УПП

Цитата момента



— Я тебя люблю.
— Хорошо, а теперь то же самое, но своими словами.
© bormor

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Лишить молодых женщин любой возможности остаться наедине с мужчиной. Девушки не должны будут совершать поездки или участвовать в развлечениях без присмотра матери или тетки; обычай посещать танцевальные залы должен быть полностью искоренен. Каждая незамужняя женщина должна быть лишена возможности приобрести автомобиль; кроме того будет разумно подвергать всех незамужних женщин раз в месяц медицинскому освидетельствованию в полиции и заключать в тюрьму каждую, оказавшуюся не девственницей. Чтобы исключить риск каких-либо искажений, необходимо будет кастрировать всех полицейских и врачей.

Бертран Рассел. «Брак и мораль»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/france/
Париж

12. Мама умерла

Джилл Купер‑Кларк мирно угасла у себя дома, на рассвете понедельника. Ей было сорок семь. Страшный диагноз поставили в начале прошлого лета, и за год рак извел ее, как лесной пожар. Сначала боролись хирурги, затем радиологи пытались остановить адский процесс, но опухоль не знала жалости. Грудь, легкие, печень… Казалось, энергия Джилл (человека деятельнее я не встречала) обратилась против нее; как будто жизненную силу можно украсть и направить на лютые цели смерти. В последний раз я видела Джилл на вечеринке «ЭМФ», безумно дорогом мероприятии с арабскими мотивами: горы песка, злющий верблюд и все такое. Джилл, в тюрбане, скрывающем последствия химиотерапии, как всегда, острила:

— Умереть — не встать, Кейт! Ты не поверишь, до чего примитивна современная медицина. Ей-богу, меня разносят по камешку, как какой‑нибудь средневековый городишко. Хотя будь у нас выбор, мы бы предпочли отдаться викингам‑мародерам, а не онкологам, верно?

До болезни у Джилл была густая рыжая копна кудрей и чудная молочно‑белая кожа в брызгах коричных веснушек. Троим крупным мальчишкам не удалось испортить изящную, но крепкую фигуру первоклассной теннисистки. Робин как-то сказал, что в полной мере оценить его жену можно, лишь увидев ее бэкхенд: ты уже празднуешь победу, в полной уверенности, что мяч вне досягаемости, как Джилл выстреливает пружиной и отправляет его за линию. Два года назад я собственными глазами наблюдала этот ее фокус в суссекском поместье Купер‑Кларков. Ударив по мячу, Джилл издала ликующее «Ха!!!». Думаю, мы все ждали, что она так же играючи отразит и болезнь.

Джилл оставила трех сыновей и мужа, который сейчас выходит из лифта. Я слышу деликатное постукивание его туфель по буковому паркету холла, где можно было бы устраивать танцы, не будь это холл компании «ЭМФ» в самом центре Сити. Мы оба сегодня немыслимо рано: Робину нужно наверстывать упущенное, мне — двигаться вперед. Из кабинета доносится кашель, звуки шагов, шорох выдвигаемых ящиков. Я несу ему чай.

— О, привет, Кейт. Извини, что бросил тебя на произвол судьбы. Тебе, должно быть, туго приходится один на один с фондом Сэлинджера. После похорон я весь в твоем распоряжении, обещаю.

— Не волнуйся, все в норме. — Ложь. Я бы спросила, как он… да ведь не позволит. — Как мальчики?

— Что тебе сказать… Нам повезло больше, чем многим другим. — Передо мной снова глава отдела инвестиций. — Тим, как ты знаешь, учится в Бристоле, Сэм сдает выпускные, Алексу почти девять. Уже не малыши, которым без мамы совсем не обойтись…

И вдруг Робин издает звук, который стены «ЭМФ» никогда не слышали. Полухрип, полустон. Нечеловеческий… или слишком человеческий. Господи, никогда бы его больше не услышать.

Несколько секунд Робин яростно трет переносицу и наконец вновь поворачивается ко мне.

— Джилл оставила… вот это. — Он протягивает стопку листков. Двадцать страниц аккуратного, убористого почерка озаглавлены «Твоя семья: как ею управлять». — Здесь… все! — Робин недоверчиво и восхищенно качает головой. — Она… она даже написала, где лежат игрушки для елки. Ты представить себе не можешь, Кейт, сколько всего нужно запомнить.

Я могу представить.

Пятница, 12.33

Если сейчас выйду из офиса, к трем успею в Суссекс на похороны и еще останется время перехватить сэндвич по пути на вокзал. Мы с Момо работаем над следующим финалом. Момо спрашивает, знала ли я жену мистера Купер‑Кларка, и я отвечаю, что Джилл была необыкновенной женщиной.

На лице у Момо сомнение.

— Да, но… она же не работала.

Я поднимаю глаза на свою помощницу. Сколько ей — двадцать четыре? Двадцать пять? По молодости имеет право не знать, с чем прежде приходилось сталкиваться женщинам, имеет право принимать свою свободу как должное.

— Джилл Купер‑Кларк, — объясняю ровно, — работала в Министерстве по делам госслужбы, пока Сэму, второму сыну, не исполнилось два года. Держу пари, со временем она управляла бы всем министерством, если бы не предпочла управлять собственной семьей. Джилл решила, что детям не пойдет на пользу, если оба родителя будут пропадать на работе.

Момо наклоняется, чтобы выбросить что‑то в корзину, и я вижу за ее спиной маму‑голубку, кринолином распушившую перья над гнездом. Папаши не видно. Куда пропал?

— Грустно, — отзывается Момо. — Грустно вот так впустую растратить свои дни.

13.11

Если сию секунду выскочу из офиса, на поезд успею.

13.27

Лечу на всех парах к лифту. Торможу от оклика секретарши Робина; она протягивает мне забытую им «памятку» Джилл. Даю кросс до Кэннон‑стрит. Когда добегаю до реки, легкие уже лопаются, капли пота бусинами катятся по груди. На ступенях вокзала спотыкаюсь, падаю на колено и рву колготки. Черт, что за невезуха. В два прыжка пересекаю вестибюль, хватаю в киоске черные колготки и на бегу кричу изумленной киоскерше, что сдачи не надо. Охранник у турникета ухмыляется:

— Припоздала, куколка.

Ныряю в обход преграды, мчусь по перрону с охранником на хвосте и успеваю запрыгнуть в набирающий скорость поезд. Лондон удаляется с поразительной скоростью, и уже через несколько минут серый пейзаж столицы сменяется зеленью пригорода. Я отвожу глаза от окна, где бушует весна, такая пронзительно‑яркая, полная надежд.

Беру чашку кофе у официантки с тележкой и открываю кейс — работа всегда со мной. Поверх бумаг лежит «памятка» Джилл. Читать чужие письма некрасиво, но мне очень, очень хочется. Так хочется еще раз услышать подругу… хотя бы прочитать написанные ее рукой слова. Взгляну, пожалуй, на первую страницу.

Во время купания Алекса не забывай проверить между пальцами: там обычно черным‑черно. ОБЯЗАТЕЛЬНО добавляй в воду «Оплат» (бирюзовая бутылочка с белыми буквами), чтобы снимать экзему. Всегда говори, что это пена для ванн, он не терпит напоминаний о болезни.

Алекс будет убеждать тебя, что не любит пасту. Он любит пасту. Настаивай. Но мягко. Пусть ест сырный рулет (жуткая гадость ядовитого цвета, из сыра — одно название), но при условии, что съест и кусочек нормального сыра. Попкорн только по выходным. Предложи всей семье перейти на чай «Ред Буш» (предупреждает рак).

На пятнадцатилетие я обещала Сэму контактные линзы. Всякий раз, когда он тебя доведет, мысленно сосчитай до десяти и проговори «тестостерон». Он недолго будет таким гадким, обещаю. Помнишь, сколько мы настрадались с Тимом? А как теперь все хорошо! Нынешнюю подружку Тимми зовут Шармила — хорошенькая, очень сообразительная девочка из Брэдфорда. Ее родители не одобряют дружбу с белым лоботрясом (нашим), поэтому очень тебя прошу пригласить их в гости и очаровать, как только ты умеешь. (Отец — Дипак, любитель гольфа. И мать, и отец вегетарианцы.) Тим сделает вид, что взбешен. Не верь. Он будет вне себя от счастья.

ДНИ РОЖДЕНИЯ

Любимые духи твоей мамы — «Диориссима». Аудиокассеты принимаются с благодарностью. Брин Терфель годится, только не «Оклахома!»мы дарили в прошлом году. Книги Алана Беннета тоже отличный подарок. Моя мама любит Маргарет Форстер и Антонию Фрейзер. Если захочешь, можешь отдать маме мои кольца. Или оставишь на будущее для невест мальчиков?

НАШИ КРЕСТНИКИ

Ты крестный отец Гарри (Пэкстона), Люси (Гудридж) и Элис (Бенсон). Их дни рождения отмечены в календаре, что висит на стене рядом с холодильником. В ящике для подарков (верхний в шкафу в кабинете) найдешь свертки с инициалами каждого из крестников. Сможешь продержаться два Рождества. У Саймона с Клэр напряженные отношения, так что тебе, возможно, стоит почаще приглашать Гарри. И скажи ему, что он всегда может на тебя рассчитывать. Конфирмация Люси в сентябре. Не забудь.

ПРОЧИЕ ПРОБЛЕМЫ, С КОТОРЫМИ ТЫ СТОЛКНЕШЬСЯ 1. Машинная стирка. Если вдруг придется воспользоваться стиральной машиной, см. коричневый блокнот . NB : шерстяные носки в горячей воде садятся.

2. Размеры мешков для мусора. Аналогично.

3. Джин убирает в доме по понедельникам и четвергам. 7 фунтов в час плюс помощь с крупными счетами и оплата каникул. Джин — мать‑одиночка. Дочь зовут Айлин, хочет выучиться на медсестру.

4. Приходящие няньки: телефонные номера см. зеленый блокнот . НЕ ПРИГЛАШАЙ Джоди — когда мы были в Глиндебурне, она занималась любовью со своим приятелем в нашей постели.

5. Арника лечит ссадины, ушибы (шкафчик в ванной).

6. «Игнатиа» — тоску (желтая бутылочка в моей тумбочке).

7. Почтальона зовут Пэт, мальчик‑газетчик у нас девочка (Холли). Мусорщики приезжают по вторникам с утра; садовый мусор они не забирают. Список тех, кому положены чаевые на Рождество — щедрые! — в коричневом блокноте .

8. После похорон мальчикам стоит встретиться с Мэгги, психологом из хосписа. На твой вкус она резковата, но мальчикам наверняка понравится, и с ней они смогут поделиться тем, что не скажут тебе, чтобы не расстраивать, мой дорогой. Целуй их за меня каждый день, даже когда они перерастут папу, ладно?

Все здесь. Страница за страницей. Вроде бы незаметные мелочи детских характеров, ритм их жизни. Смаргивая слезы, я думаю о том, что не смогла бы сделать то же самое для Ричарда… На странице с перечнем дат рождений желтеет жирное пятно с налетом муки — Джилл что‑то пекла, пока писала.

Перед глазами поплыло. Отложив листочки, открываю «Дейли телеграф» на странице с некрологами. Сегодня прощаются с известным биологом, одним из руководителей Ай‑би‑эм и супермоделью по имени Диззи, «за которой ухаживали Дуглас Фэрбэнкс и Ага‑хан». Фамилии Купер‑Кларк нет. Джилл жила не для анналов истории. «Пустая трата дней» — так, кажется, выразилась Момо? Нет, девочка. Любовь не бывает пустой тратой.

14.57

Чтобы стянуть рваные колготки и надеть новые в туалете размером с игрушечный домик, требуется ловкость Гудини, но я справляюсь. В коридоре меня сопровождает восхищенный свист проводника. Польщена и удивлена одновременно — чем я заслужила такую реакцию? В купе разглядываю себя в зеркале: сзади, по всей длине ног, на черном фоне колготок сверкают зайчики «Плейбоя». Могу поклясться, что слышу, как хохочет Джилл.

Церковь Сент-Ботолф. 15.17

Я успеваю почти к началу церемонии. Викарий предлагает прихожанам поблагодарить Господа за жизнь Джиллиан Корделии Купер‑Кларк. Я не знала ее второго имени. Корделия. Ей подходит. Она посвятила себя любви.

Робин с мальчиками сидят в первом ряду. Наклонившись, Робин целует темно‑рыжую макушку младшего сына. Алекс заметно дрожит в новом костюме, своем первом костюме. Джилл рассказывала, как вместе с Алексом ездила за костюмом в Лондон. Знала, должно быть, когда сын наденет его в первый раз.

Все вместе мы поем «Властитель всех надежд», любимый гимн Джилл. Почему я прежде не замечала в нем эти заунывные шотландские нотки? В наступившей тишине викарий, весь в черном как грач, с одним лишь светлым хохолком волос, просит собравшихся помолчать в память о Джилл.

Опустив ладони на спинку передней скамьи, я закрываю глаза, и церковь исчезает. Я в лесу на окраине Нортэмптона. Август. Два месяца назад родилась Эмили. Джеймс Энтуисл, мой прежний босс, устроил для клиентов охоту и заставил меня поехать, хотя стрелять я не умею и в те дни вряд ли вспомнила бы, где находится Германия, не говоря уж о том, чтобы трепаться с франкфуртскими банкирами. К середине дня я страдала невыносимо: грудь жгло и давило, будто на шею повесили два раскаленных булыжника. Туалет был в единственном экземпляре — биокабинка, пристроенная между деревьями. Я задвинула щеколду, расстегнула блузку и приготовилась сцеживать молоко. Без дочери это оказалось не так‑то просто. Я представила себе Эмили, ее запах, огромные глаза, бархатную кожу. От нетерпеливого покашливания снаружи меня бросило в пот. Народ уже очередь занимает, а я еще даже с левой стороной не справилась. И тут раздался женский голос, звонкий, смешливый и, как ни странно, убедительный в своей мягкости:

— А почему бы вам, джентльмены, не разбежаться по лесочку? Вокруг, я вижу, немало подходящих кустов. Воспользуйтесь, будьте любезны, одним из своих преимуществ над дамами, и мы с мисс Редди будем вам крайне признательны.

Минут десять спустя, когда я наконец освободила туалет, Джилл Купер‑Кларк сидела на поваленном бревне на полянке. Увидев меня, махнула рукой и с победоносным видом извлекла из сумки‑холодильника пакет со льдом:

— Вот! Приложите к груди. Нет лучшего лекарства, по себе знаю.

Я и прежде видела ее на увеселительных мероприятиях «ЭМФ» — на регате Хенли, на корпоративной гулянке в Челтенеме, где все мы вымокли до нитки, — но относила к рати мужниных жен, из тех, что достают тебя нытьем о проблемах по содержанию корта и бассейна.

Джилл расспрашивала меня о малышке — никто больше не удосужился, — а потом призналась, что Алекс, которому как раз исполнилось четыре, стал ее подарком самой себе. Все вокруг считали безумием рожать третьего, когда пеленки и бессонные ночи остались позади, но ей казалось, что из-за работы она многое упустила с Тимом и Сэмом.

— Даже не знаю, как объяснить. Словно у меня украли несколько самых интересных лет. Захотелось вернуть.

Мы разоткровенничались, и я тоже по секрету сказала, что боюсь слишком полюбить свою новорожденную дочь. Иначе духу не хватит вернуться на работу.

— Видите ли, Кейт, — ответила Джилл, — когда мы после рождения ребенка возвращаемся на работу, нам будто одолжение делают, а мы из благодарности стараемся не жаловаться, не показывать вида, что наша жизнь совершенно изменилась и прежней уже никогда не будет. Так уж сложилось, и с этим пока ничего не поделаешь. Главное — помнить, что это мы делаем им одолжение. Мы продолжаем род человеческий, а важнее этой задачи нет. Вот перестанем рожать — где они возьмут своих драгоценных клиентов?

Вдалеке раздался выстрел, и Джилл рассмеялась. У нее был удивительный, легкий смех, который, казалось, уносил прочь всю глупость и злобу мира.

И знаете что еще? Только Джилл ни разу не произнесла: «Не представляю, как тебе это удается». Ей самой удавалось, и она знала, чего это стоит.

— Возлюбленные братья и сестры, давайте помолимся вместе словами, которым научил нас Христос: «Отче наш, сущий на небесах…»

Джилл похоронили у подножия холма, что круто уходит вниз от задней стены церкви. На вершине холма теснятся древние плиты и надгробия с резными ангелами; чем ниже спускаешься по усыпанной гравием тропинке, тем дальше прошлое, тем меньше и скромнее памятники.

С места последнего успокоения Джилл Купер‑Кларк открывается вид на долину. Гребни дальних холмов голубеют елями, изумрудное озерцо под ними прикрыто шапкой серебристого тумана. Пока викарий читает литургию, Робин наклоняется, чтобы бросить горсть земли на гроб своей жены. Я быстро отворачиваюсь. Перед глазами плывут надписи. Преданному сыну. Любимому отцу и дедушке. Любимой, единственной дочери. Обожаемой жене и матери. Сестре. Жене. Маме.

Маме. Смерть стирает все, чего мы добились в жизни. Здесь важно лишь то, кем мы были для оставшихся. Для тех, кого мы любили и кто любил нас.

НЕ ЗАБЫТЬ!!!

Все пройдет, все вернется вновь.

Целовать детей каждый день.

Не откладывать звонки близким людям.

13. Кейт передумала

Период ухаживания приходится на весну и лето. В Европе размножение длится с апреля до поздней осени. Во время ухаживания самцы издают громкие воркующие звуки, исполняют брачные танцы перед самками и устраивают брачные бои. Средняя продолжительность жизни голубей 30 лет. Эти птицы моногамны, союзы обычно заключаются на всю жизнь — весьма примечательное качество для птиц, привязанных к местам обитания человека.
Во время ухаживания пара может часами не издавать ни звука, при этом самец (реже самка) нежно приглаживает клювом перья подруги.
Взрослым самец считается в пять‑шесть месяцев; до этого возраста его воркование отличается приглушенными, меланхоличными нотами, позже сменяющимися носовыми звуками. Воркование приобретает более яркую окраску, когда у птицы появляется пара.

Из книги «Все о голубях».

Здесь, на карнизе, поразительно тихо. Снизу доносится шум Сити, но его гасит высота, обволакивает пелена воздуха.

Я уже подобралась к голубице, я уже вижу ее, и она меня видит. Чирикает тревожно, мелко‑мелко трясет головой. Все инстинкты требуют улетать, спасаться; все, кроме одного‑единственного, который не позволит бросить своих детей. Пока я была в Суссексе, проклюнулся один птенец. Из‑за стола его разглядеть невозможно, но сейчас он весь как на ладони. Трудно поверить, что это существо когда-нибудь сможет летать. Оно вообще не похоже на птицу. Сморщенный, лысый, как все новорожденные, птенец выглядит живой мумией.

Сначала я пыталась добраться до гнезда из своего окна, но не смогла открыть даже первую из трех рам. Пришлось вылезать из соседнего окна и ползти на четвереньках по карнизу, подталкивая перед собой стопку самых больших и толстых книг. Книги предварительно прошли тщательный отбор по размерам и прочности обложек:

«Путеводитель по ресторанам Сити»;

«Биржевые прогнозы на 2000 год»;

«Общие банковские директивы» 1997, 1998, 1999;

«Обзор фармакологической промышленности»;

«Заочный курс итальянского языка», который я заказала, начала и бросила;

«Как научиться управлять временем и своей жизнью: десять способов делать больше, жить лучше».

Последний том определенно птичкам пригодится. На всякий пожарный я прихватила и «Сборник финансовых прогнозов» — произведение, вызывающее не менее живой интерес, чем железобетонный блок.

Я задумала соорудить забор вокруг голубиного гнезда со всеми его обитателями. В пути с похорон меня застал звонок Гая. Помощник порадовал: чиновник из муниципалитета сообщил, что завтра появится сокольничий. Я лично требовала напустить на голубей коршуна, и я же теперь до смерти хочу их защитить.

Тринадцатью этажами ниже, на площади, мой цирковой номер собрал приличную толпу. Гадает, должно быть, народ, что толкнуло женщину на самоубийство: дела сердечные или проблемы рынка. Не так давно брокер бросился в подземке под поезд, но промахнулся. Упал в желоб между рельсами и был вытащен спасателями. Все кругом только и говорят о том, какое это чудо, а я пытаюсь представить, каково бедняге: отчаяться настолько, чтобы решиться покончить с жизнью, и потерпеть крах даже в этом. И кто он теперь? Рожденный во второй раз? Или живой труп?

Из открытого окна офиса ко мне плывет голос Кэнди, от беспокойства он звонче обычного:

— Кейт, вернись!

— Не могу.

— Дорогая, такие фокусы — это крик о помощи. Мы все любим тебя!

— Какой там крик о помощи. Я хочу голубей спрятать.

— Кейт?!

— Я должна ей помочь.

— С чего вдруг?

— Завтра здесь будет коршун.

Кэнди фыркает:

— Эка невидаль. Здесь кругом одни коршуны. Поверить не могу, Кейт! На кой черт тебе сдалась эта птица? Сию же минуту возвращайся, Кейт Редди, иначе вызову охрану.

Коллеги следят в окно за моими успехами; еще одна прилаженная книга вызывает язвительные аплодисменты. Протянув руку за «Курсом итальянского», задерживаю взгляд на поблескивающем обручальном кольце и розовых пятнах экземы вдоль косточек пальцев. Что останется от этой руки, если я упаду? Нет, Кейт, гони прочь мысли о крови и переломанных костях. Завершаю строительство крепости «Десятью способами» и ползу обратно, к окну, где тревожно переминается Кэнди. За спиной у нее маячит Гай со слегка перекошенным лицом. Не от страха, а от чего‑то очень смахивающего на надежду.

От кого: Дебра Ричардсон
Кому: Кейт Редди
Джим в командировке вторые выходные подряд. Не знаю, кто кого прикончит раньше: я детей или они меня. Джим оставил ЦУ — организовать его сорокалетие. Сказал, чтобы «пригласила обычную компашку». Почему он может вычищать из мозгов все, мешающее работе, а я нет? Догадалась? Он меня достал. Красавчика‑холостяка на примете нет? НЕ НАДО, НЕ ОТВЕЧАЙ.

 

От кого: Кейт Редди
Кому: Дебра Ричардсон
В. Что ты сделаешь, если увидишь, как твой муж катается по земле от боли? О. Сделаю контрольный выстрел. Тебе необходимо поставить вопрос ребром. Объясни Джиму, что твоя работа тоже не хобби. Пусть помогает и все такое. Хотя должна сразу сказать, что Ричард мне помогает, но я потом все переделываю. Уж и не знаю, м.б. лучше сразу все делать самой???
Волнуюсь за тебя. Волнуюсь за Кэнди. Она беременна, я тебе говорила? Не хочет ничего об этом слышать. Прячет голову в песок. Я и сама после похорон Джилл не в своей тарелке. Только что заработала звание офисной сумасшедшей — вылезла на карниз, чтобы спасти голубиное семейство. В чем смысл жизни? Ответ нужен срочно.
ц.ц.ц.

12.17

Итак, мы с Момо победили. Сногсшибательное известие пришло Роду вчера поздно вечером: в Нью‑Джерси мы добились своего. От счастья Момо скачет, как моя дочь.

— Вы справились, Кейт, справились!

— Нет, Момо. Мы справились. Вместе.

Род приглашает всю свою команду отпраздновать победу ланчем в ресторане на Лиденхолл‑Маркет. Когда я была здесь в последний раз, все было по-другому. Известняк, похоже, ушел в прошлое: кругом сплошь матовое стекло, липовые японские мостики переброшены через ручьи, где полно карпов с недоуменно раззявленными ртами: оценят их здесь как дизайнерский шедевр или как горячее блюдо?

Род занимает соседний со мной стул, Крис Бюнс устраивается рядышком с Момо. Мне не нравится его взгляд на девушку — алчный, настырный, липкий, — но Момо, кажется, не против внимания. Вовсю флиртует, испытывая новообретенную власть успеха. Я то и дело упоминаю «Сэлинджер Фаундейшн», чтобы лишний раз произнести «Джек».

Обожаю его имя. Радуюсь, когда слышу его или читаю — в прессе, на вывесках магазинов. Джек Николсон, «Джек и волшебные бобы», джекпот. Даже министр иностранных дел стал симпатичнее только потому, что называется Джеком.

— Кейт, что там у тебя за хренотень с голубями? — рявкает Род за лобстерами.

— Да так… Мой личный вклад в спасение окружающей среды.

— Вот хрень! — Шеф рвет пополам рогалик. — Через край хватила, Кейт.

И добавляет, что нас с Момо ждет еще одна совместная работа.

— Хорошо. Подключить бы еще кого‑нибудь.

Зашиваюсь.

— Где я тебе лишнюю голову возьму, Кэти? — ухмыляется Род. — Так что давайте, девочки, жмите на газ и палите чертовы покрышки!

14. Глазами матери

Мчусь с работы домой, с порога зову детей, а ответа нет. Зато из гостиной несется визг, и у меня слабеют колени — заболели, разбились, умирают! Залетаю в гостиную. Все трое, Пола, Бен и Эмили, в обнимку лежат на диване перед телевизором, смотрят «Сказку про игрушки» и заливаются как ненормальные.

— Что такого смешного?

Они даже не слышат. У Эмили от хохота катятся слезы. Я смотрю на эту троицу, такую счастливую, дружную… и вдруг понимаю очевидное. Ты за это платишь, Кейт. Ты в буквальном смысле платишь чужой женщине, чтобы она в обнимку с твоими детьми смотрела твой телевизор на твоем диване. Настроение портится. Я интересуюсь у Полы, нет ли у нее дел поважнее, и меня тошнит от собственного голоса — ханжеского, высокомерного, зловредного. Все трое таращат на меня глаза и снова начинают хихикать. Явно не в силах совладать с собой, они хихикают над дамочкой, которая свалилась как снег на голову и решила заткнуть им рот. Да разве веселье выключишь, как свет? Мне иногда кажется, что Пола слишком близка с детьми и что это не принесет им пользы. Но гораздо чаще я думаю по-другому, что в лепешку разобьюсь, лишь бы она не ушла. Пола рассказывала, что некоторые матери меняют нянь каждые полгода, чтобы дети не привязывались. Немыслимо, до чего может дойти родительский эгоизм.

Конечно, меня тревожит, что Пола не учит их говорить правильно, как это делала бы я, — точнее, учит их говорить неправильно. И телевизор разрешает смотреть чаще, чем мне хотелось бы. С другой стороны, во многом она лучше меня. Терпеливее, настойчивее. После выходных в обществе детей я готова с визгом удрать из дома, а Пола всегда ровна, никогда не повысит голос. Дети взяли от нее немало хорошего.

Как‑то раз я пришла в школу, и учительница, отведя меня в сторонку, завела разговор о будущем Эмили. Дескать, чтобы попасть в Пайпер‑Плейс, моей дочери требуется — как бы точнее выразиться? — верный стимул дома. Дети неработающих матерей регулярно ходят в музеи, поэтому больше знают. Если они и едят «алфавитные рожки», то слова складывают на латыни. В то время как при отсутствующих родителях существует тенденция в основном полагаться на те‑ле‑ви‑зо‑р. Мисс Экленд удалось растянуть жуткое слово на пять слогов.

— Ваша Эмили, — добавила она, — демонстрирует поразительное знание мультипликационных фильмов Уолта Диснея.

Говоря нормальным языком, няня наша недостаточно хороша.

— Вашей Эмили, — продолжала мисс Экленд, — предстоит показать разнообразный круг интересов. В противном случае она не сможет рассчитывать на место в хорошей средней школе. Конкуренция в школах Лондона, как вам наверняка известно, миссис Шетток, очень велика. Я бы порекомендовала музыку — только не скрипку, они уже не в моде, а, скажем, кларнет. Этот инструмент подчеркивает индивидуальность. И спортшкола тоже не помешала бы. Регби сейчас очень популярно среди девочек.

— Кларнет и регби в шесть лет?

Мне бы напрячься и стереть возмущение с лица.

— Видите ли, миссис Шетток, в семьях, где оба родителя работают, некоторые стороны образования часто упускаются. Вот вы, к примеру, учились музыке?

— Нет, но мой отец любил петь.

— Вон оно что. Вот стерва.

До того как попасть к нам, Пола работала в семье из Хэмпстеда, где мама Джулия запрещала детям смотреть телевизор.

— Сама, между прочим, на телевидении работала, всю эту муру лепила для Пятого канала, — со смехом рассказывала Пола. — А детям смотреть «вредно»!

По выходным же, пока Джулия с мужем валялись в постели, дети часами крутили видик. Адам, самый младший, сам сообщил об этом Поле, когда та пыталась оттянуть детей от телевизора.

Вспоминая эту историю, я краснею от стыда. Двойной стандарт и мне свойствен. Я запрещаю Поле давать детям сок вместо воды, но стоит Бену попросить соку у мамочки, как он его тут же получает, лишь бы утихомирился на минутку. Я хочу, чтобы няня любила моих детей как родных, а когда прихожу домой и вижу доказательство ее любви — они в момент становятся моими детьми, которых никто не смеет любить так, как я!

Разгрузив посудомоечную машину и оттирая вручную недомытые тарелки, я чувствую на себе взгляд Полы с противоположного угла кухни. Хотела бы я знать, о чем она думает, расчесывая волосы моей дочери? Когда-то она сказала, что ни за что не станет нанимать няню своим детям, потому что знает, как это бывает: при матери няня вся из себя заботливая, а только хозяйка за порог, как она уже на телефоне.

Эмили взвизгивает и хнычет, что расческа дерет волосы.

— Ну-ну, — приговаривает Пола. — Принцессы должны причесываться сто раз в день. Мамочка тебе то же самое скажет. — Она смотрит на меня в ожидании поддержки.

Нет. Я не хочу знать, о чем она думает. Боюсь, сгорю от стыда.

Или хочу?



Страница сформирована за 0.1 сек
SQL запросов: 169