УПП

Цитата момента



Я понимаю, что за все в жизни нужно платить. Но ведь можно же и поторговаться…
Умная женщина.

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



В первобытных сельскохозяйственных общинах женщины и дети были даровой рабочей силой. Жены работали, не разгибая спины, а дети, начиная с пятилетнего возраста, пасли скот или трудились в поле. Жены и дети рассматривались как своего рода – и очень ценная – собственность и придавали лишний вес и без того высокому положению вождя или богатого человека. Следовательно, чем богаче и влиятельнее был мужчина, тем больше у него было жен и детей. Таким образом получалось, что жена являлась не чем иным, как экономически выгодным домашним животным…

Бертран Рассел. «Брак и мораль»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/france/
Франция. Страсбург

5. Записка

Нью‑Йорк, отель «Шербурн». 23.59

Невероятно. Самолет сел вовремя, и я мигом добралась на такси до «Хэрриот», что в двух шагах от Уолл-стрит. Мечталось подзубрить слегка к завтрашнему выступлению, как следует выспаться и утром перейти дорогу к Уолл‑стрит‑сентер. Раскатала губы, Кейт. У администратора за гостиничной стойкой (безнадежно зеленого юнца в дешевом блестящем блейзере) как-то странно бегает взгляд.

— Боюсь, у нас возникли проблемы, мисс Редди, — отваживается он наконец, пытаясь придать своему блеющему голосу веские нотки. Ясно. Конференция нагрянула. Отель забит под завязку. — Рад буду предложить вам бесплатную замену в отеле «Шербурн». Не очень далеко от центра, в двух шагах от всемирно известного Музея современного искусства.

— Замечательно. Но я, видите ли, прилетела по делу, а не для того, чтобы наживать мигрень, глазея на ранних кубистов.

Понятно, дело закончилось криком. Не имеете права, орала я, постоянный клиент и все такое. Бедолага стрелял глазами в шефа, взглядом умоляя спасти от ненормальной англичанки. Это я‑то ненормальная? Да они кого угодно до безумия доведут. Не умеете работать — не беритесь, дилетанты несчастные. У меня каждая минута на вес золота.

Менеджер дико извинялся, но помочь ничем не мог. Одним словом, в номере «Шербурна» я оказалась ближе к полуночи. Набрала домашний номер, ответила на созревший к этому моменту у Ричарда список вопросов. Поле, слава богу, получше, так что о хорватке можно забыть. Зато у Эмили завтра первый школьный день после каникул.

Бирки с именем подготовила?

Да.

Новые кроссовки на физкультуру?

Да. (В синем мешке на крючке под лестницей.)

Где искать книги для домашнего чтения?

В толстой красной папке на третьей полке книжного шкафа.

Новое пальто Эмили купила — старое доходит только до талии?

Нет, придется ей до моего возвращения походить в плаще.

Затем я продиктовала содержимое коробки для завтрака — пита, тунец, попкорн, сыр не класть (Эмили недавно решила, что терпеть не может сыр). Напомнила про чек за балет — сумма записана в школьном дневнике — и про наличные для Полы: она должна купить Бену брючки, наш сын растет не по дням, а по часам.

Ричард говорит, что Эмили капризничала перед сном, хотела, чтобы мама отвела ее завтра в школу, потому что с этого года у них новая учительница.

Какого дьявола жаловаться на то, что изменить не в моих силах? Измотался за день, отвечает.

— По-твоему, я отдыхала за двоих? — Трубка летит на рычаг.

К презентации готовиться некогда, положусь на импровизацию. Ох, погорю.

От кого: Дебра Ричардсон
Кому: Кейт Редди
Только что получила твой отказ от ланча. Предыдущие 49 раз было смешно. Знаю, что ты крутишься как белка в колесе, но если дружба побоку, то что останется? Неужто в след. раз встретимся на том свете? Что думаешь по поводу жизни после смерти, Кейт?

Черт. Отвечать тоже некогда.

Среда, 08.33

Минимум четверть часа торчу на обочине перед отелем. Такси поймать нереально, а на любом другом транспорте добираться минут двадцать пять. Опоздаю, как пить дать, опоздаю. И все-таки пульс у меня частит совсем от другого — от предстоящего ужина с Джеком. Столько месяцев не виделись, что я и лицо его с трудом представляю. Помню лишь широкую ухмылку и ощущение беззаботности и счастья.

День сегодня фантастический, один из тех искрящихся нью-йоркских дней, что рвут тебе сердце мечтой о жизни в этом городе. Ночной ливень умыл улицы до безупречной, хрустальной чистоты. Автобус подкатывает к Пятой авеню, и я вижу контуры башен финансового квартала: они чуть дрожат и расплываются в легком мареве от игры света, стекла и влаги.

08.59

Фирма «Брокерз Дикинсон Бишоп» занимает двадцать первый этаж. Пока взмываю под облака, мой желудок исполняет головокружительное сальто в стиле Ольги Корбут. В холле меня встречает жизнерадостный малый по имени Джерри, его плоская ирландская физиономия украшена клочковатыми огненно‑рыжими баками. Прошу экран для демонстрации слайдов и сорок пять минут на презентацию.

— Максимум пять, леди. Тысяча извинений, мы в запарке.

Он тянет за ручку тяжелую дверь, и на нас обрушивается какофония звуков рядового дня в «Колизее»[9], помноженная на телефонный трезвон. Мужские голоса орут в трубки, стараясь перекрыть друг друга, горланят указания через зал. Пока я раздумываю, не дать ли отсюда деру, громкая связь разражается объявлением:

— Внимание, ребята! Через две минуты мисс Кейт Редди из Великобритании расскажет нам кое-что о международных инвестициях.

Семь десятков брокеров стекаются ко мне — типичные ньюйоркцы с бульдожьими шеями, в жутких рубашках с белыми воротниками и ярмарочными полосками — и приваливаются к столам в излюбленной позе подобных типов: ноги на ширине плеч, руки скрещены на груди. Кто‑то продолжает куплю‑продажу, в мою честь стащив один наушник. Фиг меня тут кто‑нибудь услышит или увидит, хоть лопни от крика. Решение приходит спонтанно, и через миг я уже на столе.

— Доброе утро, джентльмены, я прилетела из Лондона, чтобы объяснить, почему вам НЕОБХОДИМЫ НАШИ АКЦИИ!

Свист, аплодисменты. Звездный час Кейт Редди. К славе стриптизерши на шесте мне ближе не подойти.

— Эй, мисс, вам уже говорили, что вы копия принцессы Ди?

— А фонды ваши не хуже ножек?

Никогда не устану удивляться безнадежному, отчаянному мальчишеству всех этих хозяев вселенной. Полвека назад они высаживались на берегах Нормандии, а сейчас толпятся здесь, будто признали во мне своего военачальника.

Выдаю им свою «Речь о Деньгах». О том, как они без устали трудятся, даже когда я сплю, о том, как кружат по миру, о том, как завоевывают мир.

Затем на меня обрушивается шквал вопросов:

— Чего про Россию скажете, мэм? Русские капиталы — дерьмо, да?

— Евро уже видели?

Справилась на пять, Кейт. В лифте Джерри с ухмылкой отпускает мне комплимент: парни разошлись, как на мальчишнике. Самое время вернуться в гостиницу и проверить почту, но я решаю слегка сбросить напряжение. Пройдясь по Уоллстрит, на углу Третьей и Бродвея останавливаю такси и еду через город в любимый универмаг.

«Барниз», как всегда, моментально успокаивает. Маленькая кабинка лифта поднимает на верхний этаж, где прямо на меня смотрит вечернее платье. Мне не нужно вечернее платье. Я его примеряю. Черное и струящееся, с тончайшей серебристой тесьмой вдоль боковых швов и глубоким декольте, оно просится на бал, где танцуют чарльстон. Фигура у меня в самый раз для платья, но жизнь неподходящего размера: в моей жизни нет места для наряда такой сказочной красоты. Хотя… Должно быть, это здорово — купить платье и лелеять надежду, что в комплекте с ним, как необходимый аксессуар, тебе продадут и жизнь, где оно пригодится.

Когда кассирша протягивает мне чек на подпись, я даже не интересуюсь ценой.

15.00

Гостиничный номер похож на сотни таких же, где мне приходилось ночевать. Обои цвета беж с тиснением цвета беж; портьеры, для контраста, пылают всеми цветами радуги. Заглядываю сначала в бар — шоколада на перекус достаточно; потом в ящик тумбочки у кровати — Библия, непременный атрибут отелей, на месте, а рядом дань современности, сборник цитат из мировых религий.

Прикидываю время: дети как раз ложатся спать, нужно позвонить домой. Странно, что на звонок отвечает няня, я ожидала услышать голос мужа. Пола говорит, что Ричард попросил ее пару ночей, до моего возвращения, побыть с детьми. А мне оставил записку, заставив дать обещание вручить лично в руки.

— Прочтите вслух, Пола. — Нет, каков? Ночь на дворе, а он… Где его черти носят? В доме дел по горло, нет чтобы помочь…

Пола вновь подает голос:

— «Я давно пытался поговорить с тобой, Кейт, но ты в последнее время не желаешь ничего слышать».

— Ладно-ладно, там написано, когда его ждать?

— «Кейт, ты хоть сейчас меня слышишь?»

— Конечно, слышу, Пола, продолжайте.

— Нет. Это слова Ричарда. В записке. Он пишет: «Кейт, ты хоть сейчас меня слышишь?»

— Понятно. Извините. Что дальше?

— «Мне очень жаль, дорогая, что мы с тобой попали в такой бес… беспрос…»

— Ну?

— «…беспросветный тупик».

Пола явно колеблется.

— Может, не надо, Кейт? Мне как-то…

— Читайте, прошу вас. Я должна знать, когда он будет дома.

— Дальше тут говорится: «Если захочешь связаться со мной, я у Дэвида и Марии. Поживу у них, пока не подыщу себе подходящее жилье». И еще: «Не волнуйся, я буду по-прежнему забирать Эмили из школы».

Значит, такое все-таки случается и в жизни. Не в книге и не в плохом кино, которое ты тотчас переключаешь, потому что не желаешь смотреть ерунду. Сейчас не выключишь. От этого телевизора нет пульта. Возможно, и возврата нет. Как странно. Только что твой мир был таким, каким он должен быть. Во всяком случае, привычным. Непростым. Пожалуй, чуточку более суровым, чем хотелось бы. Но привычным. И вдруг земля уходит из-под ног.

Мой муж… разумный Ричард, верный Ричард, надежный Ричард меня бросил. Рич, написавший в письме за день до свадьбы: «Вперед, любимая, вместе навсегда», решил дальше идти в одиночку. А я и не заметила. И получила по заслугам: даже его прощальную записку мне читает няня.

Пола шумно дышит в трубку, я чувствую, что ей не по себе.

— Кейт? — осторожно шепчет она. — Как вы, Кейт?

— Нормально. Пола, послушайте, вы можете ночевать в гостевой комнате. Или в нашей спальне… (Нашей? Возможно, с этой минуты спальня стала моей?) Постельное белье чистое. Боюсь просить, Пола, но не могли бы вы держать оборону до моего приезда? Да, и скажите детям, что мама приедет завтра, как можно раньше.

Пола молчит, а я готова впасть в панику. Если и она меня бросит — пиши пропало.

— Пола? Вы… слышите?

— Ой, Кейт, простите. Тут еще приписка на обороте: «Я точно знаю, что не могу тебя разлюбить. Поверь, пытался».

Что на это скажешь? Не дождавшись ответа, Пола бормочет:

— За Бена и Эмили не волнуйтесь, я присмотрю. Все будет в порядке, Кейт, вот увидите.

Положив трубку, я вдруг осознаю, что забыла, как дышать. Привычный процесс дается с трудом. Поднять диафрагму, опустить. Поднять, опустить…

Через несколько минут я уже способна набрать номер Джека и оставить на автоответчике сообщение об отмене ужина. Теперь раздеться и принять душ. Полотенца здесь итальянские — тонкие, более чем скромных размеров, они не впитывают, а размазывают по тебе воду. Хочу нормальное полотенце.

Ловлю свое отражение в зеркале и изумляюсь. Почему я выгляжу как обычно? Почему волосы не седеют и не лезут клочьями? Почему кровавые слезы не катятся по щекам?

Мои дети спят в своих кроватках, а я так далеко от них, так невообразимо далеко. Отсюда, из‑за океана, мое маленькое семейство кажется открытым всем ветрам палаточным лагерем на вершине горы. Без меня им не справиться. Я должна быть рядом.

Разлилася реченька, не переплывешь.
Крылья унесли бы, да где ж их возьмешь.
Дали б мне лодчонку, дали два весла…

Забираюсь в постель, между хрустких белых простыней, закрываю глаза, провожу ладонью по телу. Моему и Ричарда. До сих пор так и было. До сих пор.

Пытаюсь вспомнить, когда я видела мужа в последний раз. По-настоящему видела, а не мельком в зеркальце машины. Сколько месяцев мы не пересекались? Я ухожу, он заступает на вахту; он уходит — на вахту заступаю я. В прихожей: сделай то, не забудь это. Эмили хорошо пообедала, так что чай может пропустить. Бена нужно уложить пораньше — днем не заснул. Кажется, у него животик болит, дай чернослив. Бывает, и записки пишем. Случается, за целый день друг другу в глаза не взглянем. Кейт и Ричард. Эстафетная команда, где каждый игрок считает другого слабым звеном, но все равно бежит, чтобы палочка переходила из рук в руки, чтобы гонка продолжалась.

— Мам, а я знаю, почему ты ругаешься на папочку, — как-то утром сказала мне Эмили.

— Почему?

— Потому что он неправильно делает.

Я присела, чтобы заглянуть дочери в глаза и увидеть, что она прониклась моими словами.

— Нет, солнышко. Папа все делает правильно. Просто мама иногда очень устает, и ей не хватает терпения. Понимаешь?

— Терпение — значит, надо минутку подождать, — кивнула Эмили.

Я листаю сборник религиозных цитат из прикроватной тумбочки. «О вере». «О справедливости». «Об учении». Останавливаюсь на разделе «О браке».

Я никогда не называл жену «жена», но единственно «дом мой».

Талмуд.

Дом. Я долго, очень долго смотрю на это слово. Дом. Я вслушиваюсь в его округлость, вдумываюсь в его значение. Я замужем, но не жена. У меня есть дети, но я не мать. Кто же я?

Я знаю одну женщину, которая так боится, что дети привыкнут к ней и будут требовать все больше и больше, что после работы сидит в баре, пока дети не уснут.

Я знаю одну женщину, которая будит ребенка в полшестого, чтобы побыть с ним хотя бы час в день.

Я знаю одну женщину, которая выступила в телевизионном ток‑шоу со страстной речью о том, как сложно работающей матери развозить детей по школам. Ее няня очень смеялась, потому что «мамаша понятия не имеет, где учатся ее дети».

Я знаю одну женщину, которая о первом шаге своего малыша узнала от няни, по телефону.

И еще я знаю женщину, которая от няни, по телефону, узнала, что ее бросил муж.

Я лежу в постели целую вечность. Я хочу, чтобы вернулись хоть какие‑то чувства. И одно наконец приходит. Знакомое и в то же время ошеломляюще непривычное. Не сразу, но я нахожу ему название: хочу к маме.

6. Домой, к маме

Как ни пытаюсь, не могу вспомнить маму сидящей. В моей памяти она всегда на ногах. Стоит у раковины с грязной посудой, стоит у гладильной доски с утюгом, у школьных ворот ожидает, в своем «приличном» темно‑синем пальто, несет полные тарелки из кухни в гостиную и уносит обратно пустые. Здравый смысл подсказывает, что в промежутке она должна была присесть, чтобы поужинать с нами, но я этого не помню.

Сфера обслуживания стала предназначением и судьбой поколения наших матерей. Окошко свободы между школой и семьей было открыто, но мало кто рискнул в него протиснуться — чересчур узкое, да и неизвестность за ним страшила. Наши мамы не ждали слишком многого от жизни и потому в большинстве своем не сталкивались с разочарованием. Даже если мужчины, которым они служили, бросали их или умирали до срока, мамы оставались на посту. Продолжали жарить‑шкварить, пылесосить, гладить одежки детей и внуков, лишь бы не сидеть сложа руки, потому что безделье не для них.

К моему поколению материнство приходило позже, иногда слишком поздно и всегда как гром среди ясного неба. Мы не подписывались на самопожертвование. Лишиться свободы после десяти‑пятнадцати лет независимой взрослой жизни — все равно что лишиться ноги или руки; любовь к ребенку сплеталась с тоненькой, но ощутимой ниточкой потери, и потому, возможно, мы до конца своих дней будем чувствовать себя инвалидами.

Процесс, который мама все еще называет «освобождение женщин», к моему рождению уже начал свой путь по миру, но до наших краев, как ни странно, он так и не добрался. Мама как‑то летом отважилась расстаться с перманентом, сделав совсем короткую стрижку, очень шедшую к ее точеным чертам. Нам с Джулией понравилось, но отец раскритиковал прическу как дань «бабьей свободе», и перманент вернулся.

Подростком я начала замечать, что в жизни все устроено не совсем так, как кажется. Командуют вроде бы мужчины, а руководят‑то, по сути, женщины. Но из-за кулис. Матриархат, на радость мужчинам замаскированный под патриархат. Прежде я считала, что это беда моих родных мест, где людям не хватает образования. Теперь думаю, что весь мир таков, — просто кое-где маскировка лучше.

Ребятня галдит на игровой площадке, как стайка скворцов. Здание детского сада сложено из красного кирпича; длинные, почти церковные окна напоминают о временах, когда в людях еще жила вера и в Бога, и в образование. На дальнем конце площадки, у яркой металлической лестницы, женщина в удлиненном пальто выпрямляется, и я вижу у нее в руке платок, которым она вытирает кровь с разбитого носа девчушки лет трех.

Моя мама — нянечка в детском саду. Работает здесь много лет, все практически на ней, но должность осталась прежней. Во-первых, удобно: ничего менять не надо, а мама шум поднимать не любит. Во-вторых, выгодно: заработок у нянечки мизерный. Услышав цифру, я едва не расплакалась: за три дня на такси трачу больше. Эксплуатация? Она самая, но маме об этом твердить без толку. Рассмеется и скажет, что любит свою работу и рада возможности выйти из дома. К тому же она действительно прекрасно ладит с детьми. Поверьте мне, если ваш ребенок расквасил нос, никто не утешит его лучше Джин Редди.

Повернув голову, мама расцветает счастливой улыбкой.

— Кэти, радость моя! Какой приятный сюрприз, — приговаривает она, идя через двор за ручку с пострадавшей малышкой. — Я думала, ты в Америке.

— Была. Вернулась два дня назад. — Я целую ее в прохладную щеку.

— Знаешь, кто это, Лорин? — мама наклоняется к девочке. — Моя дочечка. Поздоровайся.

Звонок возвещает окончание маминой смены, и мы заходим в садик за ее сумкой. В прихожей мама представляет меня директрисе Вэл.

— О, Катарина! Мы о вас наслышаны. Джин показывала мне вырезку из газеты. Молодец!

Умираю от желания смыться отсюда, но маме хочется похвастаться. Взяв за руку, она проводит меня сквозь строй коллег — совсем как Эмили на этническом празднике.

Забираясь в мою «вольво», припаркованную перед воротами, мама спрашивает:

— Как детки?

Все нормально, отвечаю. Дети с Полой. По дороге к маминому дому проезжаем мою школу. Мама вздыхает:

— О мистере Даулинге слыхала? Ужас.

— Он сразу ушел на пенсию?

— Да. Девочка! Можешь представить, чтобы девочка сотворила такое ?!.

Двадцать лет назад мистер Даулинг учил меня истории. Интеллигентный, с мягким голосом и добрым взглядом близоруких глаз, он питал слабость к елизаветинской Англии и поэзии Первой мировой. Несколько месяцев назад какая‑то мерзавка из пятого класса раздавила у него на лице его же очки, и вскоре он уволился. Учитель старой закалки, мистер Даулинг попал в число жертв всеобщего образования — доктрины равенства, которая собирает в одном классе тех, кто тянется к знаниям, и тех, кому на учебу плевать.

— Тебе могут задать вопрос из любой области истории и литературы, Катарина, а у нас очень мало времени, — сказал мистер Даулинг, взявшись готовить меня к поступлению в Кембридж. Я была единственной потенциальной студенткой в своем выпуске. Собственно, за многие годы я была номером два, нацеленным на дальнейшую учебу. Номером один был Майкл Брейн — закончив юридический факультет Оксфорда, он стал барристером[10], что к барам, как нам объяснили, отношения не имело.

Мы занимались после уроков в кабинетике мистера Даулинга рядом с библиотекой. Я любила эти вечерние часы, любила слушать учителя или читать в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием электрического камина. Мы изучали чартистов на неделе, Первую мировую — в выходные.

— Ты, конечно, не сможешь выучить все, — говорил мистер Даулинг. — Будем стараться освоить хотя бы азы.

Но он не учел знаменитую память Редди, доставшуюся мне по наследству от отца. Я схватывала все с лету. Англия времен Тюдоров и Стюартов, Оттоманская империя, охота на ведьм. Датами знаменитых битв я сыпала, как мой папочка — именами фаворитов на скачках. Все, что могло принести выгоду, легко укладывалось в наших мозгах. Поднимаясь по кембриджским ступеням, я знала, что справлюсь. Главное — ничего не забыть до конца экзамена. НЕ ЗАБЫТЬ.

— Чашечку чая, да? И сэндвичи быстренько сделаю, ладно? Тебе с ветчиной? — Мама хватается за чайник, едва ступив на кухню. Вернее, кухоньку — помещение не больше кладовки, два человека не развернутся.

Сэндвичи меня никогда не привлекали, но пару лет назад я доросла до прозрения, что для мамы просто необходимо хоть что‑то для меня сделать. Как раньше, когда она была гораздо нужнее своей маленькой девочке. Я пристраиваюсь за пластиковым складным кухонным столом, кочевавшим по всем кухням моего детства. Черная отметина на крыле — след буйства Джулии после ссоры с отцом из‑за недоеденной ненавистной брюквы. Пока я жую сэндвичи, мама ставит гладильную доску, придвигает корзину с чистым бельем и принимается за работу. Утюг деловито пофыркивает, скользя по глади блузки или вклиниваясь в мудреную складку.

Мама у меня — чемпион по глажке. Одно удовольствие наблюдать, как ее ладонь движется в дюйме от шкворчащего паровозика, прокладывая ему путь. Добившись идеального результата, мама жестом фокусника встряхивает одежку и ловко складывает ее. Рукава рубашки заломлены назад, будто руки арестанта. К глазам подступают слезы: я думаю о том, что, когда мамы не станет, никто уже не выгладит мне одежду с такой бесконечной, любовной тщательностью.

— Что это у тебя над глазом, доченька?

— Ничего.

Она поднимает мою челку, приглядываясь к экземе на веке, и я спешно смаргиваю слезы.

— Знаю я твои «ничего», Катарина Редди! — Мама смеется. — У врача была? Лекарство купила?

— Да.

Нет.

— Еще где-нибудь есть?

— Нет.

Есть.

Жгучий пояс на талии, пятна за ушами и под коленями.

В кармане дрожит мобильник. Вынимаю, смотрю на номер — Род Тэск — и отключаюсь.

— Не слушаешься маму. Сколько раз я тебе говорила, что надо следить за здоровьем? Просто не представляю, как ты выдерживаешь. Работа круглые сутки, — мама укоризненно тычет пальцем в мобильник, — да еще и ребятишки на тебе. Разве это жизнь? Ну а у Ричарда как дела? — спрашивает она, возвращаясь к глажке.

Я бормочу что‑то невнятное. Ехала я сюда с целью рассказать, что Рич ушел. Очень не хотелось оставлять детей на Полу сразу после Штатов, но не сообщать же такую новость маме по телефону? И вот я здесь, а слов найти не могу. Ну что я ей скажу? Ах да, между прочим, муж меня бросил, потому что я лет пять не обращала на него внимания? Она решит, что это дурная шутка.

— Он у тебя хороший, Ричард, — говорит мама, укладывая выглаженную наволочку на край доски. — Держись за него, дорогая. Таких, как Ричард, поискать.

Мамины восторги по поводу моего мужа я раньше воспринимала как укор себе. Очередные ее дифирамбы какому‑нибудь из его фантастических достоинств (к примеру, способности сварганить что‑нибудь на скорую руку или готовности присмотреть за собственными детьми), казалось, лишь высвечивали мои соответствующие пороки (пристрастие к замороженным блюдам, беспросветные командировки). Сейчас я слышу только искреннее восхищение человеком.

Когда я привезла Ричарда знакомиться с мамой, мы пили чай в гостиной. Полная решимости не стыдиться своих корней, я за душную, бестолковую поездку из Лондона накрутила себя до идиотски дерзкого состояния типа «принимай какая есть или катись‑ка ты». Да, посуда у нас не сочетается, — и что? А вдруг мама диван «софой» назовет? Что будет? Что ты о нас подумаешь? Плохо подумаешь?

Ричард плохо не подумал. Дипломат от Бога, он вмиг покорил мою маму, всего лишь героически запихнув в себя чудовищное количество хлеба с маслом. Каким БОЛЬШИМ он выглядел в нашем домике — мебель съежилась до размеров кукольной — и с какой нежной осторожностью обходил все запретные зоны прошлого нашей семьи. (Папуля к этому времени уже исчез, но его отсутствие было не менее осязаемым, чем присутствие.) От ужаса перед встречей с «шикарным приятелем Кэти» мама, всегда не в меру хлопотавшая ради гостей, впала в другую крайность и не купила даже необходимого. Рич, тут же вызвавшись сбегать за молоком в соседний магазинчик, вернулся с двумя коробками разного печенья и одой холмам, чьи закопченные спины он углядел в конце улицы.

— Джулия сказала, тебя кредиторы отца доводят.

Мама приглаживает шапку седых кудряшек:

— Пустяки. И вовсе ни к чему было тебя тревожить. Все утряслось, не волнуйся.

Должно быть, я скорчила гримасу, потому что мама быстро добавляет:

— Будь к отцу добрее, дорогая.

— С какой стати? Не очень‑то он был добр к нам.

Ш‑ш‑ш‑ш. Ш‑ш‑ш‑ш, — хором стыдят меня утюг и мама. — Ему тоже нелегко, — вздыхает она. — Такой умный, а применения себе не нашел. Семья не могла дать ему образования. Сам‑то он о медицине мечтал, но это ж сколько лет учиться. Где им было деньги взять?

— Что ж он вечно проблемы на свою голову ищет, если такой умный?

Дискуссии, в которых она не сильна, мама всегда завершает беспроигрышно — так, чтобы парировать было нечем.

— Он очень тобой гордится, Кэти. Кому только твои школьные табели не показывал! Мне даже прятать приходилось.

Она складывает рукава последней блузки и добавляет ее к остальным вещам. Тех двух блузок, что я подарила ей на прошлый день рождения, в корзине нет. Как и других подарков.

— Мам, ты носишь тот красный кардиган, который я тебе купила?

— Но он же из кашемира, дорогая!

С тех пор как я начала зарабатывать, я покупаю маме одежду. Хорошую. Мне хочется, чтобы у нее были красивые вещи; мне нужно, чтобы они у нее были. А она все откладывает «до лучших времен» — то есть до той туманной даты, когда жизнь наконец исполнит свои обещания и станет чем‑то более-менее приемлемым.

— Тортика отрезать? Будешь?

Нет.

— С удовольствием.

На серванте, по соседству с массивными часами, купленными четверть века назад, пристроился снимок моих родителей пятидесятых годов. Берег моря, оба смеются, небо за ними в черных точках чаек. Звездная пара. Отец в образе Тайрона Пауэра, чернильные глаза Одри Хепберн сияют на мамином лице; она в таких чудных коротеньких штанишках наездницы и аккуратных черных лодочках. В детстве этот счастливый снимок доставил мне немало горестных минут: я мечтала вернуть «маму с картинки». Я верила, что, если набраться терпения, мама обязательно вернется. Она просто откладывала свое возвращение до лучших времен. Рядом, в серебряной рамочке, — фото Эмили в день рождения. Ей исполнилось два года, она как раз увидела праздничный торт и вся светится от счастья. Мама ловит мой взгляд.

— Красавица наша!

Я улыбаюсь, киваю. Что бы в семье ни творилось, появление малыша всегда вносит свежую струю. После рождения Эмили мама пришла в роддом, и когда ее сухая, отмеченная годами ладонь легла на крохотную ладошку внучки, я вдруг поняла, почему, имея дочь, легче смириться с мыслью о неизбежной потери матери. А маме, должно быть, легче будет покинуть нас с Джулией теперь, когда мы сами стали мамами. Спросить ее об этом, чтобы убедиться, я так и не осмелилась. На кухне гремит посуда.

— Мам, прошу тебя, оставь все, посиди со мной.

— Отдыхай, дорогая. Ножки‑то, ножки на софу положи.

— Ну иди же сюда.

— Сейчас. Только одну минутку.

Не могу я сказать ей о Ричарде. Как сказать?

Джулия живет в пяти минутах езды от маминого дома. В подобных районах улицы, как правило, наделяют названиями деревьев и растений, словно в попытке возместить тот ущерб, что нанесло природе строительство. Но сегодня проезд Орхидей, улица Вязов и Вишневая аллея звучат издевательски, внося тоскливо пасторальные нотки в симфонию стекла и бетона. Моя сестра живет в Березовом тупике. Подковообразное нагромождение слепленных друг с другом хибар шестидесятых годов окаймляют участки более поздних времен — творение городских архитекторов, горевших охотой возродить коммуны, так рьяно разрушенные городскими архитекторами.

Появление «вольво» вызывает нездоровый ажиотаж у стайки местных малолеток, но хватает грозного взгляда, чтобы ребятня смотала удочки. В этих краях даже головорезы смирные. Садик перед домом номер девять заменяет подобие клумбы — вскопанный круг земли с кривым рододендроном в окружении чахлых белых цветочков, которые я про себя зову английским ответом эдельвейсам. Одним колесом на бетонной дорожке, трехколесный велосипед припаркован перед домом, должно быть, с раннего детства ребятни Джулии: на проржавевшем, когда-то желтом сиденье вырос слой компоста из прелых листьев.

Дверь открывает женщина средних лет, с отросшей стрижкой «под пажа». Средних лет. А ведь она на три года и один месяц младше меня — факт, который мне никогда не забыть, потому что я и помню‑то себя с той ночи, когда меня принесли в спальню родителей посмотреть на маленькую девочку. Обои в спальне были зеленые, а девочка красная‑красная и завернута в белую шаль, которую мама всю зиму вязала в кресле перед обогревателем. Девочка смешно сопела, хваталась за протянутый палец и не хотела отпускать. Звалась девочка сестрой. Я сказала маме, что надо дать ей имя Валери, как у тети‑ведущей из «Голубого Питера». В надежде избавить младшую от ревности старшей, если я сама назову сестричку, родители записали ее Джулией Валери Редди, и она поминала мне это всю жизнь.

— Чего стоишь? Заходи уж, — говорит сестра и прицокивает, углядев мою машину. — Снимут колеса‑то. Может, поближе подъедешь? Барахло я уберу.

— И так сойдет. Ничего с ней не случится.

Мы гуськом протискиваемся по узкому коридору мимо белой металлической стойки, увитой ползучими растениями.

— Здорово у тебя цветы разрослись, Джулия.

— А чего им сделается? Растут как сорняк, — пожимает она плечами. — Чай еще есть, хочешь?

Стивен, слезь с софы, тетя Кэти из Лондона приехала.

Пока его мама возится с чашками, Стивен, симпатичный ребенок с неуклюжим телом подростка, скачет ко мне здороваться.

Новость о разрыве с мужем я привезла своей сестре как дар, как знак примирения. Она донашивала мою одежду, она слушала, как учителя сравнивают ее со старшей сестрой — той, что поступила в Кембридж, она за всю жизнь не имела ничего лучшего, чем у меня. Теперь все изменилось. Старшая сестра не сумела удержать при себе мужчину — а значит, проиграла в древнейшем из состязаний.

— Со свободным местом напряженка. — Джулия не извиняется, а лишь констатирует факт, смахивая с дивана журналы и откидывая к двери футбольные причиндалы Стивена.

Меня она усаживает в кресло поближе к газовому камину.

— Ну, выкладывай. Что стряслось?

— Ричард меня бросил.

Я плачу в первый раз с той минуты, когда Пола прочитала по телефону записку. Когда я объясняла Эмили, что ее папочка немножко поживет не с нами, слез не было. Не могла же я делить горе с шестилетним ребенком, чье представление о мужчинах зиждется на образе принца из «Спящей красавицы». Слез не было и во время нашего весьма цивилизованного общения с Ричардом на пороге дома, когда мы договаривались, как быть с детьми. Мы вечно договаривались, как быть с детьми, но все переговоры заканчивались тем, что я в спешке вылетала за дверь. В этот раз за дверью скрылся Ричард, перебросив через плечо мой подарок на позапрошлый день рождения — серый свитер, который я подбирала к его глазам.

— Вот ничтожество! Ты волчком вертишься, а он слинял. — Опустившись на колени перед креслом, Джулия притягивает меня к себе.

— Я сама виновата.

— Черта с два.

— Нет-нет, только я! Он оставил записку.

— Записку? Ну, класс! Вот мужичье чертово. Или чересчур умны для благодарности, или, как наш Нейл, чересчур тупы, чтобы выговорить это слово.

— Нейл вовсе не тупой.

Джулия смеется, и я вновь вижу ту девочку, с которой выросла, веселую и беззаботную.

— Пожалуй, нет. Но если честно, из хомяка проще вытянуть слово, чем из Нейла. Так он что, другую нашел, твой Ричард?

Мне такое и в голову не приходило.

— Нет… Вряд ли. Думаю, это я стала другой. Той женщины, на которой он женился, больше нет. Он сказал, что не может до меня достучаться, что я его не слышу.

Джулия гладит меня по голове.

— Что ж… Ты ведь работаешь день‑деньской, тебе некогда с ним лясы точить.

— Он прекрасный архитектор.

— Угу, но чеки и все такое оплачиваешь ты.

— Ему тоже нелегко, Джули.

— Н‑да? Если б мы обращали внимание на все, что для мужиков нелегко, до сих пор пояса верности таскали бы. Тебе с сахаром?

Нет.

— Да.

Чуть позже мы с Джулией решаем прогуляться до детской площадки на вершине холма. Заросшая папоротником тропинка перегорожена остовом сгоревшей машины. Скамейку напротив качелей оккупировали две школьного возраста мамаши. Ранняя беременность здесь заменяет хобби. Девчонки ничем не отличаются от себе подобных: бледно‑восковые от усталости, наштукатуренные, они выглядят сидячими трупами рядом с жестокой энергией их неугомонных чад.

Джулия рассказывает, что одышка и боли в груди начались у мамы несколько месяцев назад, после визита кредиторов отца. Мама пыталась объяснить, что Джозеф Редди тут больше не живет, — собственно, уж много лет как не появляется, — но незваные гости тем не менее зашли в дом и все осмотрели: мебель, часы, серебряные рамки, которые я подарила ей для детских снимков.

Не обремененная отчаянным желанием старшего отпрыска быть достойным родителей, Джулия сумела устоять против убийственных чар отца и, сколько я ее помню, оценивала его хладнокровно, без опаски за последствия. Узнав, как он заявился ко мне в офис, она кипит от возмущения:

— С него станется, черт побери! Начхать ему на то, как ты перед начальством будешь выглядеть. Чего он еще задумал?

— Изобрел какие‑то там биоподгузники.

— Подгузники? Да он в жизни не видел детскую задницу!

Мы покатываемся со смеху, мы фыркаем и гогочем, пока слезы на начинают катиться по щекам. Я вытаскиваю забытый в кармане пальто, далеко не первой свежести платок. Джулия достает такой же, но в бурых пятнах крови.

— Рождественский концерт Эмили.

— Футбольный матч Стивена.

Обернувшись, мы смотрим вниз, на город, уродливые очертания которого сейчас накрыты курьезно живописным закатом в стиле Вивьен Вествуд: сплошь бесстыдно розовые и скандально пурпурные мазки. На горизонте частокол труб, в большинстве своем мертвых; те, в которых еще теплится жизнь, пыхтят редко, конфузливо, как виноватые курильщики.

— Надеюсь, он от тебя ни шиша не получил, — говорит Джулия и добавляет, не дождавшись ответа: — О черт! Уж больно ты мягкотелая, Кэт.

— Снежная королева из Сити! — возражаю я голосом радиокомментатора.

— Угу. Снежная королева! Дыхни — и растает, — рявкает сестра. — Может, хватит уже на него молиться? Не стоит он того. А что такого? Кругом полно паршивых отцов, не мы одни такие. Вспомни, как он тебя посылал открывать дверь, когда люди за деньгами приходили. Помнишь, нет?

— Нет.

— Еще как помнишь. По-твоему, это нормально? По-твоему, можно заставлять ребенка врать? А еще он бил маму, если что не по‑его было.

— Нет!

— Нет? А кто побежал на кухню его отвлекать, когда он руки распустил? Катариной звали девочку. Припоминаешь?

— Джули, как назывались те леденцы, на которых еще цифры были нарисованы?

— Не фига вилять!

— Нет, правда. Как они назывались, не помнишь?

— Само собой, помню. Классные штуки. Только ты все равно никогда их не покупала. Копила денежки на шоколадки. Тебе с пеленок нужно было все самое лучшее. Так мама говорит. «Лучше капля шампанского, чем кружка пива, — в этом вся наша Кэти». Вот ты и добилась шампанского, верно, Кэт?

— А толку? — Я опускаю взгляд на обручальное кольцо.

— Что, пузырьки в нос бьют? — Джулия смотрит на меня так, будто и впрямь ждет ответа.

Как объяснить сестре, что деньги улучшили мою жизнь, но не сделали ее ни содержательней, ни легче?

— Ну‑у… Получается, что деньги уходят в основном на то, чтобы купить себе время для работы, которая принесет тебе деньги, которыми ты расплатишься за все то, что тебе вроде бы нужно, раз уж у тебя есть деньги.

— Может быть. Но это лучше, чем… — Джулия машет в сторону юных мамаш на другом конце площадки. И повторяет, жестко, но как благословение: — Должно быть лучше, солнышко.

По округе каждый день раскатывал фургон мороженщика, возвещая о своем прибытии шарманным дребезжанием народной песенки. Однажды во время летних каникул, пока Аннетт и Колин Джоунс покупали мороженое, их котенок забился под заднее колесо фургона. Мы вопили во все горло, но шофер нас не услышал и тронулся с места. Жара, помню, стояла адская, дорога истекала липкими и черными, как заячий помет, слезами. Я помню, как завизжала Аннетт, помню бренчание песенки, помню ощущение чего‑то очень нежного, гибнущего у нас на глазах.

Джоунсы жили через два дома от нас. Кэрол Джоунс была единственной работающей матерью, других мы не знали. Начала она с подработки в баре ради «мелочи на шпильки», но очень скоро устроилась на полноценную работу в бухгалтерии железнодорожного депо. Судача о соседках за вторым завтраком, мама и Фрида Дэвис вынесли вердикт, что Кэрол свой заработок швыряет на парикмахеров и прочие «развлечения». Восторгам их не было конца, когда Аннетт провалила экзамены за начальную школу. Ясное дело, чего еще ожидать от ребенка, которому никто вовремя не подаст обед?

Мне же Кэрол запомнилась с яркими губами, хохочущей и молодой — гораздо моложе моей мамы, с которой родилась в один день.

Когда произошла трагедия с котенком, мама выбежала на наши крики и увела всех в дом. Котенок остался на дороге вместе с моими рассыпанными шоколадными конфетами. Кажется, убирать пришлось мороженщику. Мама успокоила Аннетт, налила всем оранжаду, нашла пластырь для Колина (он не поранился, но без пластыря никак не мог обойтись) и накормила всех, пока мы ждали возвращения их мамы с работы.

Кэрол пришла поздно, обвешанная сумками с покупками. Да, ей передали, что мама звонила, но раньше она прийти не могла. Вспоминая тот миг, когда Кэрол появилась на кухне, я вижу нас, сидящих за складным кухонным столом, изнывающих от жары. Вижу разлитый Колином оранжад и Аннетт, прячущую взгляд от матери. Я только не могу вспомнить главного — сказал кто‑нибудь вслух то, о чем думал каждый? Сказал или нет?

— Если бы ты была дома, котенок остался бы жив.



Страница сформирована за 0.68 сек
SQL запросов: 169