УПП

Цитата момента



Нет таких случаев, когда обиды оправданы.
Кроме случаев, когда обиды целесообразны.

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Где ты родился? Где твой дом? Куда ты идешь? Что ты делаешь? Думай об этом время от времени и следи за ответами - они изменяются.

Ричард Бах. «Карманный справочник Мессии»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/
Мещера-2010

В ПОИСКАХ ИСТИНЫ

Несколько слов о коварстве «эффекта ореола»

Ребенок живет «быстрее» взрослого. Быстрее меняется. Мы же частенько не успеваем менять о нем свое представление. И, обнаружив разночтения с оригиналом, изумляемся. Или — сердимся.

Да разве виноват он в том, что мы проморгали момент, когда перестраивался его внутренний мир?!

Предлагаем ему книжку или игру, привычно шутим, ожидая оживления. А он мнется, с удивлением поглядывая на нас. Да, месяц назад все это ему было интересно. Сейчас — нет. Он вырос. Он другой.

Вот что говорит психолог А. Бодалев в своей крайне необходимой и для родителей и для учителей книге «Формирование понятия о другом человеке как личности».

— Развитие тесных контактов между людьми может привести к тому, что субъект будет с опозданием фиксировать или даже вообще не замечать изменения во внутреннем мире другого человека… Будет строить свое поведение по отношению к нему исходя из устарелых представлений о его личности… В этих случаях развивается явление, получившее в психологической литературе название «эффекта ореола».

Инерция представления о своем ребенке мешает. Иногда приводит родителей к драматической ситуации: они открывают вдруг в своем отпрыске совсем незнакомого человека! Хорошо если — хорошего. А если — плохого?.. Как неожиданны и горьки бывают такие открытия для тех, у кого дети, став подростками, внезапно оказываются правонарушителями. Случается, папы и мамы не верят, когда на суде возникает истинный портрет их чада: «Не мог он так поступить!» А он поступил. Он легко приспособился к устоявшемуся родительскому представлению о нем — был дома снисходительно терпелив к привычным назиданиям. На улице же, в компании, преображался, давая волю накопившимся эмоциям.

Родители часто забывают об одной особенности растущего человека: он очень чувствителен к тому, что от него ждет ближайшее окружение… В хорошо знакомой мне семье полуторагодовалый малыш, недавно научившийся ходить, однажды, под впечатлением от «фигурного катания», которое он вместе со всеми видел по телевизору, сделал «ласточку», держась одной рукой за стул. Взрослые, разумеется, были в восторге. Он запомнив это, потом стал делать «ласточку» специально, чтобы увидеть сияющие родительские лица. И — что самое важное — делал это в тот момент, когда родители почему-либо на него сердились. Сердитость, конечно же, мигом слетала с их лиц, а маленький хитрец, добившись желаемого, брался за следующие проделки.

Да и в общении взрослых… Разве редко бывает: человек «открывается» своему ближайшему окружению именно той стороной, которую от него ждут! И оказывается: в семье он один, на работе — другой, а в компании друзей студенческих лет — третий… В упомянутой книге А. Бодалев рассказывает о результатах исследований, выяснивших: на формирование понятия о другом человеке влияют профессиональная принадлежность, возрастные особенности, специфичность интересов, душевная развитость (или неразвитость) и многое другое. Поэтому какой-нибудь Сидоров может увидеть в Иванове такое, что окажется недоступным зрению, допустим, Петрова. Оттого-то и случается так: Сидоров с Петровым говорят об Иванове, как о двух разных людях.

Нередко подобная ситуация возникает в школе: учитель и родитель в разговоре об одном ребенке обнаруживают, что говорят как бы о двух разных детях. А на самом деле каждый из них — и учитель, и родитель — оказался зеркалом, отразившим, в силу своего положения, разные стороны характера растущего человека.

Как научиться видеть его целиком, в движении, в противоречиях развития, не поддаваясь инерционной силе «эффекта ореола»?

Необходимо тренировать наблюдательность. Как, например, спортсмены тренируют тело. А. Макаренко писал об этом так: «Можно и нужно развивать просто физическое зрение… Нужно уметь читать на человеческом лице, на лице ребенка… Ничего хитрого, ничего мистического нет в том, чтобы по лицу узнавать о некоторых признаках душевных движений».

Есть комплекс специальных упражнений, развивающих наблюдательность. Один мой знакомый часто затевал с сыном-дошкольником такую игру: они соревновались, кто, один раз взглянув, точнее опишет, во что одет дядя, гуляющий во дворе с собакой. Потом — какое у него выражение лица, настроение. Затем — упражнение, развивающее воображение: о чем думает сейчас дядя, а о чем — собака. Немного погодя, они стали так же описывать настроение и воображаемые мысли друг друга.

Этот тренаж необходим растущему человеку не менее чем взрослому, потому что он тоже подвержен инерции «эффекта ореола». Разница в темпах жизни создает у него обманчивое впечатление: взрослый не меняется. Такой невольный самообман закрепляет неумение понимать душевное состояние родителей, вникать в сложные обстоятельства их жизни.

Отсюда — подростковый максимализм: поспешные оценки, однозначность выводов, нетерпимость ко всему, что не укладывается в привычную схему. Во избежание этих бед (а подобный максимализм нередко приводит даже к родительским инфарктам) нужно учить ребенка преодолевать инерцию «эффекта ореола». Учить — проблемно, организуя ситуацию, которая заставляла бы его дотошно внедряться в открывшийся пласт жизни.

И вместе с ребенком самому учиться (всегда заново!) искать истину, не довольствуясь поверхностным впечатлением.

Запись 9-я. ЧУЖАЯ ОБИДА

О коте Ваське, тяге к животный и умении сочувствовать

Выходной день. В. окнах солнце. Волнистый попугай Кузя — недавнее приобретение — звонко цвиркает, сидя на клетке. Даже тогда, когда он не летает по комнатам, его слышно во всех углах нашей новой квартиры. (Сколько с переездом было хлопот — радостных, конечно, — страшно вспомнить!) Смотрю газеты. Слышу: осторожными шажками подходит к креслу Ксенька (ей сейчас четыре года и три месяца). Некоторое время стоит сбоку молча. Потом садится на ручку кресла, кладет голову мне на плечо и вздыхает. Вздох такой тяжелый, что я пугаюсь.

— Тебе чего, Ксеня?

— Хочу к дедушке с бабушкой.

Об этом она твердит чуть ли не каждый день. Ей в новой квартире слишком пустынно. Общество Кузи не веселит — попугай больно щиплется, когда его хочешь погладить по изумрудным перьям. В детском саду, куда недавно стала ходить, она подруг завести не успела.

Мне ее жалко. Думаю вслух: «А что если нам и в самом деле поехать к дедушке 6 бабушкой?» Ксенька нетерпеливо приплясывает: «Поедем! Поедем!» Мы идем с ней на кухню — советоваться с мамой. Но она в ванной — затеяла стирку. Ни о какой поездке говорить не хочет.

Ксенька расстроена. Канючит: «Ну, поедем, без мамы!» Сказать твердо — «нет» ? Но ведь нужно объяснить, почему: мы в гостях — развлекаемся, а мама здесь — руки в мыльной пене, ворох белья… Только ведь это объяснение вызовет лишь досаду на маму: надо же, не вовремя за стирку взялась.

— Ну, поедем! Ну, пожалуйста!

Умоляющее лицо. Вот-вот заплачет. Ну что ты будешь делать?

— Хорошо, — говорю, — поедем. Но вначале давай сядем и представим, что будет здесь делать мама одна?

Ксенька садится на ручку кресла. Немножко поговорить она согласна, раз решено ехать.

— Мама будет стирать, — отвечает.

«Никакого сочувствия! — думаю с отчаянием. — Неужели не понимает, что мы будем отдыхать, а мама в выходной день — работать!»

— Ей будет грустно одной, — начинаю издалека.

— Ас ней Кузя останется, — не соглашается Ксенька.

— Да, пожалуй, ты права, — киваю.

Лихорадочно ищу выход из этой ситуации. Наконец, вот оно — забрезжило! Импровизирую:

— Давай представим: Кузя летает по комнате, громко цвиркает, чтобы маму развеселить. Так, да? Но маме все равно грустно. Она стирает и думает: «Оставили меня здесь, а сами уехали». Ей обидно. Так обидно, что слезы вот-вот закапают. Кузя увидел ее грустное лицо и влетел в ванную, стал ей помогать Ксенино платье стирать. Крыльями помогает — не получается. Лапками — тоже неудобно. Стал клювом помогать. А клюв кривой и острый, только платье порвал. Мама еще больше расстроилась. Бросила все, села вот в это кресло, слезы по щекам текут. А Кузя у нее на плече топчется, что-то в ухо цвиркает, успокоить хочет.

Молчу. Ксенька тоже молчит. Потом признается:

— Мне даже плакать захотелось. Я все еще молчу.

— Давай маме поможем, — предлагает она.

Мы идем к маме, которая немедленно вручает нам по тряпке и отправляет вытирать пыль. «А если бы Кузя вытирал пыль, — продолжает фантазировать Ксенька, — у него бы опять не получилось, да? Мама еще хуже расстроилась бы. А мы все вытрем хорошо, и мама будет веселая… Правда?»

Нет, она отнюдь не бессердечная… Помню, в то время, когда еще не выговаривала букву «р» по утрам, бывало, ленилась сразу вставать. Обычно же она всегда провожала меня до коридорной двери. Как-то говорю ей: «Вот не проводишь, я буду на работе весь день грустить». Быстро умылась, проводила… Вечером, услышав, как щелкнул дверной замок, выбежала в коридор, ухватилась за рукав пиджака, спрашивает, пропуская трудную букву «р»: «Ты не густил?» Надо же, весь день — а для нее это вечность — помнила!

Но почему же сейчас, вначале нашего разговора о маме, не могла сама понять, что маму нужно пожалеть, что ей нужно помогать? Видимо, привыкла: большие жалеют маленьких, помогают им, а не наоборот. Однажды читали сказку о том, как маленькая мышь помогла большому льву выбраться из ловушки: перегрызла сеть. Ксеньку история со львом и мышью поразила — несколько дней подряд вспоминала. Для нее это не норма, а исключение… Вот что мы упустили: мы должны были сделать нормой ту, доступную ей, помощь, которую она могла оказывать нам, взрослым.

А мы… Даже поливку цветов, бывает, не доверяем: бабушка или мама норовят сами. Мол-де воду по комнате расплещет — лишние хлопоты.

Да, разумеется, мы должны опекать ее, заботиться о ней, даже жертвовать чем-то ради нее. Только иногда, я думаю, эта жертвенность — ей во вред. Не раз было: приходит Максим Петрович с работы усталый, ему бы отдохнуть, но зовет Ксенька. И дед идет играть. Потому что уже взял за правило — откликаться на первый же ее зов… Мы тем самым лишаем ее возможности нам, взрослым, посочувствовать. Потом удивляемся: почему не может сразу, самостоятельно понять, когда взрослому трудно?!

Конечно, легче научить ее сочувствию в заботе о маленьком, зависимом от нее существе… Поэтому и купили попугая… Помню, когда были в зоомагазине, она сама увидела его в вольере — золотистая голова, голубая переносица, изумрудно-зеленое оперенье с черной полосой на концах крыльев. Первое время она подолгу сидела у его клетки, наблюдала вот он возится кривым клювом у себя под крылом, роняя красивые перья. Вот хватает овес, вышелушивает сладкую сердцевину, сорит. А когда летит через всю комнату — со свистом, упруго трепеща крыльями, Ксенька испуганно и счастливо жмурится, втягивая голову в плечи.

Однако очень скоро она охладела к нему: слишком скудным было общение. Приходилось напоминать: «Ксеня, ты не забыла дать Кузе корм? А воды налила? А газетку сменила?» Как-то ей совсем в тягость стало это ухаживание. Предложила - «Мама, пусть Кузя будет твой!» Валя удивилась - «И тебе не жалко?» «Нет». Но дня через два все-таки пожалела, увидев, как Кузя переступив с жердочки на мамин палец и, посидев на нем, порхнул ей на плечо. «Мама, пусть он опять будет мой!»

И тут я не разрешил… Конечно — шум, слезы: «Я его сама в магазине выбирала!» Посадил ее на диван, сказал: «Можно будет, только если — насовсем!» «Почему?» «Потому что он живой, он привыкает к кому-то одному и ему грустно, если его передают то одному, то другому». Молчит, насупившись. Не нравится ей весь этот разговор. «Вот ты представь себе, — продолжаю, — приходят к нам дядя Миша с тетей Таней и говорят про тебя: какая девочка хорошая, отдайте ее нам. И мы тебя отдаем. Тебе же будет грустно, правда? Так же и Кузе…» Смотрит недоверчиво.

После разговора стала ухаживать за Кузей с особым старанием. Правда, длилось это всего с неделю, потом опять стало скучной обязанностью. Но разговор не забыла. Однажды читали книгу, и в паузе она вдруг спросила меня: «А вы с мамой меня не отдадите дяде Мише?» Значит, думала и, может быть, потихоньку побаивалась. И ухаживала за попугаем из наивной боязни оказаться в его положении.

С котом Васькой (гостил у нас в Березовке одно лето — знакомые дали) все складывалось иначе. Ксенька носила его на руках после купания — завернутого в старое одеяло, баюкала, любовно глядя на усатую мордочку. Стоически терпела, когда он расцарапывал ей в кровь руки. Без устали играла, дразня его бумажкой на нитке. Пыталась дрессировать и кормила с рук, подставляя ему ладонь ковшиком. От его усов руке было невыносимо щекотно, однако Ксенька и это переносила, прыская, но не отнимая руки.

Не переносила она только его временных исчезновений. Приходила, заплаканная, жаловалась: «Васька убежал в кусты, за забор…» «Ты его, наверное, без конца на руки берешь?» «Не без конца, иногда отпускаю…» «Ну не плачь, он немножко погуляет один, соскучится и вернется». Когда Васька возвращался, она радостно вопила: «Вот он, уже соскучился!» Однажды прибежала, испуганная: «Мама, Ваську еще один кот побил, надо зеленкой лечить!» Действительно, Васька был крепко исцарапан, утробно мяукал и вырывался, когда мы его мазали зеленкой, Ксенька же приговаривала в это время: «Ой, больно ему, ну, не плачь, сейчас пройдет, я подую!» И дула изо всех сил.

Она чувствовала в этот момент его боль, как свою, это было очевидно. Он для нее, видимо, стал существом, с которым она легко отождествляла себя, гораздо легче, чем со взрослыми. Интересно — почему? Не потому ли, что она на лестнице развития пока занимала ступеньку, которая была ближе к «братьям нашим меньшим», чем к взрослому человеку? А, может быть, и какие-то другие причины заставляют ребенка так тянуться к животным…

Об этом я задумался после разговора с Валей. Она наотрез отказалась в новой квартире заводить какую-либо другую живность: «Хватит с нас Кузи». «Не хватит, — настаивал я. — Ребенок вырастет эгоистом…» Максим Петрович, узнав о наших спорах, с сомнением покачал головой: «Не знаю, стоит ли. Валя у нас одна росла, тоже среди четверых взрослых, никаких ей собак и кошек не покупали. И хорошим человеком выросла». Вера Ивановна поддержала его. Они оба с молчаливой, никогда не демонстрируемой брезгливостью относились к собакам и кошкам, живущим в городских квартирах…

Разговорился на эту тему у себя на работе. Мой скептически настроенный приятель заметил, что любовь к животным, как установлено опытом, отнюдь не всегда способствует воспитанию любви к человеку и человечеству. «Вот что мы любим несомненно, — добавил он язвительно, — так это простейшие формулы: раз жесток с животными, значит, жесток и с людьми. Ну а если возится с кошкой, то и человека непременно пожалеет. Только жизнь в такую схему почему-то не хочет укладывается.

У меня в детстве был замечательный пес-дворняга: поджарые лапы тонкие, стройные, морда умная. Взял его у соседей щенком, растил «по системе», вычитанной из книги о пограничниках. Прибегал из школы, портфель за шкаф и — с псом в соседнюю рощу. Носились оба, как сумасшедшие. Но потом словно кто-то меня под локоть толкал, начинал долгую дрессировку: заставлял пса приносить палку и прыгать через ямы… Сейчас, вспоминая, понимаю: школьные уроки, учительские голоса, звонки, скучные ответы у доски, которые обязан слушать, в конце концов накапливали во мне какую-то злую энергию. И я растрачивал ее в той самой дрессировке. Любимого пса просто замучивал, иногда, вспылив, даже поколачивал — он, скуля, убегал домой. Брел домой и я, стыдясь своего поступка. Подлизывался к четвероногому приятелю, закармливая его. В общем — сложные отношения… А бывают ли они простыми?

Вот, например, Ксенька. Что заставляет ее так неудержимо тянуться ко всему живому и маленькому? Ну, наверное, в первую очередь жажда опеки. (Как забавно таскала она кота, завернутого в одеяло.) Во-вторых, конечно же, чувство товарищества. Кот был для нее почти сверстником, с которым можно озорничать, сколько захочется. Для одного ребенка в семье, лишенного общества брата и сестры, это, видимо, очень важно' иметь такого приятеля. Только дружба у них не всегда на равных. Даже чаще всего — не на равных. Один очень любит дрессировать другого. И безнаказанно, если не считать царапин, злоупотребляет преимуществом силы, может быть, тем самым ослабляя «комплекс зависимости», возникающий у него в отношениях со взрослыми. Поэтому совсем не исключено, что третья причина тяги детей к животным — это неосознанное желание ослабить свой «комплекс зависимости»… Когда Ксенька стала ходить в детсад, у нее, я заметил, появилась такая игра: рассаживала на диване кукол и, прохаживаясь по комнате, покрикивала: «Буратино! Ты опять не доел кашу! Мила! Встань, ты будешь наказана!»

— Да разве можно на них кричать? — говорю ей. Она, строго хмурясь, поясняет:

— У нас воспитательница Наталья Борисовна так разговаривает.

Подражание, ролевая игра — все это так. Но не растрачивает ли она еще таким вот образом накопившиеся отрицательные эмоции? И если мы заведем щенка, то не станет ли он поводом к разрядке досады и раздражения?

…В этот день, после того как Валя закончила свои дела, мы все-таки поехали к дедушке с бабушкой. Ксенька была счастлива. Она всех теребила, бегала из одной комнаты в другую, переспрашивала: «Здесь моя кровать стояла?» Очень заважничала, когда вошедшая баба Глаша всплеснула руками и пронзительным голоском пропела: «Это ж надо, какая большая выросла!» Лотом, чувствуя на себе взгляды пятерых взрослых, прыгала, «показывала балет», гримасничала, так разошлась, что не могла остановиться, и на замечание Веры Ивановны, смеясь, сказала что-то обидное. Что именно — никто кроме самой Веры Ивановны не расслышал. Только вдруг бабушка резко встала, молча ушла на кухню.

…Вечер. Ксенька укладывается спать. Просит: «Почитай сказку». Об инциденте с бабушкой мы уже говорили, но у меня от разговора осадок. Чувство неудовлетворенности. Она, конечно, все поняла. Но поняла умом, а не сердцем.

— Может быть, лучше рассказать про Чум-Бурума? — спрашиваю ее.

— Расскажи, давно не рассказывал! — радуется Ксенька, забираясь под одеяло.

В этой ее радости мне сейчас чудится что-то сыто-потребительское — жажда еще одного, последнего перед сном, развлечения. Инцидент с бабушкой был забыт напрочь.

— Однажды Чум-Бурум и его лучший друг Заяц отправились в гости к Медведю, — начал я. — В лесу было солнечно, пели птицы, в овраге звенел ручей, а в осиннике стучал дятел. Чум-Бурум прыгал с тропинки на травинку, с листка на куст, с куста на ветку. Иногда его подхватывал ветер, нес как воздушный шар. Тогда Чум-Бурум кричал Зайцу: «Давай-давай, не отставай!» А Заяц петлял меж кустов, стараясь не потерять его из виду…

Я рассказывал, еще не зная, какой получится сегодняшняя история про Чум-Бурума. Обычно придумывались такие истории легко. Началось же в Березовке, в хмурый и ветреный день, когда лужи во дворе пузырились от дождя, верхушки берез мотались от порывов ветра, а мы с Ксенькой смотрели на все это из окна. Вначале придумался герой — маленький шарообразный человечек, прозрачный и сверкающий, появившийся в после дождя. Вместе с Ксенькой мы сочинили ему имя, чем-то напоминающее этот дождливый беспокойный день: Чум-Бурум. Он поселился на ветке старой березы — его туда занесло ветром, пел по утрам песни, питался росой и дождевыми каплями, дружил с Медведем и Зайцем. С ним случалось множество приключений. Одно из них должно случиться сейчас. Какое?

— …А вот и берлога. Медведь обрадовался гостям, давай их угощать медом и малиной, сушеными грибами…

— Вареными, — поправляет меня Ксенька.

— Да, конечно, вареными, — соглашаюсь я. — Потом они пошли на соседнюю полянку и там… Там разворачивается чуть ли не всеобщий лесной праздник. Чум-Бурум, конечно, в центре внимания, он лучше всех поет, в танце выше всех прыгает. И, увлекшись, начинает смеяться над косолапым Медведем, у которого так не получается, потом над лопоухим Зайцем и над всеми остальными. Его увещевает Дятел, но Чум-Бурум и ему говорит обидные слова. Все отворачиваются от Чум-Бурума, убегают, он остается один, бредет домой по темной лесной тропинке, просит у Ветра: «Подуй, пожалуйста, мне быстрее домой надо!» Но Ветер тоже от него отвернулся. Заночевав под кустом, он утром отправляется дальше, прыгая с тропинки на травинку, с листка на куст, но трава и листья вдруг под ним желтели, сворачивались и осыпались. А птицы улетали прочь. Вскоре весь лес вокруг него превратился в скопище голых молчаливых деревьев. Печальный Чум-Бурум ходит меж них и думает: «Хоть бы кто-нибудь живой!» Наконец, на пожухлом листке он видит ослабевшую замерзшую бабочку, отогревает ее, поит росой, рассказывает свою историю. Бабочка, ожив, летит, показывая ему дорогу, выводит его из мертвого леса на зеленую поляну, где он видит своих друзей, у которых, конечно же, просит прощения… И лес, зазвенев, оживает. Начинают петь птицы. Теплый Ветер подхватывает Чум-Бурума…

Я замолчал. Ксенька лежала тихо, не шевелясь. Я решил: уснула, не дождавшись конца. Но тут она спросила:

— А что было потом?

— Потом ветер принес его на березу.

— А Заяц и Медведь как же?

— Они простили его.

— А если бы не простили?

— Чум-Буруму было бы очень плохо. Одиноко. Вздохнула, попросила:

— Папа, посиди возле меня.

Сел. Она взяла мою руку, положила ладонью вверх под щеку, прижалась к ней.

— А я не буду обидно смеяться ни над бабушкой, ни над дедушкой, ни над папой, ни над мамой и ни над кем… Никогда - никогда!

Говорят, перед сном у человека «работает» долгосрочная память… Как же мне хочется, чтобы сейчас это было именно так! Пусть она запомнит свои слова на все предстоящие ей годы.



Страница сформирована за 0.65 сек
SQL запросов: 169