УПП

Цитата момента



Мир не добр. Мир не зол. Мир просто есть.
Я тоже хочу есть

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



«– А-а-а! Нынче такие детки пошли, что лучше без них!» - Что скрывается за этой фразой? Действительная ли нелюбовь к детям и нежелание их иметь? Или ею прикрывается боль от собственной неполноценности, стремление оправдать себя в том, что они не смогли дать обществу новых членов?

Нефедова Нина Васильевна. «Дневник матери»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/d4097/
Белое море

ШАГ ИЗ КРУГА

Несколько слов о том, способен ли человек существенно изменить себя

Небольшой опрос на эту тему среди знакомых дал мне такие ответы:

— Не способен. Я вот знаком с такими материалами о вреде курения, что, казалось бы, только от одного страха перед последствиями должен бросить. А не могу. Привычка!

— Способен, если попадет в экстремальные условия. Если осознает, что от его выбора зависят судьбы и его собственная и его близких.

— Да мы все живем в экстремальных условиях, только так притерпелись к ним, что не подозреваем об этом, — сказал третий, слышавший первые два ответа.

Он стал называть, загибая пальцы: крайне плотный темп жизни; повышенные психические нагрузки при недогрузке физической (гиподинамии); информационный бум и активность поверхностного, «делового» общения в ущерб его глубине и эмоциональной содержательности; и наконец, рядом живущие, конфликтующие с нами, создающие у нас стрессовые состояния, дети, чьи судьбы зависят от того, как и о чем мы с ними разговариваем… Чем не экстремальные обстоятельства!

Но как их осознать именно такими, вот в чем сложность… Особенно если они более или менее устойчивы. Ну хотя бы те же конфликты с собственными детьми: мало ли их? Даже есть успокаивающая поговорка на этот счет: ничего, мол, перемелется, мука будет. А раз так — стоит ли особо задумываться и беспокоиться? Многие решают: не стоит. Да, случилось, ребенок ни с того ни с сего вдруг нагрубил родителю, сделал наперекор, заупрямился, наскандалил. И понес за это заслуженное наказание. Послушный стал. А что его на такую неожиданную выходку толкнуло — кто ж его знает. Да и неважно, раз уж опять себя ведет правильно.

А что значит— правильно? По правилам, которые мы ему навязали посредством «заслуженного наказания», или по правилам, ставшим его внутренней нормой поведения, его потребностью? Ведь известно, что принуждение в конечном итоге ведет к разрыву между внешним и внутренним, между поступками для окружающих (подконтрольными) и поступками для себя (бесконтрольными), то есть к отсутствию этического самоконтроля.

Потребность же самостоятельно оценивать свои поступки и руководить собой можно воспитать у ребенка лишь интересом к скрытым мотивам его поведения. Этот интерес заразителен. Он заставляет ребенка обратить взор внутрь себя и удивиться: вот я какой! Этот интерес опасен для жаждущих внутреннего покоя взрослых, так как заставляет ребенка новым обостренным взглядом посмотреть на своих родителей: так вот они какие!

Такой взгляд тревожит. Заставляет задумываться, делать неожиданные открытия. И оказывается: та ничем не мотивированная как будто бы грубость, тот поразительно беспричинный взрыв негативизма вызван так называемым «сенсорным голодом", иными словами — голодом по впечатлениям. Однообразие отношений, сведенное взрослым к контрольно-карающей функции, ограниченность самостоятельности, неспособность и невозможность выразить себя в какой-то деятельности, дающей радость преодоления, — вот что .порождает такой голод. И конфликт — это сигнал тревоги, это, если хотите, род «обратной связи», которой были здесь лишены отношения взрослого с растущим человеком.

Конфликт ставит родителя перед выбором: перестраивать характер отношений (а это значит— существенно менять самого себя) или пойти по легкому и на первый взгляд самому короткому пути «заслуженного наказания». Только вот ведь какая особенность у человеческих отношений: в них самый короткий путь не всегда верный. И часто бывает коварно разрушительным: исподволь разъедает основу отношений.

Другой же, нелегкий, непростой и уж точно не самый короткий путь — самовоспитание. В одном, несколько лет назад выпущенном словаре-хрестоматии оно объяснено так: "…это деятельность человека с целью изменения своей личности». Там же сказано, что личность — это человек, обладающий таким уровнем психического развития, который делает его способным управлять своим поведением и деятельностью, а в известной мере и своим психическим развитием.

Изменить личность… Перестать быть самим собой? Да не шутка ли это? Но вот и у Заболоцкого в часто цитируемом стихотворении «Метаморфозы» есть такие строки:

Как мир меняется! И как я сам меняюсь!
Лишь именем одним я называюсь,
На самом деле то, что именуют мной —
Не я один. Нас много. Я — живой.

Человек меняется не только внешне. Человек меняет с «изнутри»: выбором специальности (она, бывает, резко изменяет привычки, взгляд на мир). Выбором супруги или супруга (в тесном общении с другим можно даже научиться по-новому смеяться и жестикулировать). Выбором той или иной установки на воспитание своего ребенка: «позиция силы» или лишенное нажима общение? С первым вариантом все просто и ясно, по крайней мере — вначале. Со вторым — сложнее: какой-то он туманный, наверняка таит в себе неожиданности, а «жизнь и так пошла нервная…». Действительно, второй вариант обрекает родителя на постоянное беспокойство… На исследование своего ребенка и самоисследование… На поиск новых форм и нового содержания общения, потому что ребенок-то растет — он воплощенное движение времени, время во плоти, меняющее форму тела, тембр голоса, характер поведения и, наконец, потребности нашего дитяти.

Приноровиться к этому постоянному движению — значит самому внутренне быть подвижным, обостряя чувство самоконтроля, от чего-то удерживая себя, к чему-то себя направляя. Так общение с ребенком превращается в катализатор, ускоряющий постоянный и до того, может быть, мало ощутимый процесс самовоспитания. Это общение в конечном итоге становится сотворчеством двух личностей, одна из которых только рождается, а другая — пересоздается, вырываясь из монотонного круга обыденщины на новый виток своего развития.

Это общение заставляет ценить каждый день, час, минуту жизни, обостренно чувствовать ее скоротечность и — торопиться ведь предела своим возможностям ни один человек не знает.

Запись 8-я. ПРОБЛЕМНАЯ СИТУАЦИЯ

О родительской руке, умственном иждивенчестве и трудных ответах на легкие вопросы

На горке к ледяной дорожке — очередь. Движется медленно. Съезжают на корточках, на животе, на картонке. Самые отважные — на ногах, во весь рост, растопырив руки. Кричат на весь парк тем, кто копошится внизу: «С дороги, куриные ноги!» Ксенька долгое время съезжала на корточках. Потом — полуприсев. Наконец, поехала выпрямившись. И упала. Опять каталась на корточках. Но постепенно приподымалась, пока не стала уверенно съезжать, выпрямившись. Лицо горит от мороза и удовольствия! Меня же распирает чувство гордости: молодец девчонка! Сама, без подбадриваний и понуканий освоила «технику катания». Не хныкала, когда падала.

Как-то она крепко ушиблась об острый выступ смерзшегося снега — его глыбы оставила с краю аллеи снегоуборочная машина, и мальчишки именно там, на хребтах и вершинах этих глыб, протоптали себе чуть заметную коварно-извилистую тропку. Поскользнувшись, Ксенька свалилась. Несколько секунд лежала без движения и звука. Я бросился к ней: лицо искажено гримасой боли. Стал подымать, спрашиваю, где болит. Она перевела дыхание, сказала: «Главное — не заплакать!» И — опять побежала по той же тропе. Может быть, потому, что, обгоняя ее по этим глыбам, бежали с веселыми воплями мальчишки, и ей не хотелось отставать…

Ей, кажется, не было еще и двух лет, когда мы начали играть в «спортивные соревнования»: прыгать с детского стульчика на пол. Ксенька изо всех сил старалась прыгнуть дальше куклы Милы и Буратино. Ее заносило вперед — звонко шлепалась руками на пол. Однажды — подбородком. Всхлипнула было, но не разревелась. Ведь на спортивных соревнованиях не плачут! Сейчас ей три года девять месяцев, то есть «спортивный стаж» почти два года. И вот что любопытно: от физической боли почти никогда не плачет, только в конфликтных ситуациях — от обиды.

На горке появилась фигура в пальто с пушистым воротником. Чья-то мама. Она держит за руку рослую девочку явно школьного возраста. Вот подошла их очередь. Мама выводит дочку на ледяную дорожку. И — бежит рядом, не отпуская ее руки. Девочку качает вперед-назад. Она полагается не на себя, а на мамину руку, и потому, не сохранив равновесия, падает. Ее, рослую, маме удержать трудно.

…Как все-таки важно вовремя перестать держать ребенка за руку. Не только в прямом, а и в переносном смысле. Но вот беда: нам почему-то кажется — чем крепче держим мы свое чадо за руку и больше докучаем ему предостережениями, советами, подсказками, тем лучше выполняем родительский долг.

На днях в троллейбусе, притиснутый толпой к заднему стеклу, услышал впереди, возле кассы, знакомый голос… Валера! Вместе в институте учились… Удалось разглядеть за головами стоящих чеканный профиль, увенчанный ондатровой шапкой, его миловидную спутницу и примерно четырехлетнего мальчишку, который, забравшись с ногами на сиденье, водил пальцем по боковому стеклу. Валерку я не видел лет шесть, слышал о нем от знакомых, что у него жена, сын… Он, конечно, посолиднел, однако меня поразило другое: с какой скучной менторской назидательностью выговаривал он что-то сыну довольно громким, самоуверенным баском! И это тот самый Валерка, забавный шутник и отчаянный модник, явившийся однажды на занятия в малиновом пиджаке… Что делает с мужчинами семейная жизнь!

Если бы такие изменения я замечал у себя… Вчера вечером выбирали с Ксенькой книжку — почитать перед сном. И она в двенадцатый, наверное, раз раскрыла Носова — рассказ «Наш каток» Я жаловался на то, что у меня болит язык читать одно и то же, предупреждал — будет скучно, но она твердила: «Не будет!» Тогда я включил магнитофон, прочитал ей рассказ и объяснил, какую клавишу нужно нажать, если в следующий раз ей опять захочется услышать историю про каток. Сегодня вечером Ксенька так и сделала. Я услышал свой голос, и мне стало плохо. Я не знал, куда спрятаться, как уговорить Ксеньку выключить этот бесстрастный механизм, который воспроизводил с буквальной точностью мои поучающие интонации. Надо же ухитриться так прочесть веселый, совершенно неназидательный рассказ Носова!.. Потом на кухне, за чаем, вслушивался в собственный голос и изо всех сил старался говорить подчеркнуто бодро, предельно деловито, что, конечно же, вызвало на Валином лице улыбку.

Н-да, сложно быть отцом семейства, пусть даже небольшого. Откуда они, эти интонации? Не говорю же я так с Валей, с приятелями, с продавцами в магазине. Видимо, с ними я обмениваюсь необходимой информацией как с равными. А ребенок для меня все-таки существо низшего порядка. Хотя логически я уже давно пришел к выводу, что это не так, что он «просто совсем другой человек», вроде инопланетянина со своими особенными представлениями об окружающем мире. Только одно дело - логика, другое — инерция эмоционального отношения. Трудно, очень трудно сразу перестроиться!

Как-то в парке мы с Ксенькой делали из снега лопатками домики — что-то среднее между землянкой и жилищем эскимосов. У Ксеньки постоянно проваливалась крыша, и она начинала снова. Хотел было подсказать и вовремя удержался. (Накануне, примерно в такой же ситуации, — рисовали, у нее не получалось — вмешался, показал, как нужно, и ей тут же стало скучно.) Наконец, Ксенька подошла ко мне ближе, присела на корточки: «А еще один дом сделай!» Она внимательно смотрела, как я вначале плотно утрамбовывал кучку снега, из нее сформировал куб и затем только стал прокапывать в нем вход в дом. «А почему крыша не падает?» — спросила она. «Потому что снежинки крепко сцепились, когда я по ним лопаткой стучал». Пошла строить. Через несколько минут сообщила, сияя: «А у меня тоже сцепились!»

Видимо, отношения с Ксенькой постоянно нужно строить так, чтобы быть при ней в роли «товарища по работе», с которым бы она могла посоветоваться. Причем тут нельзя опережать ее вопросы, перехватывать инициативу. Мое дело — создать проблемную ситуацию. «Озадаченная» же, они сама будет искать ответ. И одним из источников информации окажусь я, моя деятельность… Вот если бы нас, родителей, на каких-нибудь специальных курсах учили создавать такие ситуации!

Вопросы Ксеньки, как вехи, точно обозначают путь ее рад-вития… Недавно она спросила Валю: «У тебя мысли крутятся?» Валя, подумав, ответила: «Да, крутятся». Ксенька удовлетворенно отметила: «И у меня тоже». Оказывается, она ловит себя на том, что — ДУМАЕТ. Для нее это уже род деятельности, на которую можно посмотреть со стороны. И — посмеяться, если пришла в голову забавная мысль. Однажды, хитро улыбаясь, спрашивает: «А где у коленки локоть?» Потом, показывая на коленную чашечку, говорит хохоча: «Вот он!» Ее вопросы теперь менее хаотичны. И ответы выслушивает терпеливее, чем раньше. «Как делается стекло?», «Из чего получается бумага?», «Кто делает шторы?» Объясняя, вдруг обнаружил: не умею коротко, ясно, а главное — занимательно! — рассказывать. Хотя каждый ответ можно превратить в остросюжетную историю, которая, вероятно, вызовет следующие, уже предугадываемые вопросы.

Наверное, родитель, имей он под рукой книжку с подобными познавательно-увлекательными историями, следующими одна за другой по принципу ассоциативной цепочки, смог бы легко, в непреднамеренных разговорах дать дошкольнику много необходимых знаний. Дать — по его просьбе. Провести по тропинке знаний, не держа за руку. Без докучливых замечаний: «Не вертись! Не болтай ногой!» И, что очень существенно, — с азартом.

Ведь это же очень увлекательное занятие — отвечать на вопросы почти четырехлетнего человека, следить за его живой, непоседливой мыслью, видеть, как она становится все более упругой и цепкой. И давать ей материал для самостоятельной работы.

Самым приемлемым для Ксеньки материалом оказались все-таки не мои рассказы и не диафильмы, и не гибкие пластинки из журнала «Колобок», и даже не мультфильмы по телевизору, а книжки. Перед сном она слушала почти все, что ей читали, пока что-то вдруг не поражало ее. Тут мы начинали «ходить по кругу» — читать пятый, седьмой, двенадцатый раз одно и то же. «Скучно же», — убеждали мы с Валей Ксеньку. «Нет, интересно!» — упрямилась она.

Особенно возмущали меня вначале книжки, в которых герои-звери вступали в отношения, зверям не свойственные. «Зачем ребенка дезориентировать?» — думал я и даже как-то записал об этом в дневнике. А ребенку нравилось. Он требовал: «Чуковского! Про крокодила!» И я в конце концов сдавался — читал. Потом понял: эта звериная феерия — озорство воображения. Не назидание, не мораль здесь главное, а раскованная работа мысли, облеченной в образы.

Конечно, мне, «технарю» по образованию, нужна была в детских книжках в первую очередь полезная, максимально точная информация о жизни. И я не сразу понял, что они несут в себе такую информацию, но — закодированную в образах и потому наиболее воспринимаемую детским воображением. Оказывается, это очень емкий способ передачи знаний: образы, действующие в книжках Чуковского, рассказывают не только о разнохарактерных отношениях, добрых и недобрых поступках, умении сочувствовать, помогать, дружить, что-то отстаивать, за что-то бороться. Но еще передают состояние души автора. И как передают! Глаза у Ксеньки начинают озорно блестеть, лицо становится подвижным: на нем — то улыбка, то настороженность, то озабоченность, то снова улыбка.

Но что меня и сейчас не перестает возмущать — это книжки, населенные «плохими» и «хорошими» зверями. Они изо всех сип стараются внедрить в сознание ребенка незыблемую, примитивную схему, в которую пытаются втиснуть сложнейший мир человеческих отношений. По своей железобетонной конструкции эта схема не что иное, как истина в последней инстанции.

Только неоднозначный, полнокровный образ может заставить думать и чувствовать. Назидательные же книжки, лишенные самоценной образности, приучают не к труду ума и души, не к сотворчеству, а к потребительству, к иждивенческой привычке пользоваться чужими выводами. То есть к умственной, а значит, и к душевной лени.

Эту лень порождает уверенность в том, что совсем не обязательно самому думать: любую жизненную ситуацию можно подогнать под одну из схем, объясняющих все. Схема оказывается в роли той самой мамы, которая вывела рослую дочь на горку, держа за руку… Но жизнь настолько многообразна и неожиданна, так легко ломает все и всяческие схемы, что немудрено поскользнуться.

Я могу только догадываться о том, что именно занимает теперь Ксеньку в рассказе Носова «Наш каток», который мы читаем уже вторую неделю (и ведь рассказ-то не для ее возраста)! Но, думаю, дело вот в чем: там действуют живые люди — мальчишки, их родители, управдом. Этих людей она видит каждый день — во дворе, на лестничной площадке. Они для нее загадка. И вдруг рассказ, словно мановением волшебной палочки, делает этих людей для Ксеньки (через забавную конфликтную ситуацию) ближе, яснее. Помогает понять их такими, какие они есть. Дает материал для сравнения и анализа — для той невидимой работы, которой она занята сейчас все свое время, не деля его на труд и досуг.

Мы возвращаемся из парка домой. Вверху, в вечернем небе, за сплетением веток скользит — движется вместе с нами — тонкий ломтик месяца. Ксенька останавливается — перестает двигаться за ветками и месяц. Она идет дальше, потом пробегает несколько шагов и сообщает мне.

— И он бежит! Спрашивает:

— Месяц — это ребенок у Луны, да?

Навстречу нам по аллее неторопливо и молча пошли двое пожилых людей. Когда они оказываются позади нас, Ксенька интересуется:

— А у всех людей есть дети?

— Нет, не у всех.

Она ненадолго задумывается.

— А им грустно, да?

— Очень грустно.

Это нарушает равновесие в ее благополучном мире и потому — не нравится. Пройдя несколько шагов, она предлагает:

— Пусть тетя Маша отдаст тем людям Аню. И у нее останется Нина.

Речь о маме из соседнего подъезда, у которой — двойня. Пробую объяснить, что тете Маше одинаково дороги обе дочери. Не понимает.

— Надо делиться, — очень не к месту повторяет Ксенька бабушкины слова, точно копируя ее строгую интонацию.

— А почему снег хрустит? — отвлекается она вдруг.

— А ты как думаешь? Молчит. Думает.

— Снежинкам больно, — говорит она. — На них наступаешь, и они пищат.

—А потом почему не пищат, когда протоптана? Опять задумалась. И — обрадовано.

— Потому что сцепились. Крепко-крепко! Им уже не больно.

Через минуту:

— А как делаются снежинки?

Рассказываю ей про облака. Она идет рядом, глядя по сторонам, пиная носком валенка куски смерзшегося снега. Такое впечатление, будто не слушает. Но стоило мне кончить, спросила.

— А облака откуда берутся?

Потом она, конечно, спросила, откуда взялись озера и реки, камни и деревья. Когда мы были у подъезда нашего дома, она уже знала, что наша Земля круглая, как мяч, и спросила:

— А откуда взялась Земля?…

Наверное, ни на одной пресс-конференции не замучивают так какого-нибудь деятеля своими вопросами десятки дотошнейших журналистов, как это делает с родителем один четырехлетний ребенок!

Сказал об этом Вале. Она призналась: «Я с ней очень устаю. Мало того — сама непоседа, да еще мысли у нее так и скачут с одного на другое. Иногда говорю ей, помолчи хоть минутку…»

Но молчать, как я заметил, ей некогда. Она торопится жить. У нее, видимо, иное ощущение времени. И темп жизни — другой. Может быть, это темп завтрашнего дня?..



Страница сформирована за 0.77 сек
SQL запросов: 169