УПП

Цитата момента



Если уж мечтать, так ни в чем себе не отказывая.
Эх…

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Нормальная девушка - запомните это, господа! - будет читать любовные романы и смотреть любовные мелодрамы. И это не потому, что она круглая дура, патологически неспособная к восприятию глубоких идей. Просто девочка живёт в своей нормальной системе ценностей, связанных с миром эмоций и человеческих отношений. Такое чтиво (или сериалы) обеспечивают ей хороший жизненный тонус и позитивное отношение к миру.

Кот Бегемот. «99 признаков женщин, знакомиться с которыми не стоит»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/
Мещера-2010

14.57

Офис потенциальных клиентов «ЭМФ» обставлен в стиле, который я тут же про себя определяю как «официально‑уютный». Клетчатые кресла с широкими подлокотниками, масса красного дерева и экзотических побрякушек, купленных по соседству. Нетрудно догадаться, что хотели сказать хозяева: «Мы тут делами занимаемся, но если вам угодно изобразить из себя йога, постояв на голове, не стесняйтесь».

В конференц-зал нас с Момо сопровождает самая крупная из виденных мною особ женского пола. Кэрол Данстен представляет собой весомый, в буквальном смысле, вклад в политику равных прав. Она отчаянно пыхтит, добравшись из холла до зала заседаний. Это ж в какое море тоски надо впасть, чтобы так утешаться едой? Кэрол нас и представляет, перебирая каждого из восемнадцати присутствующих за столом. Слышу, как Момо отклоняет предложенную выпивку. Умница моя.

— И наконец, мисс Редди, последний, но не менее важный из наших глубокоуважаемых коллег, член правления, мистер Эбелхаммер.

Так оно и есть. В самом дальнем углу, выделяясь из толпы почти нахально небрежной позой и ухмылкой от уха до уха, восседает тот единственный, кого я хочу видеть. И кого я видеть не хочу. Одновременно. Джек.

Презентация проходит очень хорошо. Пожалуй, даже слишком хорошо. Позади только половина, а я уже ощущаю на губах вкус джина с тоником из самолетного буфета. Тот факт, что мой виртуальный возлюбленный сидит передо мной во плоти, я стараюсь игнорировать, хотя его присутствие ощущаю кожей, как солнечное тепло на лице.

Я говорю без остановки, демонстрируя досточтимым потенциальным клиентам буклет с физиономиями менеджеров «ЭМФ». Здесь собрана галерея сошедших с конвейера Сити типов, мало чем изменившихся за последние три сотни лет. Упитанные эсквайры хоггардовского толка, настырные коротышки с нимбами белесого пуха вокруг розовых блюдец лысин. Кандидаты в сердечники, чья детсадовская непосредственность погребена под оползнем прожитых лет. Юнцы со взглядами, застывшими в вечном изумлении от бесконечных часов перед мониторами. С особой гордостью отмечаю страхового менеджера Криса Бюнса, которого слабость к кокаину одарила глазами лабораторной крысы и соответствующими манерами. И заканчиваю снимком на обложке: Робин Купер‑Кларк, высокий и стройный как береза, с лукавой полуулыбкой, он выглядел бы самим Господом Богом, если бы тот одевался в «Тернбул и Эссер».

— Мисс Редди, — прокашлявшись, трубит Кэрол Данстен, — штат Нью‑Джерси недавно присоединился к «принципам Мак‑Магона». Не станет ли этот факт проблемой для «ЭМФ» в процессе размещения акций?

Только без паники, Кейт. Думай, Кейт. Думай!

— Нет. Уверена, что если нам предоставят список пакетов, которыми управляет Мак… м‑м… Магон…

— Список ни при чем, мисс Редди, — отрезает толстуха. — Это «Эдвин Морган Форстер» должен предоставить нам список, соответствующий «принципам Мак‑Магона», с которыми вы, разумеется, хорошо знакомы.

Восемнадцать пар глаз, и все впились в меня. Даже девятнадцать, считая Момо, взирающую на своего босса со щенячьей преданностью. Мне неведом ни Мак‑Магон, ни его принципы, будь они прокляты. Секунды, что обычно мелькают себе скромно, тихонько, незаметно, внезапно превращаются в громогласных и безжалостных врагов. Чувствую, как приливает к груди и шее кровь: такой пожар может вызвать лишь секс или стыд, и это, к сожалению, общеизвестно. Кондиционер издает всхлипы женщины в разлуке с любимым. О нет. Не смей думать о любви, Кейт. Мак‑Магон, помнишь? Думай о нем. Что он за птица, неплохо бы знать. Какой‑нибудь самодовольный кельтский прохиндей, мечтающий об отмщении за англосаксонское иго? В конец стола, где сидит Джек, я стараюсь не смотреть.

Кэрол Данстен вновь открывает тонкогубый чопорный рот и тут же захлопывает, остановленная мужским голосом:

— Полагаю, нет никаких сомнений, Кэрол, что обширный опыт мисс Редди поможет ей в кратчайшие сроки согласовать вложения с правилами найма работодателей ирландских предприятий.

Благодарность накатывает, едва не сбивая с ног. Джек бросает мне спасательный круг подсказки. Я с жаром киваю:

— Мистер Эбелхаммер совершенно прав. В «ЭМФ» работает команда, в чьи обязанности входит проверка политики найма на работу. От себя лично хочу добавить, что, будучи ирландкой, полностью поддерживаю «принципы Мак‑Магона».

Шлепок за спиной: Момо уронила папку, но ее промах проходит незамеченным в общем гуле признания моих ирландских верительных грамот. Куй железо… Я лихо перехожу к заключительному этапу. Настает время сказать: «Дайте денег!» Только очень вежливо. И без упоминания денег.

17.11

Падаю в такси вместе с Момо, когда сзади раздается скрип кожи.

— Позвольте выразить восхищение, мисс Редди. Приятно побывать на столь блестящей презентации.

Вам спасибо, мистер Эбелхаммер. Я крайне благодарна за своевременное вмешательство.

У Момо ошарашенный вид: электрические разряды между мной и Джеком почти осязаемы. Он придерживает дверцу рукой:

— Леди не согласятся со мной выпить? Могу предложить осмотр достопримечательностей Шенксвиля. В меню «Синатра‑Инн», насколько мне известно, значится коктейль «Полетай со мной».

— Боюсь, мы с мисс Гьюмратни слишком устали.

Кивок в знак понимания:

— В другой раз. Отдыхайте, леди.

— Прошу прощения, Кейт, — осторожно говорит Момо по дороге в гостиницу, — можно спросить? Вы его знаете?

— Нет.

Ответ вполне правдивый. Я не знаю Джека Эбелхаммера, но, очень возможно, влюблена в него. Не знать человека — и влюбиться? А почему нет? В наш век запросто. Экран монитора пуст. Делись с ним своими тайнами.

— Джордж Клуни, да и только, — вздыхает Момо. — Я бы с ним выпила.

— Нет. Пока они не приняли решения — непрофессионально. И вообще — нам с тобой неплохо бы отметить успех вдвоем. Ты была великолепна.

— Прошу прощения, Кейт, но это вы были звездой. Я бы так ни за что не смогла. — Момо улыбается, и я только теперь понимаю, какое напряжение было написано у нее на лице. — Не знала, что вы ирландка.

— Чуть‑чуть. По отцовской линии.

— А он что, ирландец? Как Мак‑Магон?

— Только без принципов.

Момо хихикает.

— А чем занимается ваш отец?

— Тем же, что и я.

— Менеджер по фондам?

— Нет, но, как и мы, он ставит на лошадок‑фаворитов, подводит под игру научную базу и молится, чтоб они пришли первыми. А когда его молитвы не доходят до Всевышнего, делает ноги.

— Ничего себе! — Момо в таком шоке, что я впервые с минуты нашего знакомства не слышу «прошу прощения». — Похоже, он у вас фигура колоритная.

Не раз замечала, что говорю об отце чужим голосом: ироничным, отстраненным, беззаботным. Будто анекдот пересказываю. Колоритные фигуры хороши в романах Диккенса или на вторых ролях в кино, где их играют увядшие звезды прошлых лет; от их общества в своей жизни по возможности отбрыкиваются.

«Веди себя так, рыбка, будто у нас прорва денег. Понарошку», — как-то поучал меня папа.

Урок проходил в пивнушке провинциального городка из длинной череды подобных, оставшихся позади. Мы с Джулией сидели на скамейке с полупинтами бурды, слегка отдающей пепси и сильно креозотом, которую мы искренне принимали за нектар для утонченных дам. Мне было двенадцать, голова шла кругом от смены городов каждые полгода, так что сути игры я не поняла, но и возражать не посмела из благоговения перед отцом. Никаких денег у нас, конечно, не было, а когда появлялись, мамин кошелек тут же опустошался ради очередной махинации Джо.

Но я очень старалась делать вид, будто мы богачи. Кажется, уже тогда я чувствовала отцовский провал в жизни и мечтала защитить своего кумира. Что это за мужчина, если он неудачник? Его женщинам надо притворяться, что все в порядке, выслушивать бредовые планы и отводить глаза от дрожащей руки с бокалом.

А знаете, что забавно? Все мои знакомые женщины из Сити — так или иначе папины дочки. Отец Кэнди испарился, когда ей было пять, и с тех пор она без устали его разыскивает. Родитель Дебры руководил транспортной фирмой где-то на западе Мидлендс. Дебре с сестрами время от времени удавалось поймать его между воскресными раундами гольфа. Завоевательницы Сити — девчонки, мечтавшие стать для отцов сыновьями, которых бог тем не дал; первые ученицы в школе и колледже, добивавшиеся успехов ради благосклонного взгляда человека, который никогда не смотрел в их сторону; несчастные антигоны, бегущие вдогонку за призраком отцовской любви. Почему все мы, папины дочки, выбрали для работы место, где женщин воспринимают в штыки? Да потому, что нам плохо без мужского признания. Грустно. Чертовски грустно.

Закрыв глаза, я пытаюсь стереть мысли о своем блудном родителе. Он звонил почти каждый день с тех пор, как появился в «ЭМФ» с идеей биоподгузников. Однажды оставил на автоответчике сообщение о том, что денег не хватает.

— Сколько ты ему дала? — У Ричарда заранее вытянулось лицо.

Я назвала цифру в три раза меньше той, что проставила на чеке еще за столом в «Кингз Армз», и мой муж подпрыгнул до потолка.

— Ох, когда ты поумнеешь?!

Хороший вопрос. Границы жалости пока никто не узаконил, верно?

20.18

Валялась на кровати и, должно быть, заснула. Разбудил звонок телефона. Ричард, в полном отчаянии, орет, что не может найти стиральный порошок. Пола заболела и отпросилась, Бен мотался по дому без подгузника и уделал покрывало, Ричард замочил покрывало, а постирать не может — порошка нигде нет.

— Где‑то в ванной точно есть пакет. Может, упал в корзину для глажки? В корзине смотрел?

— Корзина для глажки — это что?

— Это такая корзина с выстиранным и высушенным бельем, которая обычно стоит рядом с гладильной доской. Рич, ты что, даже не спросишь, как все прошло?

— Что прошло?

— Презентация.

— Я без тебя не могу!

— Да ладно тебе, Рич. Один раз постираешь без меня.

— При чем тут стирка, Кейт?! Ты мне нужна. Возвращайся вечером.

— Не могу. Полечу завтра первым же рейсом.

Опять телефон. Пусть себе звонит. Наверняка Ричард: желает узнать, где найти еду для хомяка, микроволновку или уши собственных детей. После десятка звонков все-таки снимаю трубку — мало ли, вдруг и впрямь что‑то срочное?

— Рад был узнать о ваших ирландских корнях, хотя поначалу, признаться, чуть не спутал вас с Катариной Редди, менеджером моего фонда и, по ее собственному утверждению, француженкой.

— Я не называлась француженкой, Джек. Я только сказала, что во мне есть французская кровь.

Смеется:

— А еще какая? Индейцев чероки? Ты еще та штучка, Кейт!

В следующий момент я слышу голос женщины, здравомыслящей и дисциплинированной женщины, которая без колебаний сообщает клиенту, что его предложение испробовать коктейль «Полетай со мной» в подозрительной придорожной забегаловке совершенно неприемлемо.

Ответ не заставляет себя долго ждать:

— Нет проблем. Там предлагают еще и «Околдованный, озабоченный, одураченный».

Строчка из этой песни Синатры мгновенно слетает с языка:

— «Скажу одно: горизонтально он в ударе».

Эбелхаммер присвистывает:

— Выходит, это правда. Ты все знаешь.

— Кроме адреса «Синатра‑Инн».

3. Ночь и день

Ресторан «Синатра‑Инн», как стареющая манекенщица, пускает пыль в глаза пышным убранством. Вдоль стены ряд кабинок, затянутых рубиновым бархатом; полсотни лет оставили блестящие проплешины на обивке диванчиков. Дальняя стена отведена под фотоисторию местного мальчугана, выбившегося в люди (Фрэнк родился в двух шагах отсюда). Тут тебе и Синатра с Лорен Бакол[1], и Синатра в свете софитов у пианино, с небрежно распущенным узким галстуком и вздувшимися жилами на золотом горле, и Синатра с Авой Гарднер[2]: он пожирает ее голодным взглядом, она его — ненасытным. Эти двое представляются мне исключительно в постели.

В каждой кабинке — собственный музыкальный автомат, за монетку сыграющий вам любой из хитов Фрэнка. Сколько названий и сколько раз в них повторяется слово «ты»…

Мы с Джеком выбираем угловой диванчик, под постером с Фрэнком в сцене из «Отсюда и вовек». Должно быть, официанту, замотанному, услужливому парню, мы кажемся обычной супружеской парой, которая расслабляется за выпивкой. («Черная магия» в меню выглядит зловеще — я предпочитаю «Ночью и днем».) Откуда ему знать, что мы с Джеком здорово нервничаем. Как астронавты после полета, мы пытаемся переключиться с невесомости виртуального мира, где можно нести все, что вздумается, на мир реальный, где слова, заземленные жестами, глазами, губами, обретают собственную силу тяжести.

Я впервые вижу Джека не в деловом костюме. Появись он передо мной голым, вряд ли впечатлил бы сильнее. Я смеюсь, и пью, и снова смеюсь, прислушиваясь к уколам сомнения в душе. Джек Эбелхаммер знаком мне, как герой из романа, и доказательство его реальности мне нужно, чтобы облегчить жизнь, никак не усложнить ее.

— Итак, синьора. — Смешно коверкая язык на итальянский манер, Джек вслух читает меню: — Что ви предпочитайть? Телятинай с марсалой, телятинай со спагетти или телятинай с нашей фирменный рубленай телятинай? Ви не любить телятинай? О'кей, ми предлагай очень вкусный scallopina a la limona.

Он опускает двадцать пять центов в автомат и уже готов нажать клавишу «Где и когда».

— Нет, только не эту.

— Почему? Прекрасная песня.

— Я заплачу. Я рыдала, когда Синатра умер.

— Мисс, я тоже люблю Фрэнка, но он дожил до глубокой старости. Почему ты плакала?

Не уверена, насколько готова открыться этому знакомому незнакомцу. Какую версию выдать?

Байку о колоритной фигуре или правду? Отец прятал в серванте коллекцию грампластинок с песнями Синатры. Большие диски в конвертах из темной бумаги в детстве приводили меня и Джулию в восторг. От бумаги исходил старческий запах, зато сами пластинки творили с людьми чудеса, любому возвращая молодость. Глянцево‑черные, как крылья жука, с серебряными буквами на лиловато‑розовых наклейках, они казались нам с сестрой приглашением на бал. Во время семейных празднеств отец всегда пел «под Синатру». Стоя на столе, он великолепно копировал знаменитое «Щик‑карго, Щик‑карго!», но больше любил грустные песни. «Всю дорогу». Или «Где и когда». «Фрэнк — святой покровитель безответной любви, — говорил отец. — Ты только вслушайся в этот голос, Катарина!»

— Кейт?

— Когда Фрэнк пел, мои родители были счастливы, — говорю я, уткнув взгляд в меню. — У нас в доме Синатра был голубем мира. Если отец ставил «Полетай со мной», скандала можно было не бояться. Пожалуй, я заменю телятину еще одним коктейлем. Как по-твоему, что выйдет, если смешать «Любовь и брак» с «Незнакомцами в ночи»?

Джек сжимает в пальцах кончик ножа, который я давно кручу в руке.

— Думаю, ничего особенно ужасного. Разве что странное послевкусие во рту да утреннее раскаяние. «Дворец‑батут» — это что за штука?

— Какой дворец‑батут?

— Вот этот. У тебя на ладони написано «дворец‑батут». С восьмого класса не видел, чтобы кто‑то писал памятки на руках. Ей‑богу, Кейт, тебе стоит открыть для себя изобретение под названием «ежедневник».

Я пялюсь на чернильные каракули — «узелок» на память о дне рождения Эмили. Вот тебе и шанс рассказать ему про детей, Кейт. Расскажешь?

— Дворец‑батут, это… Это такой надувной дворец, в котором можно прыгать. Я написала, чтобы не забыть заказать аттракцион для дня рождения дочери. А то вспомню, как обычно, когда будет поздно.

— У тебя есть ребенок? — спрашивает Джек с любопытством. Без примеси ужаса.

— Двое. Кажется. Я вижу их гораздо реже, чем хотелось бы. Эмили в июне будет шесть, она называет себя Спящей красавицей. Бену год с небольшим, и его невозможно удержать на месте. Он… одно слово — мальчишка.

Джек кивает с серьезным видом:

— Поразительно. Нас по-прежнему делают женщины. По справедливости, мужчинам следовало бы вымереть вместе со стегозаврами, но некоторым из нас ужас как захотелось подзадержаться, чтобы увидеть мир под вашим руководством.

— Шутки над собой я переношу с трудом, мистер Эбелхаммер.

— Должно быть, это в вас говорит немецкая кровь, мисс Редди.

За телятиной (пласты мочалки в сырной обертке) последовал десерт — пена для бритья с присыпкой из миндаля. Кухня «Синатра‑Инн» отличалась такой анекдотической несъедобностью, что мы заранее смаковали будущие взаимные шутки на эту тему. А потом были танцы. Много танцев. Помнится, я даже пела, только этого никак не может быть. До какого состояния надо дойти, чтобы распевать в общественном месте?

Днем и ночью твержу про себя:
«Только ты, ты одна».
Пусть светит луна,
Пусть яркое солнце палит с высоты,
Вместе мы, врозь ли, днем и ночью, любимая,
В мыслях моих только ты[3].

02.34

— Вставай, мам! Вставай, соня‑засоня!

В холодном поту подпрыгиваю на кровати. Машинально накрываю голую грудь ладонями, но тут же соображаю, что в номере темно. Эмили? Здесь, в Нью‑Джерси? Несколько секунд шарю в поисках кнопки ночника, еще несколько уходит на то, чтобы догадаться — голосом дочери говорит будильник, тот самый дорожный будильник, который Эмили подарила мне на Рождество. В Лондоне уже пора вставать.

— Ну, мам, давай вставай, лежебока, а то опоздаешь! — В голоске звенят начальственные нотки: командирша из Эмили отменная, не хуже мамочки.

Рыщу взглядом по комнате в поисках улик измены. Платье на плечиках, туфли под стулом, на стуле — аккуратная стопочка белья. Джек принес меня сюда, раздел и уложил спать. Как ребенка. Меня вдруг коробит от мысли, что он мог остаться и голос Эмили прозвучал бы, когда мы…

Боже, как трещит голова. Воды! Плетусь в ванную, нащупываю выключатель. Яркий свет ввинчивается в череп. Выключаю. Наливаю стакан воды. Еще один. Мало. Залезаю под душ и стою с открытым ртом, глотая воду. По пути к кровати замечаю листок на журнальном столике. Жму кнопку настольной лампы:

«Бывает, что‑то происходит в первый раз,
А кажется, что с нами это было…
Но Богу одному известно,
КОГДА И ГДЕ?»

Аэропорт Ньюарка. 10.09

Вылет откладывается до бесконечности. Вытянувшись на спине, я занимаю целую секцию сидений в комнате отдыха. Туман за окном по густоте соперничает с непроницаемым мраком внутри моей черепной коробки. Я думаю о прошлой ночи, стараясь не думать о прошлой ночи. Измена в стиле Редди: лавина вины, и никакого секса. Гениально, Кейт. Просто гениально.

Надираешься с одним из важнейших клиентов, тот тащит тебя на себе в гостиничный номер, снимает одежду и галантно удаляется. И что прикажете делать: возмущаться сексуальным домогательством или оскорбляться его отсутствием? Может, Эбелхаммера привело в ужас мое разномастное бельишко? Или он сбежал при виде живота мисс Редди, который после двух беременностей и кесарева напоминает рисовый пудинг ее бабушки? Одна из проблем, с которой сталкиваешься, валяясь в отключке перед потенциальным любовником, — невозможность выполнить рекомендацию персонального тренера и приклеить пупок внутренней стороной к спине.

От мысли, что Джек меня раздевал, все мои внутренности стекают к пяткам, как шелковые чулки по ногам.

— Кейт, вы как? В порядке? — В руках Момо чашки с кофе и британские газеты.

— Нет. Кошмар. Что пишут?

— Внутри партии тори опять разборки. А работающие матери сдают позиции. Согласно опросам, семьдесят восемь процентов при возможности завтра же бросили бы работу.

— Чушь! Реально работающие матери во всяких дурацких опросах не участвуют. Времени нет. О чем ты думаешь, Момо?

Она морщит аккуратный носик:

— Прошу прощения… У меня их никогда не будет. Детей. Не представляю, как вам это удается, Кейт.

— Смысл в том, чтобы разложить все по полочкам. Работу на одну, детей на другую. И стараться не путать. Трудно, но возможно. А детей ты должна родить, Момо. Ты умна и красива, тебе и карты в руки, а то вокруг сплошь тупые уроды размножаются.

Момо трясет головой:

— Я детей люблю, честное слово, но я и работу люблю, а вы сами говорили, как в Сити относятся к женщинам с детьми. И вообще, — добавляет она с прохладцей, — не для того я столько лет училась, чтобы с детьми нянчиться.

Ну как ей объяснишь? Глядя на одуревших от двойной нагрузки работающих мам, девчонки вроде Момо решают насколько возможно оттянуть родительские заботы. Что из этого выходит, я знаю по подругам. Стукнет тридцатник, потом тридцать пять, они паникуют, ложатся черт знает под кого — в качестве донора спермы любой сойдет, — а забеременеть не выходит. Лечение от бесплодия долгое, болезненное. Иногда помогает. Чаще нет. Мы думаем, что обвели мать‑природу вокруг пальца, но на то она и Мать, чтобы учить нас уму‑разуму, как малолеток. Конец света — это не взрыв атомной бомбы. Конец света — это женщина, которая смотрит в стеклянное окошко на свои замороженные яйцеклетки и гадает, найдется ли у нее время сделать из них детей. Морщась от шума аэропорта, я думаю о том, как много для меня значат Эмили и Бен. Нет, все‑таки Момо должна услышать…

— Дети — доказательство нашего существования на земле, Момо. Они — то, что от нас здесь останется. Они замечательные, они невыносимые, но без них вообще ничего нет. Жизнь — загадка. Дети — ответ на нее. Если ответ есть, то только дети.

Момо достает из сумочки бумажный платок, протягивает мне. Отчего я плачу? От мысли о детях или от мысли, что этой ночью я о них и не вспомнила?



Страница сформирована за 0.69 сек
SQL запросов: 169