УПП

Цитата момента



Когда лепишь горшок.
Держи язык за зубами –
Не ровён час, своим пальчиком
проведет по нему твоя жена!
Автор

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Есть слова - словно раны, слова - словно суд,-
С ними в плен не сдаются и в плен не берут.
Словом можно убить, словом можно спасти,
Словом можно полки за собой повести.
Словом можно продать, и предать, и купить,
Слово можно в разящий свинец перелить.

Вадим Шефнер «Слова»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/d4103/
Китай

19.16

Заснуть после парижской эмоциональной встряски нереально. Перед сном Эмили требует повторения пасхальной библейской истории, которая не дает ей покоя с прошлой недели, когда моя дочь узнала, что младенец Иисус из рождественских гимнов вырос и стал тем самым человеком на кресте. Как раз тот случай, когда мечтаешь нажать кнопку и вызвать добрую фею, чтобы погладила ребенка по головке и взяла все объяснения на себя.

— Почему его убили? Иисуса?

Вот он, мой ночной кошмар.

— Потому что… ну, потому, что людям не нравилось то, что он говорил.

Эмили, вижу, прочесывает мозги в поисках самого страшного из преступлений.

— Люди не хотели делиться?

— И это тоже. Они не хотели делиться.

— А Иисус, когда умер, стал еще лучше и улетел на небо.

— Правильно.

— Сколько ему было лет, когда его крестовали?

— Распяли на кресте. Тридцать три.

— А тебе сколько, мам?

— Мне тридцать пять, солнышко.

— А есть такие люди, которым сто лет, правда?

— Правда.

— Но они все равно умрут?

— Да.

Ей хочется услышать, что она не умрет. Я знаю те слова, которые сейчас ей нужны, — единственные, которые я произнести не могу.

— Умирать очень грустно. Потому что подружек больше не увидишь…

— Да, Эм, это грустно. Очень грустно. Но здесь останутся люди, которые тебя любят…

— На небе много людей, правда, мам? Очень, очень много.

— Да, дорогая.

Когда-то давным-давно, еще в те наши годы, мы с Ричардом поклялись, что не станем предлагать своим детям сказки о вечной жизни в качестве утешения. Никаких ангелов и архангелов, никаких сладкозвучных арф, никаких елисейских полей, наводненных твоими недругами из колледжа. Клятва прожила… секунд пять после того, как моя дочь выговорила слово «смерть». Да разве может мать собственноручно открыть дверцу топки и показать своему ребенку будущее всех ее родных, близких, любимых?!

— И пасхальный кролик тоже на небе?

— Нет, моя хорошая. Пасхального кролика там точно нет.

— Зато Спящая красавица…

— А Спящая красавица живет в своем замке, и завтра мы ее увидим.

Меня поражают вопросы Эмили, но куда больше поражает тот факт, что мне дозволено отвечать как бог на душу положит. Хочу — скажу, что Бог есть, хочу — что нет. Хочу — скажу, что «Оазис» лучше «Блёр»[6], хотя особого смысла в этом нет, поскольку, когда Эмили подрастет, никаких пластинок не будет, а Мадонна отойдет в прошлое наравне с Гайдном. Взбредет мне в голову — могу заявить, что Гэри Грант соперничает с Шекспиром за звание величайшего англичанина. Я — я! — могу предложить ей стать футбольной фанаткой, и я же могу убедить, что спорт — это жуть как скучно. Могу посоветовать подумать как следует, кому преподнести свою девственность, или пораньше просветить насчет контрацепции. Могу на правах профессионала порекомендовать отчисление трети ежегодного дохода на счет пенсионного фонда или просто сказать, что любовь за все в ответе. Черт побери, я могу ляпнуть все, что угодно! Свобода, Кейт… Свобода, которая восхищает и приводит в ужас.

Отправив новорожденную девочку вместе с родителями домой, врачи — или кто там за это несет ответственность — забыли вручить нам руководство по смыслу жизни. Помню, как Ричард за широкие лямки вынул коляску из машины и осторожно, как бесценный фарфор, отнес в гостиную. (Тогда мы еще боялись ее разбить, не зная, что скорее произойдет все наоборот.) Мы с Ричем посмотрели друг на друга, потом вместе — на нашу дочь. И что дальше?

Водить машину без лицензии вам не позволят, зато детей растить — сколько угодно. Забирайте и варитесь в собственном соку. Стать родителем — все равно что построить лодку в открытом море, это я вам говорю.

Нельзя сказать, что нас отправили из роддома совсем уж невооруженными. Буклет вручили, тоненький такой, в прозрачной обложке, с карикатурными мамой‑папой на каждой странице: мама‑папа локтями проверяют температуру воды в ванночке, мама‑папа проверяют температуру молока тыльной стороной ладони. Тут же график кормления, советы по переходу с молока на каши и, кажется, список продуктов, от которых можно ожидать сыпи. Но ни словечка о том, как объяснить ребенку смерть мамы‑папы.

— Ты умрешь, мамочка?

— Когда‑нибудь, дорогая. Только очень, очень нескоро.

— А когда?

— Когда мамочка уже не будет тебе нужна.

— Когда?

— Когда ты сама станешь мамой. Ну‑ка, спать, Эм. Быстро. Закрывай глазки.

— Ма‑му‑уль!

— Спи, солнышко, спи. Завтра у нас столько всего интересного.

Получилось, Кейт? Может быть, нужно было по-другому, осторожнее, тоньше?

Воскресенье, 15.14

Вместе с Эмили вопим что есть мочи на американских горках. Зажмурившись, щелкаю кнопкой воображаемого «Поляроида». Снимок на память: миг счастья с дочкой. Волосы чудного ребенка треплет ветер, ладошка в маминой руке. А мама… мама‑идиотка думает о работе. Безумный аттракцион напоминает ей рынок акций: захватывающий дух взлет и… сердце ухает в желудок.

Ты дура, Кейт! Боже, какая дура. Тупица безмозглая… Дубина… О нет… В четверг не выставила акции на продажу. Пять процентов надо было скинуть — рынки трясет, «ЭМФ» требует наличные.

Мы взлетаем на самый пик горок, и перед моими глазами вместе с панорамой Северной Франции мелькает вся моя карьера. «ЭМФ» уже приостановил набор сотрудников. Теперь на очереди увольнения. Кто первый кандидат на вылет? Да кто, как не менеджер по фондам, забывшая продать акции своих клиентов, потому что ее мысли были заняты покупкой пасхальных шоколадных утят?

— Я безработная.

— Что? — Ричард вынимает нас из вагончика.

— Я уволена. Забыла. Пыталась все упомнить — и забыла самое главное.

— Кэти, притормози. Рассказывай толком, и помедленнее.

— Пап, почему мамочка плачет?

— Мамочка не плачет, — говорит Пола, выныривая из толпы. — Просто ей было так весело, что даже слезы потекли. Ну-ка, кто хочет блинчиков? Кому с джемом, кому с лимоном и сахаром? Лично мне с джемом! Я их заберу, Кейт? — коротко бросает она мне, а я молча киваю в ответ, потому что говорить не в силах.

Толкая коляску с Беном перед собой, Пола за ручку уводит Эмили. Что бы я делала без нашей няни?

16.40

Почти успокоилась. Спокойствие осужденного на смерть. Все равно ничего не исправишь: в банках выходной. До вторника продать ничего не удастся, так что переживать без толку. Уж лучше не портить остаток праздников. Вылезая из кабинки очередного аттракциона, вижу в очереди человека, который явно пытается вспомнить, кто я такая. Я‑то его сразу узнала. Это Мартин, мой бывший. Вам знакомо странное ощущение от встречи с экс‑дружком? Будто с призраком сталкиваешься. Спешно отворачиваюсь, вожусь с лямками на коляске Бена, которым мое внимание абсолютно не требуется.

Аргументы против общения с бывшим любовником.

Мысль первая: а) на мне непромокаемый желтый дождевик из универмага Диснейленда, с аппликацией в виде Микки‑Мауса и запахом свежеизвлеченного из упаковки презерватива; б) гостиничный фен, которым я утром воспользовалась, дышит на ладан, поэтому мои волосы облепили череп наподобие ночного колпака обитательницы богадельни; в) на днях меня уволят, так что особенно не расхвастаешься, каких высот без него достигла.

Мысль вторая: а) он меня вообще не узнаёт. Он меня ДАЖЕ не узнаёт. Я постарела, пострашнела и не представляю ни малейшего интереса для мужчины, когда-то сходившего по мне с ума.

Оборачиваюсь. Встречаюсь взглядом с Мартином. Парень мне улыбается. Это не Мартин.

20.58

В Лондон возвращаемся на «Евростар». Бен спит, растянувшись у меня на коленях. Длинные ресницы чуть подрагивают на щеках, кулачки еще младенчески пухлые, с ямочками. Когда он вырастет, вряд ли поймет, как мама любила его ручонки. Может, я и сама забуду…

Тянусь за ноутбуком, но Бен поворачивается на бок и вздыхает. Бог с ней, с почтой. Пусть лучше ребенок поспит. Площадной руганью Рода Тэска и «соболезнованиями» змееныша Гая я и дома успею насладиться. После чего куплю покаянный капюшон цвета хаки с прорезями для глаз и достойно приму свою судьбу нищей безработной матери.

Теперь вы понимаете, почему я тем вечером так и не прочитала сообщение от Рода Тэска? Сообщение, где говорилось, что у меня все о'кей. Даже лучше.

От кого: Род Тэск
Кому: Кейт Редди
Кейт, где тебя черти носят?! Курс опять срезали. Вся команда по уши в дерьме. Ты одна не продала. Колись, гений, в чем секрет? Трахаешь Гринспана?
Гони старикана из своей постельки и жми сюда. Пиво за мной. Привет. Род.

10. Кейт празднует победу

Офис «Эдвин Морган Форстер». Вторник, 09.27

Аллилуйя! Кейт Редди получила звание гуру. Мое «чувство рынка» (читай: провал памяти, благодаря которому я не продала акции и была спасена нежданным снижением курса) обеспечило мне временный статус королевы «ЭМФ». Я топчусь у кофейного автомата, по-царски принимая подношения от благоговеющих вассалов… простите, коллег.

— Ты одна предчувствовала снижение курса и стабилизацию рынка, — восторгается Гэвин по прозвищу Перхоть.

Напускаю на себя горделивую скромность.

— Вот черт! А я шесть процентов потерял, — стонет розовощекий Айан. — Это еще что! Брайан залетел на пятнадцать процентов. Очередной гвоздь в его гроб. Бедняга.

Я сочувственно киваю. На губах — вкус шампанского в честь победителя.

Крис Бюнс шмыгает мимо в туалет, старательно пряча глаза. Подходит Момо, клюет меня в щеку. В тот же миг взор Гая, как нож, вонзается мне между лопаток. Робин Купер‑Кларк пересекает кабинет с отеческой улыбкой на губах — епископ, встречающий молодого, подающего надежды викария.

— И на третий день восстал Он… — говорит Робин. — Так‑так‑так, мисс Редди. Кто сказал, что Пасха потеряла смысл?

Он знает! Знает! Конечно, он знает. Умнейшая личность во вселенной.

— Мне жутко повезло, Робин. Алан Гринспан откатил камень от входа в пещеру.

— Повезло, конечно, Кейт. Но ты это заслужила. Хорошим работникам должно везти. Кстати, Род уже сказал, что мы отправляем тебя во Франкфурт?

На крыльях триумфа лечу к себе, плюхаюсь в кресло, хотя могла бы обойтись и без него — вдохновение держит на весу. Проглядываю курсы валют, проверяю состояние рынков и наконец перехожу к главному — электронной почте. Ящик меня радует: первые два письма от лучших подруг.

От кого: Дебра Ричардсон
Кому: Кейт Редди
В отчаянии ищу няню. Анка разбушевалась и бросила нас после моей воспитательной беседы насчет воровства. Свекровь приехала из Суррея на помощь, но в пятницу должна вернуться. Караул!!! Есть идеи? Большинство кандидаток требуют машину, остальным под сорок и с головой не все в порядке: рассчитывают на жалованье гл. редактора «Вог». Причина бросить работу: я больше не могу ходить на работу!
Когда уже наступит время развлечений? Когда мы уже сможем сказать: «Вот за что боролись и страдали!» Ланч в четверг???
P.S. Надо учиться видеть хорошее в своей жизни. В мире полно нищего, разутого, раздетого народа.

 

От кого: Кейт Редди
Кому: Дебра Ричардсон
Я РАДА, что Анка ушла. Ты умница, что решилась на разговор. Не надо паники, скоро кого‑нибудь найдешь. Австралийки, говорят, очень хороши как няни. Пошлю тебе номера агентств и закину удочку Поле — может, она знает, кто ищет работу. Я сегодня героиня «ЭМФ». Поймала удачу за хвост. А награда? Командировка в Германию горящим рейсом — фирма экономит на билетах.
Так что ауфидерзейн, котик. Ланч перенесем?
Извини, с любовью,
К.

 

От кого: Кэнди Стрэттон
Кому: Кейт Редди
Проклятье!!! Я беременна.

Тут же оглядываюсь на Кэнди. Почуяв на себе мой взгляд, она поднимает голову и машет ручкой. Как ребенок машет — смешно и грустно.

Кэнди беременна. Речь не о задержке, а о приличном сроке в четыре с половиной месяца, если верить приговору гинеколога из больницы на Уимпоул‑стрит, которому она вчера показывалась. Цикл у нее давно сбился — наркотики, должно быть, виноваты, — поэтому она и не заметила ничего странного, кроме пары набранных килограммов да саднящих сосков, что вполне объяснимо после зажигательного секса во время лыжного отпуска с неким Дарреном из госказначейства.

— Придется избавиться.

— Понятно.

Мы сидим за стойкой бара «Корни и Бэрроу», как птички на жердочке, лицом к площади, где зимой заливают каток. У Кэнди в руке бокал с шампанским. У меня бутылка «Эвиан».

— Избавь меня от этого дерьма, Кейт. На хрен соглашаться, если не согласна.

— Я всего лишь хотела сказать, что поддержу тебя в любом твоем решении.

— Решении? По-твоему, это решение? Это катастрофа, мать ее!

— Поздний аборт, Кэнди… Хорошего мало.

— А на двадцать лет записаться в матери‑одиночки — по-твоему, лучше?

— Трудно, но возможно. Тебе тридцать шесть как-никак.

— В вторник тридцать семь стукнет.

— Время уходит.

— Не оставлю.

— Понятно.

— Что?

— Ничего.

— Знаю я твои «ничего», Кейт.

— Боюсь, как бы ты не пожалела.

Кэнди давит в пепельнице сигарету, прикуривает следующую.

— В Хаммерсмите есть одна клиника… Дорого, но не смотрят на сроки и вопросов не задают.

— Ладно. Я с тобой.

— Нет.

— Я с тобой. Одну не отпущу.

— Какого хрена? Тоже мне каникулы нашла.

Заглядываю подруге в глаза: — А если он заплачет?

— Что ты мне тут вкручиваешь, Кейт? Марш против абортов хочешь возглавить?

— Говорят, плод может плакать. Ты у нас, конечно, крутая, а я так сразу умерла бы.

— Повторите, — кивает она бармену. — Ну давай, объясни мне.

— Что объяснить?

— Все. Про детей.

— Не могу. Это самой нужно ощутить.

— Брось, Кейт, ты снег эскимосам можешь продать. Действуй!

Боже, этот взгляд. Взгляд Кэнди Стрэттон, вызывающий и горестный одновременно. Взгляд ребенка, упавшего с дерева, куда ему залезать запретили: ни за что не заплачу, хоть и больно ужас как. Мне хочется обнять ее, но она не позволит. Как объяснить ей, что упускать такой шанс глупо? А объяснить необходимо. Иных доводов Кэнди не принимает.

— Дни рождения моих детей знаешь?

Она кивает.

— Так вот, если бы мне позволили выбрать и сохранить лишь два дня из всей моей жизни, я бы выбрала только эти два дня.

— Почему?

— Чудо.

— Чудо?! — Кэнди мерзко хихикает; у нее это здорово выходит. — Выпить не смей, курить не смей, про трахаться забудь, сиськи треснуть готовы, задница шире Ла‑Манша, а она мне про чудо заливает. Лучше ничего не предложишь, мамуля?

Пустой звук.

— Мне пора, Кэнди. Сообщи дату и время. Я подскочу.

— Не оставлю!

— Понятно.

11. Снова в школу

08.01

— Ну все, Эмили, пойдем. Быстрее, а то мама опоздает. Завтрак в школу? Вот он. Книжки? Нет, никаких косичек. Я сказала — нет! Зубы? Господи, давай, давай, чисть, только поскорее. Сначала тост прожуй, Эм! Это не тост? А зачем ты ешь пасхальное яйцо? Папуля не должен был так говорить, я вовсе не ужасная… Ладно, пойдем.

В первый рабочий день после каникул детское упрямство сродни ослиному. Эмили все утро лепечет, как младенец, — обычный трюк перед моим отъездом. Меня это сюсюканье просто бесит.

— Мамоцька, а кого ты больсе любись из «Миськи в синем домиське»?

— Не знаю. Э‑э‑э… Таттера.

— Но я зе больсе люблю Ойо! — Эм потрясена моим предательством.

— У людей могут быть разные вкусы. Папе, например, нравится дурочка Зоя из «ТВ за завтраком», а маме на эту Зою наплевать.

— Ее не Зоя зовут, — комментирует Рич, не соизволив отлепить взгляд от экрана, — а Хлоя. К твоему сведению, у Хлои диплом антрополога.

— Очень веская причина ходить по пояс голой.

— Но почему ты не любишь Ойо, мам?

— Я его люблю, Эм. Просто обожаю.

— Она не голая, это грудь такая. Лифчик ей не нужен.

Его?! Мам, Ойо же девочка!

08.32

Вытаскиваю Эмили из дома. Рич, все еще в трусах и майке, шаркает в прихожую и небрежно интересуется, когда ему удобнее съездить на пять дней в Бургундию на дегустацию вин.

В Бургундию?! На пять дней оставить меня одну с детьми и рынком, который изображает из себя «американские горки»?

— Лучше ничего не придумал, Рич? Хороша идея!

— Идея‑то твоя, Кейт. Ты подарила мне ее на Рождество. Помнишь?

О черт. Бумеранг возвращается. Минутная слабость, попытка загладить вину — и на тебе, Кейт, теперь отдувайся. Обещаю Ричу подумать, улыбаюсь и сохраняю в файле под именем «забыть навсегда».

Эмили с бездумной яростью дубасит ногами спинку переднего сиденья. Делать замечание без толку: она вряд ли понимает, что творит. Чувства шестилеток часто просто не умещаются в теле.

— Мамоцька, а знаес, сто я плидумала?

— Что, дорогая?

— Вот если бы субботы и восклесенья были всю неделю, а лабота только два дня!

Я торможу на светофоре. В груди скребет, будто птица рвется наружу.

— Плавда, здолово? Тогда все папоцьки и мамоцьки были бы со своими лебятисками.

— Эмили, прекрати сюсюкать, ты не младенец.

Она смотрит на меня в зеркальце над приборной доской. Я встречаюсь взглядом с дочерью и отвожу глаза.

— Мам, животик болит. Мам, ты меня сегодня уложишь? Кто меня сегодня уложит? Уложишь меня, мам?

— Да, дорогая. Обещаю.

Что я себе думала, когда позволила Александре Лоу, аббатисе среди матерей‑настоятельниц, записать меня в родительский комитет? Да знаю я, знаю отлично, что я себе думала… Предвкушала, как на один час превращусь в нормальную мать. Как буду сидеть рядком с остальными в полутемном, душном классе, улыбаться понимающе при упоминании кого‑нибудь из вечно отсутствующих родителей, стонать про себя, когда поднимут тему летнего праздника (боже, опять лето!), вместе со всеми утверждать родительские взносы на компьютерное обучение и голосовать за ремонт спортзала. А потом, как и все, прихлебывать какую‑нибудь бурду из одноразовой чашки и отказываться от печенья, кокетливо похлопывая себя по животу, и все-таки взять одну штучку, махнув рукой (эх, гулять так гулять), словно впервые в жизни решаясь на безрассудство.

Но какова вероятность, что я попадаю в школу по средам? Для Александры полседьмого — это «после работы». Хотела бы я знать, где она видела такую работу, которая заканчивается до половины седьмого? На учителей ориентируется? Так ведь и учителей вечерами горы тетрадей ждут. В моем детстве еще можно было услышать о папашах, прибывающих домой к семейному ужину, об отцах семейства, на рассвете подстригающих лужайку, а на закате поливающих душистый горошек. Но тот век, когда еще работали, чтобы жить, а не жили, чтобы работать, остался в прошлом, в стране, где районные медсестры прибывали по вызову на «моррисах» и телеэкраны подслеповато помаргивали, как остывающие угольки.

Нет, в самом деле, здорово я сглупила, записавшись в родительский комитет. Три месяца прошло, а ноги моей ни на одном заседании не было. Понятно, что, высаживая Эмили у школы, я мечтаю любым способом увильнуть от встречи с Александрой Лоу. Увы, нет такого способа.

— Ага, вот и вы, Кейт! — Александра шпарит ко мне через холл в платье такой веселенько‑цветочной расцветки, будто она на полном ходу въехала в клумбу. — А мы уж было в розыск собирались вас объявлять. Ха. Ха. Ха. Все еще на полную ставку работаем? Святой боже. Не представляю, как вам это удается. О, Дайана! Я как раз говорила Кейт — мы не представляем, как ей все это удается, верно?

Дайана Персиваль, мать одноклассника моей дочери Оливера Персиваля, протягивает худую загорелую руку. На безымянном пальце сапфир величиной с брюссельскую Капустину. Дамочек типа Дайаны я узнаю за версту. Тонкие и вечно натянутые как тетива, они в поте лица пашут в должности жены своего мужа. Поддерживают форму в фитнес‑залах, два раза в неделю посещают личного парикмахера, играют в теннис при полном макияже, а когда косметика уже бессильна, добровольно ложатся под нож. «Все эти богатенькие мамашки трясутся за свою богатенькую жизнь», — говорит Дебра, и она права. Такие, как Дайана, живут не в любви, а в страхе. В страхе, что однажды любовь мужа улизнет от них, чтобы причалить к такой же Дайане, но лет на десять моложе.

Так же как и я, они вкладывают капиталы, но если я оперирую мировыми ресурсами, то их капитал — они сами. Ценность сама по себе немалая, но склонная к падению прибыли. Поймите меня правильно. Придет время — я и сама, возможно, утяну шею за уши, причем сделаю это, как и все Дайаны в мире, чтобы доставить кому‑то удовольствие. Разница в том, что в моем случае этим «кем‑то» буду я сама. Случается, мне не хочется быть Катариной Редди, но упаси меня боже превратиться в Дайану Персиваль.

До сих пор я, собственно, с Дайаной не общалась, но все равно холодею при одной мысли о ней. Она из тех мам, что по любому поводу шлют письма. Письма, приглашающие вашего ребенка поиграть, письма с благодарностью за то, что ваш ребенок приходил поиграть. (Не стоит благодарности, Дайана, нам труда не составило.) На прошлой неделе, в приступе письменной мании, она прислала письмо от имени Оливера с благодарностью Эмили за приглашение на чай. Нет, вы себе представляете образ жизни этой женщины? Кто из вас имеет возможность отметить письмом детский ланч с рыбными палочками и горошком, который к тому же еще только ожидается? Исключенные из служебной иерархии, неработающие матери вроде Дайаны изобретают идиотские тесты, единственная цель которых — унизить тех из нас, кому есть чем заняться.

Благодарю за ваше благодарственное письмо. Жду не дождусь письма с благодарностью за мою благодарность. Еще раз спасибо и катитесь‑ка вы…

Франкфурт, отель «Новалис». 20.19

Черт. Зря пообещала Эмили уложить ее спать. Совещание с немецким клиентом затянулось, так что возвращаться придется следующим рейсом. Встреча, правда, прошла не безрезультатно, и на том спасибо. Я чесала языком без остановки и, надеюсь, выторговала «ЭМФ» пару месяцев на исправление ситуации.

Вернувшись в отель, награждаю себя порцией джин‑тоника. Телефонный звонок застает меня в ванне. Господи, ну что еще? Впервые в жизни снимаю трубку в ванной. У Ричарда какой‑то странный голос:

— Дорогая… боюсь, у меня плохие новости.



Страница сформирована за 0.69 сек
SQL запросов: 169