые позиции в предоставлении женщинам руководящих должностей в сфере финансов».

Кэтрин Малройд, председатель общества «Женщины в бизнесе», была не так оптимистична. «Очень многое, — сказала она, — остается за рамками подобных торжественных церемоний. Женщинам по‑прежнему крайне сложно добиться сколько‑нибудь значимого положения в Сити, так как вопрос равноправия не стоит на повестке дня у большинства компаний. Банки считают нецелесообразным тратить крупные суммы на обучение женщин, поскольку те не задерживаются на рабочих местах из‑за отсутствия необходимых условий — к примеру, гибкого графика».

Отвечая на вопрос, считает ли он мужское господство делом прошлого, мистер Тэск отметил, что, будучи австралийцем, сам принадлежит к новобранцам Сити. «Девочки отлично поработали в этом году, и я ими горжусь».

Звездный час моего отца настал в «Савойе», при встрече с Крисом Бюнсом, где был представлен проект чудо‑подгузников. Дебра, в качестве юрисконсульта автора проекта не отходившая от папули ни на шаг, заверила меня, что он не только был трезв, но и от души наслаждался ролью изобретателя‑одиночки. Последний гениальный штрих, сказала она, был нанесен им, когда Крис Бюнс предложил на месте выписать чек на баснословную сумму. Мой папа, весь жизненный путь прошедший с протянутой рукой, ответил, что у него и его юриста намечено еще несколько встреч с заинтересованными сторонами, но «ЭМФ» они, естественно, будут держать в курсе своих намерений.

Чуть раньше я объявила папе, что, кажется, нашла ему нужный рисковый капитал, но для успеха ему придется назваться чужим именем и разыграть все как по нотам. Более чем странный сговор между отцом и дочерью, но только не в нашем семействе. Для нас этот спектакль стал вполне естественной кульминацией многолетнего притворства, признанием того, что мошенничество сидит в генах Редди наряду с голубым цветом глаз и математическими способностями.

— Отец у тебя — парень что надо, — сказал Уинстон, которому досталась роль личного водителя преуспевающего бизнесмена мистера Пауэра. Черный БМВ с тонированными стеклами для кульминационной сцены был одолжен у таинственной личности, названной Уинстоном дядей. — На чаевые не скупится.

— Угу, из моего кармана.

Три дня спустя Бюнс расстался с деньгами. Шествуя с обеда, кичливый как индюк, он посоветовал своей помощнице Веронике Пик присматриваться к его деловой хватке: мужчины над бабами всегда верх возьмут решительностью, непревзойденным нюхом и презрением к несущественным деталям.

— Надеюсь, вы проявили должную осмотрительность? — сладким тоном спросила Вероника.

— То есть?

— Проверили документы у главы проекта, убедились в конкурентоспособности продукта и достоверности банковских отчетов?.. Впрочем, что это я. Вы разбираетесь в тонкостях нашего дела лучше меня.

— Если у меня появится нужда в советах, я дам вам знать, — ответил Бюнс.

Следующим утром, пока народ стягивался в конференц‑зал на совещание, он не удержался и от хвастовства передо мной.

— Раскопал тут случайно шикарный проект, Кейт, — сказал он, потирая свою гордость между ногами, как Аладдин — волшебную лампу. — Совершенно новый вид подгузников. Чертову кучу денег намою, усекла? Твоя сфера, мамочка, но кто успел, тот и съел. Соболезную.

Я наградила его самой понимающей, самой материнской из своих улыбок.

Инвестиций Бюнса в самый раз хватило на то, чтобы покрыть долги папиной фирмы. Едва мелькнув на счете Д. Р. Пауэра, денежки «ЭМФ» уплыли к кредиторам. Как я и предсказывала, ни этот вопиющий прокол, ни жалоба Момо не выбили стул из‑под задницы Бюнса.

Задача‑максимум была успешно выполнена еще несколькими днями позднее, когда интервью, которое известному телекорреспонденту Элис Ллойд дал сотрудник «ЭМФ», шеф отдела рискового капитала, появилось в бульварной газете под заголовком: «Порнография в Сити».

Элис затащила Бюнса в Сохо, в излюбленный притон представителей третьей власти. Отведав кайфа легального и нелегального, Бюнс размяк, а прелести звездочки из телевизионного мыла, которую Элис прихватила с собой, добили его окончательно.

— Хочу ее к себе на сайт, — сообщил он Элис. — Нет! Хочу ее везде, где она захочет.

Бахвалясь своим нюхом на фаворитов, Бюнс сослался на недавнее вложение в биологически разлагаемые подгузники — изобретение, которому «дребаная виагра в подметки не годится».

Для Сити не составляет труда ликвидировать дурной запах на своей территории, но если вонь просочилась наружу, если достигла тонкого обоняния клиентов и сильных мира сего, — тут уж извините. Возмездие будет стремительным и беспощадным.

На следующее после выхода статьи утро мы с Кэнди наблюдали, как Крис Бюнс был вызван в кабинет Робина Купер‑Кларка, откуда под конвоем из двух стражей препровожден обратно к своему столу и через три минуты — ровно столько ему дали на сборы — выведен из здания.

— Эй, кто‑нибудь! Звоните сокольничему! — завопила Кэнди. — На улице крыса!

Зайдя в дамскую комнату, я нашла там рыдающую в ворох бумажных полотенец Момо Гьюмратни.

— От счастья, — бормотала она между всхлипами.

Ну а я что же? Конечно, я была рада справедливому позору Бюнса, но… Не знаю, когда это произошло, только Бюнс показался мне скорее жалким, чем гадким.

В обеденный перерыв, поймав такси, мы с Момо едем на Бонд‑стрит. Я сказала, что у нас там безотлагательное, крайне важное дело, — и не покривила душой.

Конечная цель приводит мою помощницу в недоумение.

— Что мы будем делать в обувном магазине, Кейт?

— Искать хрустальную туфельку, способную вынести максимальный нажим на квадратный миллиметр и удержаться на ноге даже в полночь. Не найдем такую — согласимся на эту пару… и эту, и… о‑о‑о, эту обязательно. Роскошные сапожки. Извините, мисс, такие сапожки четвертого размера есть?

— Вы носите обувь четвертого размера? — недоверчиво интересуется Момо.

— Я — нет. А ты носишь.

— Но я не могу…

Через двадцать минут мы несем к кассе четыре коробки. Оказавшись перед выбором между желто‑коричневыми замшевыми лодочками и темно‑синими, с завязками на щиколотках, недолго думая, взяли обе пары. От черных шпилек ни одна женщина не смогла бы отказаться, а полусапожки цвета вареной сгущенки грех было не взять — считай, даром.

— Черные — просто прелесть, — говорит Момо, — но я не смогу в них ходить.

— Не в ходьбе соль, Момо. Уверенность в себе — вот наша цель! А если уж совсем прижмет, сможешь шпилькой вскрыть Гаю сонную артерию.

Счастливая улыбка меркнет.

— А вы?..

— А я ненадолго выйду. Возможно, задержусь.

— Нет! Это прощальный подарок? Не хочу, Кейт.

— Ты справишься. Все будет хорошо.

— Откуда вы знаете?

— Привет, а у кого ты училась? И вообще, про свое «прошу прощения» забыла — значит, встала на ноги.

— Нет, — повторяет Момо, искоса глядя на меня. — Кейт Редди только одна. — И чмокает меня в щеку.

На обратном пути, в такси, где у наших ног высится гора коробок, она спрашивает, почему я ухожу, и получает ложь в ответ. Я сказала, что хочу переехать поближе к маме, потому что ей часто нездоровится. Кое в чем невозможно признаться даже тому, кого любишь. Даже самой себе.

Причины бросить работу:

1. Потому что я проживаю две жизни, но не радуюсь ни одной.

2. Потому что в сутках всего 24 часа.

3. Потому что однажды я поймала взгляд моего мужа: он смотрел на меня так, как когда‑то моя мама смотрела на отца.

4. Потому что превратиться в мужчину — позор для женщины.

5. Потому что я слишком устала, чтобы искать причины.

Назавтра, до того как уволиться, я кое‑где навела порядок. Голубиное семейство давно съехало с квартиры — птенцы расправили крылья на стыке весны и лета, — а книги остались. На этот раз я не стала рисковать жизнью, а попросила охранника Джералда открыть окно. Испытание достойно перенесли все книги, кроме «Как научиться управлять временем и своей жизнью: десять способов делать больше, жить лучше». Злополучный том смахивает на пол в пещере: оптимизм названия утонул в птичьем помете.

Род у себя за столом любуется трофеем с церемонии «Равноправие в жизнь» — изящными весами, одну из чашек которых занимает тоненькая женская фигурка из бронзы. На вторую чашу Род насыпал горсть мармеладных горошин.

Он плохо воспринял известие о моем уходе. Я бы даже сказала, очень плохо. Настолько, что его рев достиг ушей Робина Купер‑Кларка.

— Кейт драпать задумала! — прорычал Род, когда глава отдела инвестиций, выглянув из‑за двери своего кабинета, пожелал узнать причину скандала.

Робин пригласил меня к себе в кабинет. Чего и следовало ожидать.

— Я могу хоть что‑нибудь предпринять, чтобы убедить тебя передумать, Кейт?

Создать другой мир?

— Честно говоря, нет.

— Полставки? — предлагает он со знакомой полуулыбкой.

— Я видела, что случается с женщинами, которые соглашаются на полставки, Робин. Во‑первых, их считают бездельницами. Во‑вторых, отказывают в бонусах. В‑третьих, один за другим отнимают фонды, потому что финансы требуют круглосуточного внимания.

Робин меняет наживку:

— Проблема в оплате?

— Нет, во времени.

— Ага. Sed fugit interea, fugit inreparable tempus[11].

— Если это означает «Не стоит проводить четырнадцать часов в день перед монитором», то я согласна.

Робин обходит стол, останавливается рядом со мной.

— Мне будет тебя не хватать, Кейт, — признается он с трогательной неловкостью.

Вместо ответа я его обнимаю. Думаю, стены «ЭМФ» впервые стали свидетелями подобного жеста.

И я покидаю «Эдвин Морган Форстер».

Нахально, через лужайку.

12. Суд по делам материнства

Она больше не боялась суда. Им больше нечего бросить ей в лицо. Все обвинения, которые они могли бы ей предъявить, она давно предъявила себе сама. И потому она стояла перед ними без тени страха, пока не назвали имя следующего свидетеля. Услышав, кто сейчас займет проклятую будку, она поняла, что проиграла. Ей пришел конец. Голова закружилась, она качнулась назад, машинально вцепившись пальцами в спинку дубовой скамьи. Никто не знает ее лучше, чем этот свидетель.

— Суд вызывает миссис Джин Редди. Подсудимую, в страхе смотревшую, как ее мать занимает место свидетеля, что‑то странным образом порадовало в материнском облике. Через несколько секунд она поняла: на маме кардиган из красного кашемира, подарок дочери на Рождество, а под ним — цветастая блузка, подарок дочери на предыдущий день рождения. Хранившиеся «до лучших времен» вещи впервые вышли в свет.

— Будьте любезны назвать свое полное имя.

— Джин Катарина Редди.

— Кем вы приходитесь подсудимой?

— Кэти… Катарина — моя дочь. Я ее мать.

Прокурор не просто стоит, от возбуждения он чуть ли не подпрыгивает.

— Миссис Редди, ваша дочь обвиняется в том, что ставит работу превыше благополучия детей. Как вы считаете, это описание соответствует ситуации, которую вы имеете возможность наблюдать лично?

— Нет.

— Громче! — ухает судья.

Мама повторяет попытку. Нервничая, она теребит золотой браслет.

— Нет. Катарина — преданная мать, работает не покладая рук на благо семьи.

— Да‑да, — обрывает ее прокурор, — но, если я не ошибаюсь, в данное время подсудимая не живет с мужем, Ричардом Шеттоком, который оставил ее, заявив; что «она перестала его замечать».

Женщина на скамье подсудимых издает чуть слышный стон: матери неизвестно об уходе Ричарда.

Однако Джин Редди принимает удар по‑боксерски и тут же наносит ответный:

— А кто говорит, что семья — это легко? За мужчинами нужен уход, а у женщины еще и дети, и работа! У Кейт столько всего на плечах, что другая просто сломалась бы.

— Миссис Редди, вам знакомо имя Джека Эбелхаммера? — спрашивает прокурор с мимолетной тонкой улыбкой.

— Нет. Нет! — Обвиняемая выскакивает из своего угла и застывает перед судьей. На ней футболка не по размеру, с изображением таксы на груди. — Ладно! Что вам от меня надо? Хотите, чтобы я признала вину? Вы этого хотите? Ни перед чем не остановитесь, лишь бы доказать, что моя жизнь никуда не годится, верно?

— Тишина в зале! — гудит судья. — Миссис Шетток, еще один подобный инцидент — и я обвиню вас в неуважении к суду.

— И отлично, потому что я всех вас глубоко не уважаю, всех до единого в этом зале. — Она плачет, коря себя за проявление слабости.

— Джин Редди, — продолжает прокурор, но свидетельница его не слышит. Она покинула свое место. Она идет к плачущей женщине, обнимает. А потом оборачивается к судье:

— Ваша честь, как насчет вас? Кто вам подаст вечерний чай? Вряд ли вы его себе сами приготовите, верно?

— Ради бога… — мямлит судья.

— Такие, как вы, ничего не понимают в таких женщинах, как моя Катарина. И вы считаете себя вправе ее судить? Стыдно, — говорит Джин Редди негромко, но с силой, которая остановила не одну детскую драку.

13. Здравствуй, малыш

В день, когда Сеймур Трой Стрэттон явился в этот мир, мятеж в Катаре взметнул цены на нефть и стоимость акций по всему миру взлетела до небес. Небольшое землетрясение в Киото погнало еще одну волну по бурному финансовому океану. Но все это нисколько не тревожило ни мать, ни младенца, мирно дремавших в своей палате на третьем этаже роддома на Гоуэрстрит.

Длинный коридор, ведущий к их палате, будит во мне воспоминания: медсестры в голубой пижамной униформе, серые двери, за которыми чудо из чудес вновь и вновь совершают женщины — и низенькие, и высокие, и те, у которых однажды в обеденный перерыв отошли воды в лифте банка. Это мир боли и восторга. Плоти и крови. Он наполнен первыми криками младенцев и счастливыми улыбками на потных лицах матерей. Потом мамы покидают эти стены и делают вид, что забыли, делают вид, что у них полно других забот. Только вот что я вам скажу: ничего лучше еще не придумано. Любая мать помнит тот миг, когда в ее сердце открылась дверца и его затопила любовь. А все остальное… все остальное — суета и мужчины.

— Я все время хочу на него смотреть, — говорит Кэнди. Подсунув под спину подушки, бывшая коллега расстегнула все до единой пуговицы на кокетке моей белой ночной сорочки, чтобы ничто не помешало ее сыну насытиться. Одной рукой она поддерживает слабенькую головку и не отрывает взгляда от ротика, жадно припавшего к соску. — Ничего больше не хочу, только смотреть на него. Это нормально?

— Абсолютно.

Я принесла малышу погремушку‑медвежонка в красной шляпке, которого Эмили обожала, а маме — корзинку свежайших пончиков. Кэнди говорит, что ей надо немедленно похудеть, после чего съедает из моей руки (ее‑то заняты) все до крошки.

— Эта малютка из тебя вес высосет, не переживай.

— Класс! Сколько можно кормить? Лет двадцать?

— Существенно меньше, к сожалению, а то арестуют. Я иной раз сама побаиваюсь — не дай бог, соцслужбы прознают, как сильно я люблю Бена.

— А мне не говорила, — укоряет она с усталой улыбкой.

— Пыталась. В «Корни и Бэрроу», помнишь? Только об этом рассказать невозможно, надо самой прочувствовать.

Наклонив голову, Кэнди вдыхает запах сына.

— Мальчик. Кейт, я сама его сделала! Я гений, правда?

Сеймур Стрэттон, как все новорожденные, выглядит столетним старичком. Между бровями залегли морщины — то ли мудрости, то ли недоумения. Одному Богу известно, каким мужчиной он станет; главное, сейчас он совершенно счастлив в любящих объятиях женщины.

Эпилог

Дальнейшая жизнь Кейт

Автобус по городу катит и катит, день напролет, так что о конце не может быть и речи.

Однако многое изменилось и многое осталось прежним. Через три месяца после рождения сына Кэнди вернулась на работу в «ЭМФ», отдав Сеймура в ясли рядом с Ливерпуль‑стрит. В этом заведении цены выше, чем в «Дорчестере»[12]. Если верить Кэнди, одна смена подгузника обходится ей в двадцатку.

— Ничего себе покакал, да, Кейт?

По телефону звучал голос прежней Кэнди, но я‑то знала, что Кэнди Стрэттон «додетской эры» больше нет. Не приходится удивляться, что очень скоро те долгие, изматывающие часы, что она отдала «ЭМФ», стали казаться ей бессмысленной тратой времени. Теперь ее возмущало, когда Род Тэск называл ее уход в полшестого «обеденным перерывом». Она переживала, что видит сына только вечерами. Когда Сеймуру исполнилось семь месяцев, Кэнди протопала в кабинет шефа и заявила Роду Тэску, что вынуждена дать ему отставку: их отношения ее не устраивают. Слишком сильна привязанность.

Кэнди вернулась в родной Нью‑Джерси, какое‑то время пожила у матери (Сеймур, по словам Кэнди, объяснил ей, для чего существует мама), потом нашла отдельное жилье. Очень скоро она углядела пробел в процветающем бизнесе «товары — почтой» и основала собственную фирму, в мгновение ока сделавшую ее лицом журнала «Форчьюн». Компания Кэнди «Работа и игра» стала почтовым «секс‑шопом» для бизнес‑дам, не имеющих времени на удовольствия. Присланный мне ящик образцов мы всей семьей открыли на кухонном столе во время очередного визита Барбары и Доналда. Ричард, с которым мы переживаем второй медовый месяц, родителям выдал вибраторы за набор суперсовременных американских кухонных принадлежностей.

Моя обожаемая Момо летит по служебной лестнице «ЭМФ», едва касаясь ступеней своими каблучками. Отблеск металла в ее характере, замеченный мной еще во время первой презентации, не был обманом зрения. Это бесценное качество плюс умение слушать и воспринимать желания клиентов принесли ей успех. Время от времени она спрашивает моего совета по мобильнику, из дамского туалета «ЭМФ». Летом она взяла пару дней выходных и выбралась к нам, чем несказанно потрясла Эмили. Я впервые поразила свою дочь чем‑то стоящим, вызвав из сказки настоящую принцессу.

— Ты кто? Принцесса Жасмин из «Аладдина»? — спросила Эм.

— Скорее Спящая красавица, — улыбнулась Момо. — Спала беспробудным сном, пока твоя мама не разбудила.

Дебра убедилась в том, что Джим ей изменяет в Гонконге, развелась и договорилась у себя на фирме о четырехдневной рабочей неделе. У нее, как положено, стали отбирать лучших клиентов, но она помалкивает. Говорит, время для схватки настанет, когда подрастут Феликс и Руби. Мы с Деб регулярно планируем выходные на минеральных водах и пока отменили всего четыре раза.

Уинстон сдал экзамены на ученую степень по философии в университете Восточного Лондона, и его диссертация по этике «Откуда нам знать, как поступать?» получила высший балл года. Он продал «Пегас», чтобы оплатить окончание учебы, и наш четырехколесный друг тут же начал новую карьеру в гонках серийных автомашин.

С помощью моего рекомендательного письма (питаемого чувством вины и, следовательно, блестящего) Полу взяли няней в семью второразрядной звезды экрана Адольфа Брока и бывшей «мисс Болгария». Какое‑то время они жили в Нью‑Йорке в отеле «Плаза», пока Пола, чьи окна выходили на Центральный парк, не пожаловалась на головокружение, и тогда семейство послушно переехало в идиллический Мэн.

После рандеву на катке мы с Джеком Эбелхаммером не виделись. Электронный адрес я сменила из страха, что силы воли не хватит не отвечать на его письма, а мой брак мог получить второй шанс только с исчезновением виртуального возлюбленного: если в партнеры выбрать Джека, куда девать Ричарда? И все же всякий раз, проверяя электронную почту, я невольно жду его имени в папке «входящие». Говорят, время — лучший доктор. Кто говорит? Они вообще знают, о чем говорят? Лично мне кажется, что некоторые события записаны в книге твоей жизни несмываемыми чернилами, и остается лишь надеяться, что со временем эти строчки чуточку поблекнут.

Мы не были с Джеком любовниками (жаль, ах как жаль), зато отвратительная еда и гениальные песни в «Синатра‑Инн» стали тем потрясающим сексом, который я упустила. Если ты испытываешь к человеку сильные чувства, а потом расстаешься с ним навсегда, со временем тебе начинает казаться, что твоего любимого на самом деле не было, а был только волшебный сон. Значит, ты никому не причинил вреда. Но что, если тот, другой, испытывает то же самое? Я до сих пор храню последнее письмо Джека.

От кого: Джек Эбелхаммер
Кому: Кейт Редди
Кейт, от тебя давно ничего нет. Я так понимаю, что ты перешла на полную ставку в фирму «Каштаны», но уверен, что ты вернешься. Да здравствует каштанный героин… Ваш Род сказал, ты уехала из Лондона. Помнишь, как твой отец называл Синатру? Святой покровитель неразделенной любви. В неразделенной любви есть и свой плюс: она длится вечно.
Твой навсегда Джек.

Мы с Ричардом продали дом в Хэкни, перебрались поближе к моим в Дербишир, купили участок с прекрасным видом из окон и выгоном. (Всегда мечтала иметь выгон, а теперь не представляю, что с ним делать.) В доме полно недоделок, но несколько приличных комнат есть, а остальное подождет. Детям нравится простор, да и Ричард в своей стихии. В свободное от проектирования нового Центра искусств время он возводит на выгоне стену из камней и каждые пять минут зовет меня оценить результат.

Вскоре после моего увольнения позвонил Робин Купер‑Кларк с предложением поработать в паре с ним над страховым фондом. Сокращенный рабочий день, минимум заграничных командировок, все бонусы сразу. Соблазнительно. Очень соблазнительно. За деньги, что мне предложил Робин, я могла бы купить полдеревни, а сейчас, при одном заработке Ричарда, с финансами у нас туговато. Но Эмили, услышав имя Робина, вся напряглась и сказала:

— Не разговаривай с ним. Пожалуйста.

Фамилия «Купер‑Кларк» стала для нее синонимом врага.

Теперь я понимаю свою дочь чуть‑чуть лучше. Лишь сейчас мне стало ясно, что все мои мудрые, расписанные по минутам беседы перед сном не помогали узнать, что на самом деле творится в голове у Эми. За детскими мыслями не уследишь, они приходят и уходят; нужно быть рядом постоянно, чтобы их отслеживать. Что же до братика, то его очарование растет вместе с озорством. Не так давно он открыл для себя «Лего», из кубиков которого упорно возводит стену и каждые пять минут зовет меня оценить результат.

Вчетвером мы ездили знакомиться с Салли Купер‑Кларк. Милая и очень добрая, как и говорил Робин, она вернула ему непринужденную свободу, не говоря уж о безукоризненности рубашек. На обратном пути, на десять минут оставив Ричарда с детьми в кафе, я прошла к церкви и спустилась по холму к могиле Джилл.

Не правда ли, как странно, что мы приходим к тому месту, где человек похоронен? Если Джилл где‑то еще есть, то она везде. И все‑таки я постояла у скромного белого надгробия с бледно‑серыми цифрами и тремя словами внизу: «Она была любима».

Нет, вслух я ничего не произнесла — в Сассексе, боюсь, меня не поняли бы, — но мысленно проговорила все, о чем мне хотелось бы рассказать Джилл. Считается, что женщине нужен образец для подражания. Наверное, так оно и есть. Но ведь слава и достижения — не одно и то же. В мире, к счастью, существует валюта, которой в «ЭМФ» не оперируют, и Джилл была первоклассным специалистом именно по этой валюте.

Ну а что же я? Что произошло со мной? Прежде всего, я какое‑то время пообщалась с собой — крайне неудовлетворительное общество, доложу вам. Я с удовольствием провожала Эмили в школу и встречала у ворот. На лужах был крепкий ледок; мы прыгали на нем, дожидаясь, пока не захрустит. Пока Эм была в школе, мы с Беном украшали цветами дом и устраивали кофейные посиделки с другими молодыми мамами. Скука смертная. В прямом смысле. До смертоубийства. Экзема моя прошла, зато щеки умоляли дать отдых от дружелюбно‑заинтересованной маски. Выстаивая очередь в местном банке, я невольно косилась на табло с курсами валют. Думаю, меня заподозрили в плане ограбления.

И вдруг пару дней назад раздался звонок от Джулии. Несмотря на помехи мобильной связи, я поняла, что сестричка в слезах. Мама! — первая мысль, что пришла в голову, и душа у меня ушла в пятки. С мамой оказалось все нормально. Дело в предприятии, на котором работала Джулия. Менеджер дал деру, кредиторы, понятно, повалили валом. Фабрику опечатывают. Всех работниц прямо из‑за машин выгнали на улицу. Не могла бы я приехать?

— Нет! — сказала я. В самом деле, Бена надо кормить… и вообще — какой от меня толк?

Ответ Джулии прозвучал совсем как в детстве, когда моя маленькая сестричка, страшась родительских разборок, просилась поспать со мной.

— Но я же… Я всем сказала, Кэти, что ты в Сити работала и что ты растолкуешь, что к чему.

Причесалась, провела помадой по губам. Выудила из шкафа в гостевой комнате доспехи от Армани. Если уж появляться, то в облике той бизнес‑леди, которую расписала Джулия. С пиджаком я словно униформу натянула: угольно‑черная шерсть источала ауру силы, денег, которые можно добыть, дел, которые ждут, чтобы ими занялись. Пристегнув Бена к детскому сиденью в машине (маловато стало, пора менять), я отправилась в промышленный район. Найти фабрику Джулии не составило труда: вывеска на заборе гласила: «Английские кукольные домики». Над вывеской прицепили бумажку: «Тотальная распродажа. Отдаем ВСЕ». Около сорока женщин толпились во дворе, в основном швейные мастерицы, многие в умопомрачительных сари. При моем появлении они расступились, и я шагала словно сквозь стаю тропических птиц. Помахав давным‑давно просроченной платиновой кредиткой перед носом у охранника, я сообщила, что прибыла из Лондона на распродажу. Разумеется, меня впустили. Внутри царил разгром: кукольные домики растащили на части — диванчики, табуреточки, шкафчики, занавесочки, фортепиано размером с пудреницу.

— Ну? Что можно сделать, Кэти? — выдохнула Джулия, когда я покинула здание фабрики.

Ровным счетом ничего.

— Попробую выяснить, что происходит.

На следующий день, высадив Эми у школы, я отвезла счастливого Бена к не менее счастливой бабушке Джин и села на лондонский поезд. До архива добралась на такси и там нашла счета кукольной фирмы за последние пять лет. Видели бы вы это безобразие: прибыли ноль, вложений столько же, горы долгов, — одним словом, полный развал.

На обратном пути пыталась читать газету, но буквы расплывались. Кому, как не мне, знать, сколько благотворительных фондов вкладывают средства в предприятия для женщин. Достаточно только протянуть руку — и деньги твои. Чересчур резко затормозив в Честерфилде, поезд привел меня в чувство.

Ну вот что, Кейт Редди. Даже думать об этом не смей. Опять и снова? Сдвинутая баба. Крыша у тебя поехала, черт тебя подери.

19.37

Детям пора спать. Чистим зубы, два раза читаем «Кошку в шляпе», три раза «Трех совят», четыре раза повторяем «Ночную луну», садимся на горшок (две попытки). Общее время до выключения света: сорок восемь минут. Многовато, Кейт, твоя недоработка.

20.37

Звоню в Нью‑Джерси Кэнди Стрэттон, чтобы обсудить перспективы рынка заказов по почте с уклоном в производство кукольных домиков.

— Я так и знала! — вопит Кэнди.

— Успокойся, я собираю информацию для подруги.

— Ага! Скажи, пусть на важные встречи надевает тот отпа‑адный красный лифчик!

21.11

Звоню в Нью‑Йорк Джерри из «Дикинсон Бишоп». Разнюхиваю ситуацию с инвестициями в специфически женские фирмы. Джерри в восторге:

— Есть! Кейт, благотворительность переплюнула виагру!

22.10

У Бена случилась неприятность в постели. Меняю простыню. Ищу ночной памперс. А где памперсы?!

23.48

Разбудила Момо, чтобы обсудить возможность изготовления деревянных каркасов домиков членами общества инвалидов, с которым она как раз сейчас работает.

— Можно с вами, Кейт? — спрашивает Момо.

— Я тут вообще ни при чем. Спи дальше.

Полночь

Отношу Эмили стакан воды. Из полумрака на меня смотрят громадные серые глаза.

— Ты думаешь, мамочка, — с укором говорит Эм.

— Да, солнышко. Думать пока еще не запрещено. Хочешь помочь маме построить дворец?

— Да! Только с башней для Спящей красавицы!

01.01

В доме тишина. Самое время обмозговать положение с фабрикой Джулии. Всего и нужно‑то — бизнес‑план да некоторая модернизация. Продать к чертям сараи времен королевы Виктории, сменить на нормальные дома. Коттедж, офис, замок, корабль, дворец Эмили. Ричард и спроектировал бы…

01.37

— Кейт, ты что творишь? Два часа ночи!

В кухонном дверном проеме появляется Ричард. Мой муж Ричард, с его беспредельным английским благоразумием и нескончаемой добротой.

— Поздно, дорогая, — говорит он.

— Уже иду.

— Что случилось?

— Ничего.

Прищур на меня из полумрака:

— Ничего — это как?

— Да никак, честно говоря. Думала тут… прикидывала… Домашние дела.

Рич ведет бровью.

— Не волнуйся, дорогой. Согрей мне постель, я сейчас.

Его поцелуй у меня на макушке — не столько знак любви, сколько вопрос.

Ричард поднимается по лестнице, и ноги готовы нести меня вслед за ним, но оставить кухню в таком состоянии я не могу. Ну не могу, и точка.

Здесь словно сражались не на жизнь, а на смерть: «Лего» разлетелось шрапнелью по полу, недовозведенная крепостная стена высится под столом. Пока меня не было, в вазу добавили три яблока и три грейпфрута. Причем прямо на персики с гнильцой, истекающие золотисто‑липкими слезами. С дрожью отвращения избавляясь от гнилья, я прикидываю стоимость каждого персика. Потом вытираю с яблок янтарные клейкие капли и возвращаю в вымытую и высушенную вазу. Осталось только собрать обеденную коробку Эмили, уточнить время осмотра Бена у врача, прикинуть, успею ли я, доехав до банка, переговорив с менеджером и объявив общий сбор работниц фабрики, вернуться к концу школьной смены Эмили. Вынуть цыплят из морозилки. Цыплячьим шагом улизнуть с родительского собрания. Эмили мечтает о лошади. Только через мой труп. Кто конюшню будет чистить? Ясно кто. День рождения Ричарда — что подарить?! Хлеб. Молоко. Мед. Что‑то еще. Точно знаю — что‑то забыла.

ЧТО?



[1] Голливудская актриса (р. 1924).

 

[2] Голливудская актриса (1922‑1990), ее бурный роман с Фрэнком Синатрой стал притчей во языцех; в 1951 г. Синатра развелся с женой и через 72 часа женился на Аве Гарднер.

 

[3] Перевод Е. Полецкой.

 

[4] Ну конечно, мадам (франц.).

 

[5] Районы на границе Англии и Шотландии.

 

[6] Британские рок‑группы, играющих в стиле брит‑поп, пик популярности которых пришелся на вторую половину 90‑х годов.

 

[7] Вот так! Отличная мама — это я! (франц.)

 

[8] Фешенебельный и очень дорогой лондонский универмаг.

 

[9] Здание оперного театра в Лондоне.

 

[10] В Великобритании адвокат высшего ранга.

 

[11] Меж тем бежит, бежит безвозвратное время (лат., Вергилий).

 

[12] Очень дорогая гостиница в центре Лондона.

 



Страница сформирована за 0.72 сек
SQL запросов: 169