УПП

Цитата момента



Если у вас первый ребенок и он уронил соску, то вы бежите и кипятите её. Если ваш второй ребенок уронил соску - вы просто оближите её. Третий младенец вынужден сам забирать свою соску у собаки.
Смотрите на вещи проще!

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Кто сказал, что свои фигуры менее опасны, чем фигуры противника? Вздор, свои фигуры гораздо более опасны, чем фигуры противника. Кто сказал, что короля надо беречь и уводить из-под шаха? Вздор, нет таких королей, которых нельзя было бы при необходимости заменить каким-нибудь конем или даже пешкой.

Аркадий и Борис Стругацкие. «Град обреченный»

Читайте далее…


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/d4612/
Мещера-Угра 2011

12. Суд по делам материнства

Она больше не боялась суда. Им больше нечего бросить ей в лицо. Все обвинения, которые они могли бы ей предъявить, она давно предъявила себе сама. И потому она стояла перед ними без тени страха, пока не назвали имя следующего свидетеля. Услышав, кто сейчас займет проклятую будку, она поняла, что проиграла. Ей пришел конец. Голова закружилась, она качнулась назад, машинально вцепившись пальцами в спинку дубовой скамьи. Никто не знает ее лучше, чем этот свидетель.

— Суд вызывает миссис Джин Редди. Подсудимую, в страхе смотревшую, как ее мать занимает место свидетеля, что‑то странным образом порадовало в материнском облике. Через несколько секунд она поняла: на маме кардиган из красного кашемира, подарок дочери на Рождество, а под ним — цветастая блузка, подарок дочери на предыдущий день рождения. Хранившиеся «до лучших времен» вещи впервые вышли в свет.

— Будьте любезны назвать свое полное имя.

— Джин Катарина Редди.

— Кем вы приходитесь подсудимой?

— Кэти… Катарина — моя дочь. Я ее мать.

Прокурор не просто стоит, от возбуждения он чуть ли не подпрыгивает.

— Миссис Редди, ваша дочь обвиняется в том, что ставит работу превыше благополучия детей. Как вы считаете, это описание соответствует ситуации, которую вы имеете возможность наблюдать лично?

— Нет.

— Громче! — ухает судья.

Мама повторяет попытку. Нервничая, она теребит золотой браслет.

— Нет. Катарина — преданная мать, работает не покладая рук на благо семьи.

— Да‑да, — обрывает ее прокурор, — но, если я не ошибаюсь, в данное время подсудимая не живет с мужем, Ричардом Шеттоком, который оставил ее, заявив; что «она перестала его замечать».

Женщина на скамье подсудимых издает чуть слышный стон: матери неизвестно об уходе Ричарда.

Однако Джин Редди принимает удар по‑боксерски и тут же наносит ответный:

— А кто говорит, что семья — это легко? За мужчинами нужен уход, а у женщины еще и дети, и работа! У Кейт столько всего на плечах, что другая просто сломалась бы.

— Миссис Редди, вам знакомо имя Джека Эбелхаммера? — спрашивает прокурор с мимолетной тонкой улыбкой.

— Нет. Нет! — Обвиняемая выскакивает из своего угла и застывает перед судьей. На ней футболка не по размеру, с изображением таксы на груди. — Ладно! Что вам от меня надо? Хотите, чтобы я признала вину? Вы этого хотите? Ни перед чем не остановитесь, лишь бы доказать, что моя жизнь никуда не годится, верно?

— Тишина в зале! — гудит судья. — Миссис Шетток, еще один подобный инцидент — и я обвиню вас в неуважении к суду.

— И отлично, потому что я всех вас глубоко не уважаю, всех до единого в этом зале. — Она плачет, коря себя за проявление слабости.

— Джин Редди, — продолжает прокурор, но свидетельница его не слышит. Она покинула свое место. Она идет к плачущей женщине, обнимает. А потом оборачивается к судье:

— Ваша честь, как насчет вас? Кто вам подаст вечерний чай? Вряд ли вы его себе сами приготовите, верно?

— Ради бога… — мямлит судья.

— Такие, как вы, ничего не понимают в таких женщинах, как моя Катарина. И вы считаете себя вправе ее судить? Стыдно, — говорит Джин Редди негромко, но с силой, которая остановила не одну детскую драку.

13. Здравствуй, малыш

В день, когда Сеймур Трой Стрэттон явился в этот мир, мятеж в Катаре взметнул цены на нефть и стоимость акций по всему миру взлетела до небес. Небольшое землетрясение в Киото погнало еще одну волну по бурному финансовому океану. Но все это нисколько не тревожило ни мать, ни младенца, мирно дремавших в своей палате на третьем этаже роддома на Гоуэрстрит.

Длинный коридор, ведущий к их палате, будит во мне воспоминания: медсестры в голубой пижамной униформе, серые двери, за которыми чудо из чудес вновь и вновь совершают женщины — и низенькие, и высокие, и те, у которых однажды в обеденный перерыв отошли воды в лифте банка. Это мир боли и восторга. Плоти и крови. Он наполнен первыми криками младенцев и счастливыми улыбками на потных лицах матерей. Потом мамы покидают эти стены и делают вид, что забыли, делают вид, что у них полно других забот. Только вот что я вам скажу: ничего лучше еще не придумано. Любая мать помнит тот миг, когда в ее сердце открылась дверца и его затопила любовь. А все остальное… все остальное — суета и мужчины.

— Я все время хочу на него смотреть, — говорит Кэнди. Подсунув под спину подушки, бывшая коллега расстегнула все до единой пуговицы на кокетке моей белой ночной сорочки, чтобы ничто не помешало ее сыну насытиться. Одной рукой она поддерживает слабенькую головку и не отрывает взгляда от ротика, жадно припавшего к соску. — Ничего больше не хочу, только смотреть на него. Это нормально?

— Абсолютно.

Я принесла малышу погремушку‑медвежонка в красной шляпке, которого Эмили обожала, а маме — корзинку свежайших пончиков. Кэнди говорит, что ей надо немедленно похудеть, после чего съедает из моей руки (ее‑то заняты) все до крошки.

— Эта малютка из тебя вес высосет, не переживай.

— Класс! Сколько можно кормить? Лет двадцать?

— Существенно меньше, к сожалению, а то арестуют. Я иной раз сама побаиваюсь — не дай бог, соцслужбы прознают, как сильно я люблю Бена.

— А мне не говорила, — укоряет она с усталой улыбкой.

— Пыталась. В «Корни и Бэрроу», помнишь? Только об этом рассказать невозможно, надо самой прочувствовать.

Наклонив голову, Кэнди вдыхает запах сына.

— Мальчик. Кейт, я сама его сделала! Я гений, правда?

Сеймур Стрэттон, как все новорожденные, выглядит столетним старичком. Между бровями залегли морщины — то ли мудрости, то ли недоумения. Одному Богу известно, каким мужчиной он станет; главное, сейчас он совершенно счастлив в любящих объятиях женщины.

Эпилог

Дальнейшая жизнь Кейт

Автобус по городу катит и катит, день напролет, так что о конце не может быть и речи.

Однако многое изменилось и многое осталось прежним. Через три месяца после рождения сына Кэнди вернулась на работу в «ЭМФ», отдав Сеймура в ясли рядом с Ливерпуль‑стрит. В этом заведении цены выше, чем в «Дорчестере»[12]. Если верить Кэнди, одна смена подгузника обходится ей в двадцатку.

— Ничего себе покакал, да, Кейт?

По телефону звучал голос прежней Кэнди, но я‑то знала, что Кэнди Стрэттон «додетской эры» больше нет. Не приходится удивляться, что очень скоро те долгие, изматывающие часы, что она отдала «ЭМФ», стали казаться ей бессмысленной тратой времени. Теперь ее возмущало, когда Род Тэск называл ее уход в полшестого «обеденным перерывом». Она переживала, что видит сына только вечерами. Когда Сеймуру исполнилось семь месяцев, Кэнди протопала в кабинет шефа и заявила Роду Тэску, что вынуждена дать ему отставку: их отношения ее не устраивают. Слишком сильна привязанность.

Кэнди вернулась в родной Нью‑Джерси, какое‑то время пожила у матери (Сеймур, по словам Кэнди, объяснил ей, для чего существует мама), потом нашла отдельное жилье. Очень скоро она углядела пробел в процветающем бизнесе «товары — почтой» и основала собственную фирму, в мгновение ока сделавшую ее лицом журнала «Форчьюн». Компания Кэнди «Работа и игра» стала почтовым «секс‑шопом» для бизнес‑дам, не имеющих времени на удовольствия. Присланный мне ящик образцов мы всей семьей открыли на кухонном столе во время очередного визита Барбары и Доналда. Ричард, с которым мы переживаем второй медовый месяц, родителям выдал вибраторы за набор суперсовременных американских кухонных принадлежностей.

Моя обожаемая Момо летит по служебной лестнице «ЭМФ», едва касаясь ступеней своими каблучками. Отблеск металла в ее характере, замеченный мной еще во время первой презентации, не был обманом зрения. Это бесценное качество плюс умение слушать и воспринимать желания клиентов принесли ей успех. Время от времени она спрашивает моего совета по мобильнику, из дамского туалета «ЭМФ». Летом она взяла пару дней выходных и выбралась к нам, чем несказанно потрясла Эмили. Я впервые поразила свою дочь чем‑то стоящим, вызвав из сказки настоящую принцессу.

— Ты кто? Принцесса Жасмин из «Аладдина»? — спросила Эм.

— Скорее Спящая красавица, — улыбнулась Момо. — Спала беспробудным сном, пока твоя мама не разбудила.

Дебра убедилась в том, что Джим ей изменяет в Гонконге, развелась и договорилась у себя на фирме о четырехдневной рабочей неделе. У нее, как положено, стали отбирать лучших клиентов, но она помалкивает. Говорит, время для схватки настанет, когда подрастут Феликс и Руби. Мы с Деб регулярно планируем выходные на минеральных водах и пока отменили всего четыре раза.

Уинстон сдал экзамены на ученую степень по философии в университете Восточного Лондона, и его диссертация по этике «Откуда нам знать, как поступать?» получила высший балл года. Он продал «Пегас», чтобы оплатить окончание учебы, и наш четырехколесный друг тут же начал новую карьеру в гонках серийных автомашин.

С помощью моего рекомендательного письма (питаемого чувством вины и, следовательно, блестящего) Полу взяли няней в семью второразрядной звезды экрана Адольфа Брока и бывшей «мисс Болгария». Какое‑то время они жили в Нью‑Йорке в отеле «Плаза», пока Пола, чьи окна выходили на Центральный парк, не пожаловалась на головокружение, и тогда семейство послушно переехало в идиллический Мэн.

После рандеву на катке мы с Джеком Эбелхаммером не виделись. Электронный адрес я сменила из страха, что силы воли не хватит не отвечать на его письма, а мой брак мог получить второй шанс только с исчезновением виртуального возлюбленного: если в партнеры выбрать Джека, куда девать Ричарда? И все же всякий раз, проверяя электронную почту, я невольно жду его имени в папке «входящие». Говорят, время — лучший доктор. Кто говорит? Они вообще знают, о чем говорят? Лично мне кажется, что некоторые события записаны в книге твоей жизни несмываемыми чернилами, и остается лишь надеяться, что со временем эти строчки чуточку поблекнут.

Мы не были с Джеком любовниками (жаль, ах как жаль), зато отвратительная еда и гениальные песни в «Синатра‑Инн» стали тем потрясающим сексом, который я упустила. Если ты испытываешь к человеку сильные чувства, а потом расстаешься с ним навсегда, со временем тебе начинает казаться, что твоего любимого на самом деле не было, а был только волшебный сон. Значит, ты никому не причинил вреда. Но что, если тот, другой, испытывает то же самое? Я до сих пор храню последнее письмо Джека.

От кого: Джек Эбелхаммер
Кому: Кейт Редди
Кейт, от тебя давно ничего нет. Я так понимаю, что ты перешла на полную ставку в фирму «Каштаны», но уверен, что ты вернешься. Да здравствует каштанный героин… Ваш Род сказал, ты уехала из Лондона. Помнишь, как твой отец называл Синатру? Святой покровитель неразделенной любви. В неразделенной любви есть и свой плюс: она длится вечно.
Твой навсегда Джек.

Мы с Ричардом продали дом в Хэкни, перебрались поближе к моим в Дербишир, купили участок с прекрасным видом из окон и выгоном. (Всегда мечтала иметь выгон, а теперь не представляю, что с ним делать.) В доме полно недоделок, но несколько приличных комнат есть, а остальное подождет. Детям нравится простор, да и Ричард в своей стихии. В свободное от проектирования нового Центра искусств время он возводит на выгоне стену из камней и каждые пять минут зовет меня оценить результат.

Вскоре после моего увольнения позвонил Робин Купер‑Кларк с предложением поработать в паре с ним над страховым фондом. Сокращенный рабочий день, минимум заграничных командировок, все бонусы сразу. Соблазнительно. Очень соблазнительно. За деньги, что мне предложил Робин, я могла бы купить полдеревни, а сейчас, при одном заработке Ричарда, с финансами у нас туговато. Но Эмили, услышав имя Робина, вся напряглась и сказала:

— Не разговаривай с ним. Пожалуйста.

Фамилия «Купер‑Кларк» стала для нее синонимом врага.

Теперь я понимаю свою дочь чуть‑чуть лучше. Лишь сейчас мне стало ясно, что все мои мудрые, расписанные по минутам беседы перед сном не помогали узнать, что на самом деле творится в голове у Эми. За детскими мыслями не уследишь, они приходят и уходят; нужно быть рядом постоянно, чтобы их отслеживать. Что же до братика, то его очарование растет вместе с озорством. Не так давно он открыл для себя «Лего», из кубиков которого упорно возводит стену и каждые пять минут зовет меня оценить результат.

Вчетвером мы ездили знакомиться с Салли Купер‑Кларк. Милая и очень добрая, как и говорил Робин, она вернула ему непринужденную свободу, не говоря уж о безукоризненности рубашек. На обратном пути, на десять минут оставив Ричарда с детьми в кафе, я прошла к церкви и спустилась по холму к могиле Джилл.

Не правда ли, как странно, что мы приходим к тому месту, где человек похоронен? Если Джилл где‑то еще есть, то она везде. И все‑таки я постояла у скромного белого надгробия с бледно‑серыми цифрами и тремя словами внизу: «Она была любима».

Нет, вслух я ничего не произнесла — в Сассексе, боюсь, меня не поняли бы, — но мысленно проговорила все, о чем мне хотелось бы рассказать Джилл. Считается, что женщине нужен образец для подражания. Наверное, так оно и есть. Но ведь слава и достижения — не одно и то же. В мире, к счастью, существует валюта, которой в «ЭМФ» не оперируют, и Джилл была первоклассным специалистом именно по этой валюте.

Ну а что же я? Что произошло со мной? Прежде всего, я какое‑то время пообщалась с собой — крайне неудовлетворительное общество, доложу вам. Я с удовольствием провожала Эмили в школу и встречала у ворот. На лужах был крепкий ледок; мы прыгали на нем, дожидаясь, пока не захрустит. Пока Эм была в школе, мы с Беном украшали цветами дом и устраивали кофейные посиделки с другими молодыми мамами. Скука смертная. В прямом смысле. До смертоубийства. Экзема моя прошла, зато щеки умоляли дать отдых от дружелюбно‑заинтересованной маски. Выстаивая очередь в местном банке, я невольно косилась на табло с курсами валют. Думаю, меня заподозрили в плане ограбления.

И вдруг пару дней назад раздался звонок от Джулии. Несмотря на помехи мобильной связи, я поняла, что сестричка в слезах. Мама! — первая мысль, что пришла в голову, и душа у меня ушла в пятки. С мамой оказалось все нормально. Дело в предприятии, на котором работала Джулия. Менеджер дал деру, кредиторы, понятно, повалили валом. Фабрику опечатывают. Всех работниц прямо из‑за машин выгнали на улицу. Не могла бы я приехать?

— Нет! — сказала я. В самом деле, Бена надо кормить… и вообще — какой от меня толк?

Ответ Джулии прозвучал совсем как в детстве, когда моя маленькая сестричка, страшась родительских разборок, просилась поспать со мной.

— Но я же… Я всем сказала, Кэти, что ты в Сити работала и что ты растолкуешь, что к чему.

Причесалась, провела помадой по губам. Выудила из шкафа в гостевой комнате доспехи от Армани. Если уж появляться, то в облике той бизнес‑леди, которую расписала Джулия. С пиджаком я словно униформу натянула: угольно‑черная шерсть источала ауру силы, денег, которые можно добыть, дел, которые ждут, чтобы ими занялись. Пристегнув Бена к детскому сиденью в машине (маловато стало, пора менять), я отправилась в промышленный район. Найти фабрику Джулии не составило труда: вывеска на заборе гласила: «Английские кукольные домики». Над вывеской прицепили бумажку: «Тотальная распродажа. Отдаем ВСЕ». Около сорока женщин толпились во дворе, в основном швейные мастерицы, многие в умопомрачительных сари. При моем появлении они расступились, и я шагала словно сквозь стаю тропических птиц. Помахав давным‑давно просроченной платиновой кредиткой перед носом у охранника, я сообщила, что прибыла из Лондона на распродажу. Разумеется, меня впустили. Внутри царил разгром: кукольные домики растащили на части — диванчики, табуреточки, шкафчики, занавесочки, фортепиано размером с пудреницу.

— Ну? Что можно сделать, Кэти? — выдохнула Джулия, когда я покинула здание фабрики.

Ровным счетом ничего.

— Попробую выяснить, что происходит.

На следующий день, высадив Эми у школы, я отвезла счастливого Бена к не менее счастливой бабушке Джин и села на лондонский поезд. До архива добралась на такси и там нашла счета кукольной фирмы за последние пять лет. Видели бы вы это безобразие: прибыли ноль, вложений столько же, горы долгов, — одним словом, полный развал.

На обратном пути пыталась читать газету, но буквы расплывались. Кому, как не мне, знать, сколько благотворительных фондов вкладывают средства в предприятия для женщин. Достаточно только протянуть руку — и деньги твои. Чересчур резко затормозив в Честерфилде, поезд привел меня в чувство.

Ну вот что, Кейт Редди. Даже думать об этом не смей. Опять и снова? Сдвинутая баба. Крыша у тебя поехала, черт тебя подери.

19.37

Детям пора спать. Чистим зубы, два раза читаем «Кошку в шляпе», три раза «Трех совят», четыре раза повторяем «Ночную луну», садимся на горшок (две попытки). Общее время до выключения света: сорок восемь минут. Многовато, Кейт, твоя недоработка.

20.37

Звоню в Нью‑Джерси Кэнди Стрэттон, чтобы обсудить перспективы рынка заказов по почте с уклоном в производство кукольных домиков.

— Я так и знала! — вопит Кэнди.

— Успокойся, я собираю информацию для подруги.

— Ага! Скажи, пусть на важные встречи надевает тот отпа‑адный красный лифчик!



Страница сформирована за 0.64 сек
SQL запросов: 169