УПП

Цитата момента



Не будь так скромен. Ты ещё не настолько велик!
Голда Меир

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



В 45 лет я обнаружила, что завораживаю многих мужчин, они после первого же разговора в меня влюбляются. Муж-то давно мне это говорил, но я всё не верила. События заставили поверить…

Светлана Ермакова. Из мини-книги «Записки стареющей женщины»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/
Мещера-2009

 

Многие родители жалуются на то, что дети их капризны. Но в капризах детей, мне кажется, виноваты прежде всего сами родители.

Речь, разумеется, идёт о здоровых детях, когда неуравновешенность ребёнка не вызывается никакими физиологическими причинами.

В основе большинства детских капризов лежат бесхарактерность и слабоволие самих родителей. Захотелось ребёнку перед обедом сладкого, мать отказывает: «Не дам! Получишь только после обеда!» Но ребёнок не хочет ждать, ему подай конфету сейчас. Он начинает плакать. Мать, сжалившись над дитятей, а иной раз и просто желая избавиться от крика, уступает ребёнку: «На, возьми! Да чтобы это было в последний раз!» Но ребёнок знает, что и завтра он получит конфету, стоит только ему заплакать. Так возникает привычка добиваться своего криком, которая закрепляется дальше и становится нормой поведения.

У казахов есть пословица: «Коня портит джигит, не умеющий ездить!» Очень хорошо сказано!

Ничто так не дезорганизует ребёнка, как непоследовательность родителей. Если сегодня запрещается то, что было разрешено вчера, ребёнок сбивается с толку, не знает, что можно и чего нельзя. А так как дети обычно склонны идти на поводу своих желаний, то, если нет твёрдой руки, которая регулировала бы эти желания, дело может кончиться плохо. Ребёнок становится груб, требователен, своеволен, он не хочет знать никаких запретов.

Кому из нас не приходилось наблюдать в магазине, как ребёнок, которому отказали в покупке понравившейся игрушки, падает на пол, колотит ногами и вопит истошным голосом: «Хочу автомобиль!..» А мать беспомощная стоит над сынком и не знает, что делать. Как подступиться к нему? Не то купить ему эту злополучную игрушку, не то отшлёпать его при всём честном народе? Ей нестерпимо стыдно, когда она слышит возгласы: «Ну и чадушко!», «Сама виновата!»

Наконец, вняв чьему-то негодующему голосу: «Да всыпь ты ему хорошенько!», она «всыпает» сыну положенную долю шлепков и тащит упирающегося домой.

Я просто представить себя не могу на месте этой мамаши. Ни разу никто из детей не поставил меня в столь нелепое, если не сказать, в трагическое положение. И в чём тут дело, честно говоря, не знаю. Ведь и я, вероятно, как и всякая другая мать, не была свободна от ошибок в своих отношениях с детьми. Но почему-то ни одному из них не приходило в голову развалиться на полу, бить ногами, собирать вокруг толпу.

Когда я шла на рынок или в магазины, я иногда брала с собой кого-нибудь из детей. И тот, кого я выбирала, был очень горд этим. Малыш шёл рядом со мной, крепко держась за мою руку. Стараясь не отставать, перебирал ножонками и благодарно заглядывал мне в лицо.

Если же в магазине и нравилась какая-нибудь игрушка и купить её было пределом желаний: «Ой, мама! Какая хорошенькая обезьянка… Вот бы купить! А вон шарик…», достаточно было моих слов: «Нет, мы не можем купить… Ты же знаешь, что денег у нас только на еду…», как вопрос об обезьянке отпадал. Иной раз у меня и были деньги на покупку игрушки, но я считала, что нельзя покупать игрушку только потому, что она мимоходом попалась на глаза ребёнку. Соблазнов вокруг слишком много, и нельзя потворствовать всем прихотям ребёнка.

Мне всё-таки кажется, что твёрдое «нет!», сказанное матерью и выдержанное ею до конца, и есть тот «секрет», которым стоит овладеть, если мать не хочет, чтобы её ребёнок был капризным. Порой очень трудно бывает выдержать это «нет!», когда на тебя смотрят умоляющие глаза ребёнка, хочется купить и «обезьянку», и «шарик», но благоразумие берет верх, уж раз сказала «нет», значит, держись.

Иной раз скажешь это «нет» не подумав, в пылу раздражения и тогда бывает особенно тяжело. Однажды Валя попросил у меня разрешения поехать на футбольный матч. Я резко сказала: «Нет!» И когда Валя понуро поплёлся из комнаты, у меня вдруг защемило сердце. Отчего я сказала «нет»? Почему бы мальчишке и не съездить на этот футбол? Тем более, что он так увлекается им. Я готова была уже бежать вслед за Валей и разрешить ему поездку. Но это значило признать свою неправоту. Конечно, Валя был бы рад и благодарен мне, но не поколебало бы ли это мой авторитет в его глазах? Что стоит слово матери, если она через минуту изменяет ему?

Я осталась на месте, зато весь день терзалась, глядя, как Валя, точно неприкаянный, бродил по комнатам.

Да, высокая, но и трудная же это должность родителя! Если в школе учитель имеет возможность заранее подготовиться к уроку и провести его хорошо, то у нас этой возможности нет, хотя и приходится порою решать сложнейшие проблемы. Наш «урок» длится круглые сутки. Детские глаза неотступно следят за каждым нашим шагом, а уши ловят каждое сказанное нами слово. Трудно быть постоянно на высоте, но это необходимо даже в мелочах. Если дети бывают ещё снисходительны к недостаткам посторонних, то к слабостям своих близких они бывают нетерпимы. В связи с этим мне вспоминается такой, казалось бы, пустяковый случай.

Однажды я вернулась с рынка домой и, раздосадованная какой-то неудачей, несколько раз повторила:

– Ах, чёрт возьми!

Лида не вытерпела и сказала:

– Мама! Перестань, пожалуйста! Ужасно неприятно слышать, когда ты говоришь так…

Я смущённо засмеялась, мысленно воскликнув по инерции: «Чёрт возьми! Наши роли, кажется, переменились?!» А давно ли я плакала от того, что Лида принесла с улицы слово «черт»?

Мы воспитываем детей, а дети в свою очередь воспитывают нас. В этом нет ничего удивительного: Ведь, закладывая в души детей семена добра, мы и сами становимся лучше, стараемся быть лучше.

«Никакого разнобоя в подходе к ребёнку!» – требует педагогика. Мы с Иваном Николаевичем строго придерживаемся этого правила. Слово отца не только закон для детей, но и для меня. Пусть мы порой и не согласны друг с другом, но улаживаем разногласия наедине. Только при этом условии можно ждать дисциплины в семье.

Однажды Иван Николаевич не разрешил Юре поехать на рыбалку с ночёвкой. Юрка прибежал ко мне в надежде, что я окажусь мягче. Но я сказала:

– Папа сказал «нельзя», значит действительно нельзя. Какой может быть разговор?!

Хотя в душе я далеко не была уверена, правильно ли поступил Иван Николаевич.

 

Редко можно встретить человека, который не любил бы детей или при виде их оставался равнодушным. Как оживляется зрительный зал, когда на экране кино появляются малыши! И ничего особенного не делает этот малыш, он просто возится в песочке возле мамы, пока та разговаривает с другой мамашей, но сосредоточенность, с которой, пыхтя, пытается поддеть лопаткой песок, заставляет нас и радоваться за него, и улыбаться.

А как приятно бывает видеть молодых родителей с ребёнком на руках! Однажды, помню, я ехала в трамвае, и напротив меня сидела такая пара. Папаше было не больше двадцати-двадцати двух лет. На лице его была такая счастливая улыбка, что, глядя на него, пассажиры и сами невольно улыбались. Держал он ребёнка неумело, но бережно, точно боялся уронить его и разбить. Вдруг отцу показалось, что на ребёнка дует из дверей вагона, и он пересел на другое место.

– Аж меня прохватило… – сказал он, зябко передёргивая плечами. Между тем в вагоне было жарко, все обливались потом. Но никто не возразил ему, понимая, что отцу холодно не самому, а за ребёнка, маленького, слабенького ещё.

Мамаше было лет восемнадцать, не больше. Была она хрупкая, бледная, с веснушками на носу. При маленьком курносом личике у неё были неожиданно большие руки женщины, привыкшей к тяжёлому физическому труду. Кто она? Уборщица? Доярка? Она сидела, задумавшись, уйдя во что-то своё. Может быть, она ещё не совсем оправилась после родов и поглощена была тем непонятным, что происходило в ней?

– Не из больницы едете? Не из роддома? – спросила женщина в платочке.

Розовое, покрытое здоровым загаром лицо папаши расплылось в улыбке, ему просто трудно было сдержать её.

– Нет, третья неделя пошла, как выписались…

– Небось страшно было, как ребёночка-то домой взяли? – вздохнув, сказала женщина. – С первеньким всегда страшно: не так поел, не так заплакал, не так пелёнку попачкал. Все кажется, что заболел, боишься, как бы не умер…

Лицо парня стало тревожным, и он сказал озабоченно:

– Как взяли домой, спал целые дни, а сейчас и кричит, и кричит… Не то животом мается, не то ещё что…

– А кормите-то по часам? – строго спросила женщина.

– Какое там! Разве утерпишь? Закричит – мать и даёт грудь.

– Эх, молодо-зелено! – сказала женщина, с сожалением качнув головой. – Да разве он только от голода кричит?! Может, он так чего беспокоится, а вы ему грудь суете!

Отец с виноватым видом прижал к себе ребёнка, а лицо матери покрылось слабым румянцем.

Трамвай остановился. Женщина глянула в окно и, подхватив сумку с провизией, заторопилась к выходу.

– Ну, растите его большим да хорошим! – крикнула она с подножки.

Глядя на эту молодую пару, я подумала, сколько им волнений предстоит с малышом, сколько тревог, забот, бессонных ночей, сколько радостных надежд будет связано с ним. И оправдаются ли они, эти надежды?

Когда родится ребёнок, появляются новые заботы, новые хлопоты. Куда лучше поставить кроватку? Какую купить ванночку: эмалированную или из оцинкованного железа? Хватит ли ему пелёнок и распашонок? Не надо ли купить второе одеяльце?

А сколько нежности, теплоты вносит ребёнок в семью, в отношения между родителями! Если и встречаются порой между ними размолвки, то достаточно бывает улыбки ребёнка, забавного словечка, еле выговоренного малышом, как горечь взаимной обиды улетучивается. Как много неубывающего счастья даёт семья! И как дети украшают нашу жизнь, делают её полнее, ярче, осмысленнее!

Но встречаются бездетные семьи, где от мужа или жены можно услышать:

– А-а-а! Нынче такие детки пошли, что лучше без них!

Что скрывается за этой фразой? Действительная ли нелюбовь к детям и нежелание их иметь? Или ею прикрывается боль от собственной неполноценности, стремление оправдать себя в том, что они не смогли дать обществу новых членов?

Но в последнем случае никто не собирается упрекать бездетных супругов. В их воле взять и воспитать чужого ребёнка. Разве мало у нас детей, нуждающихся в материнской и отцовской ласке?

Между тем нередко можно наблюдать в жизни, как такие супруги всю свою нерастраченную любовь и нежность отдают животным – собакам, кошкам. Конечно, любовь к животным – похвальное качество. Оно свидетельствует о доброте души. Но порой эта привязанность доходит до абсурда. С кошкой или собакой нянчатся, как с ребёнком. Их купают, завёртывая в одеялко, выносят на прогулку, кормят с ложечки…

И хотя я прекрасно понимаю, что та или иная привязанность – это личное дело каждого, но всякий раз, когда я вижу таких людей, думаю: «Лучше бы вы о каком-нибудь ребёнке позаботились. Больше чести вам было бы!»

 

Случается, что в одной и той же семье вырастают различные дети. Одни радуют отца и мать, а другие приносят им только разочарование и горе. И родители порой недоумевают:

«Как же так? Воспитывали их одинаково…»

Вот в том-то и беда, что «одинаково». А дети-то были разные. Каждый из них имел свои вкусы, склонности, особенности характера, и нельзя было всех «стричь под одну гребёнку». Уж тут хочешь не хочешь, а приходится приноравливаться к индивидуальным особенностям ребёнка. Иного возьмёшь больше лаской, другому нужна строгая взыскательность, требовательность.

Да и случаи в семье бывают самые различные, и только исключительная гибкость поможет верно сориентироваться и избежать педагогической ошибки.

Главное в воспитании – живое, душевное влияние, которое оказывают родители на детей, и такое влияние неотделимо от всей атмосферы, властвующей в семье. Ведь семья не просто житьё взрослых и детей под одной крышей. Настоящая семья – это нечто целое, живое. Здесь и ласка, и забота, и шуточный спор, и задумчивая песня, и возня с малышами, и серьёзная беседа со старшими, и планы на будущее, и семейные праздники, и труд, посильный для детей, и многое другое, что наполняет жизнь семьи дыханием простого человеческого счастья.

Я не помню, кому принадлежат эти слова, но они очень верно определяют понятие «семья» и близки мне.

КЕМ БЫТЬ?

Каждая весна приносит в нашу семью столько волнений, столько забот, что какое-то время мы с Иваном Николаевичем живём только экзаменами детей.

Вот и сегодня чуть свет я просыпаюсь от слов мужа: «Маша! Не пора ли будить детей?»

Ну, конечно, пора. Ведь сегодня у детей начинаются экзамены! Вскакиваю, второпях накидываю платье и бегу в кухню поставить на плиту чайник. Но, оказывается, не спалось не только нам с отцом. В кухню умытый и причёсанный входит Валя.

– Мама! Где моя белая рубашка?

– Вот она. Включи поскорее утюг…

– Да я, мама, все уже выгладил: и брюки и галстук, осталась одна рубашка. Ты знаешь, как я рано проснулся? Ещё солнца не было, только птицы пели. Как они чирикали! Изо всех сил!

По лицу Вали видно, что он необыкновенно счастлив этим своим первым ранним пробуждением. Ещё никогда не видел он восхода солнца и не подозревал, что птицы могут так петь. – Иди скажи девочкам, чтобы вставали.

– Да они проснулись уже. И Юрка тоже…

– Валя! А где валенки? – спрашиваю я, вспомнив вдруг об обуви, которую Валя вынес вчера во двор для просушки.

– Ой, мама, они там остались, во дворе…

– Ещё этого не хватало!

По-настоящему надо было бы дать Вальке хороший нагоняй, но нельзя, сегодня ведь у него первый в его жизни экзамен, недаром он проснулся раньше всех в доме; поэтому я, сдержав себя, говорю лишь:

– Иди и принеси их…

А сама думаю: «Так они и будут там лежать! Только подумать, целый мешок обуви, семь пар! Ну и разиня! Оставил всех без обуви…»

Возвращается Валя сияющий: на спине его мешок с валенками. Он забирает свою рубашку и уходит гладить её.

– Мама! У тебя найдётся английская булавка? – спрашивает Лида, заглядывая в кухню.

– А мне мама, надо пуговицу! – требует Юра.

Я то и дело отрываюсь от плиты, и есть опасение, что завтрак не будет готов вовремя. На помощь мне приходит Иван Николаевич. Он старательно, не торопясь, чистит картошку.

А в детской между тем кипит работа! Юра пришивает пуговицу к рубашке. Оля заплетает косы. Лида возится с бантом, стараясь пришпилить его к волосам Оли как можно непринуждённее. Валя пыхтит над утюгом. Только Таня, наша десятиклассница, сидит отрешённая. Она углублена в учебник литературы. Ей кажется, что она ни за что не сможет сегодня написать сочинение. Платье Тани и её фартук, уже выглаженные, висят на спинке кровати. Постаралась их выгладить Лида, которой не надо спешить в школу, но Лида живо помнит то состояние тревоги, взволнованности и приподнятого ожидания, что испытывает каждый школьник в первый день экзамена.

После завтрака все дети уходят из дому, сказав каждый:

– Я пошёл, мама!

– Мамочка, я пошла!

– До свидания, мама!

Я подхожу к окну и смотрю на моих школьников. Оттого, что я смотрю на них сверху, с высоты третьего этажа, они кажутся мне маленькими. Юра важно выступает в своих белых брюках и новых ботинках. Они, как колодки, эти ботинки: тяжелы, массивны, с металлическими подковками на каблуках. Но это-то как раз и приводит Юру в восторг. Таня и Оля в белых фартучках и тёмных платьях очень милы. Хорошо, что в школе для девочек ввели форму. А Валя-то, Валя как доволен своими длинными брюками!

Утро сегодня чудесное. После вчерашнего дождя зелень кажется удивительно яркой, сочной. Молодые клейкие листочки тополя словно только и ждали этого дождя, чтобы развернуться.

Нет, хорошо жить на свете! Хорошо, что у тебя есть дети! И хорошо, что в такое чудесное утро они идут в школу!

Первой с экзамена приходит Оля. Я бросаюсь к ней:

– Ну как, Оля? Написала?

– Написала, мамочка. Кажется, ничего…

Оля стягивает через голову платье, волосы её от этого взлохмачиваются, бант отваливается.

– Вот только не знаю, мама, правильно ли написала «впрок». Как ты думаешь, вместе или отдельно надо было написать?

– Думаю, что вместе…

– Ох, тогда всё в порядке! – говорит Оля. – А Валька ещё не приходил?

Не успеваю я ответить, как Валя на пороге. Счастливый, возбуждённый, с сияющими глазами.

– Мама! Я самый первый сдал тетрадь! Вера Николаевна похвалила меня. Лелька! Ты как написала «наряду»?

– Вместе.

– А я отдельно, – упавшим вдруг голосом говорит Валя, по опыту зная, что Оля не ошибётся. Он продолжает спрашивать её о написании то одного, то другого слова, и уверенность начинает понемногу оставлять его.

– Не будем гадать раньше времени. Завтра всё выяснится, – говорю я, чтобы ободрить Валю, но и меня охватывает беспокойство. Я тоже начинаю сомневаться, справился ли он с диктантом.

Учится Валя средне. Если он ещё более или менее справляется с арифметикой, то грамматика русского языка ему совершенно не даётся. И на сон грядущий, и утром на свежую голову он прилежно зубрит грамматические правила, а спросишь его – ничего не знает. В голове его такая путаница подлежащего с существительным, сказуемого с глаголом, что я порой прихожу в отчаяние.

И не объяснишь это плохой памятью. Знает же Валя наизусть целые страницы из «Приключений Буратино». Очевидно, ему хорошо запоминается только то, что затрагивает его воображение. Сухие же грамматические правила, как горох от стены, отскакивают от него.

В том, что до пятого класса Валя и Оля учились вместе и даже сидели на одной парте, были и свои плюсы, и свои минусы. Живая, сообразительная Оля всегда и во всём была впереди Вали, и это подавляло его, лишало уверенности. Робость его усугублялась ещё и тем, что мы. имели неосторожность то и дело ставить Олю ему в пример: «Не решил задачу?! А почему же Оля решила?», «Тройка» за сочинение? Плохо! А Оля получила «пять»!

В конце концов Валя так уверился в том, что ему никогда не добиться того, чего шутя может достичь Оля, что он окончательно «захирел». В четвёртый класс он перешёл с весьма посредственными оценками.

Но в пятом классе он учится значительно лучше. Любимым предметом его стала арифметика. С задачами он расправляется легко. Его обуял даже своего рода азарт при решении их. Если появлялась маленькая заминка, то достаточно было только намёка, как Валя уже кричал:

– Не говори, не говори дальше, мама! Я сам знаю…

И, решив задачу, умолял:

– Правда, мама, это не будет считаться, что ты помогла мне? Я сам решил?

И столько тревоги в лице Вали, в его синих глазах, в голосе, что у меня не хватало духу его огорчать.

Юра приходит с экзамена мрачный. Он недоволен своим ответом по геометрии. Мог бы получить «пятёрку», а получил «четыре». Но он и не думает обвинять в этом учителя. Нет, он сам во всём виноват!

– И как я мог забыть эту теорему? – уже в который раз говорит он, терзаясь, не прощая себе ошибки.

У меня так и готов сорваться с кончика языка упрёк: «Если бы ты занимался, как надо, этого не случилось бы…»

Но мальчишка и так достаточно наказан. Хорошо уже то, что он не довольствуется «четвёркой». Это уже говорит о сдвиге в лучшую сторону. Видя, как Юра, не находя себе места, мечется из комнаты в комнату, я говорю ему:

– Возьми-ка веник да подмети пол до обеда… Юра, точно обрадовавшись этой возможности дать выход своей энергии, охотно берётся за веник.

Таня что-то запаздывает… Уже второй час, а её всё ещё нет. Меня это начинает тревожить. Что могло случиться? Справилась ли Таня с сочинением? Решаю сама пойти в школу и выяснить, в чём дело. Но только выхожу из подъезда, как навстречу Таня.

– Мама! Ты куда?

– К тебе в школу! Ты почему задержалась?

– Ой, мама-а! Такое трудное сочинение было! Некоторые девочки до сих пор сидят. Ты понимаешь, было несколько тем. Я выбрала…

Пока мы поднимаемся по лестнице, Таня успевает мне доложить, какие были темы, на какой остановилась она, что писали другие.

Войдя в дом, Таня первым долгом бросается к книжному шкафу, вытаскивает толковый словарь русского языка под редакцией Ушакова и лихорадочно листает его.

– Уф, правильно! – с облегчением говорит она и продолжает рыться в словаре. Убедившись в правильности написания ещё какого-то «трудного» слова, она, повеселевшая, захлопывает книгу и, сделав пируэт, выпархивает из комнаты.

Обедаем мы без Лиды и Ивана Николаевича. Отец позвонил и сказал, чтобы его не ждали. А вот Лида почему опаздывает, не знаю. За столом дети продолжают обсуждать впечатления дня. Главная тема разговора – экзамены. Все настолько взбудоражены ими, что не могут говорить ни о чём другом.

Таню тревожит, что девочка, которая сидит с нею на парте, в своём сочинении написала об одном из произведений «лучший шедевр».

– Мама, правда ведь так нельзя сказать? Вот послушай, что говорится в словаре…

Таня выскакивает из-за стола и через минуту появляется со словарём в руках.

«Шедевр – образцовое, исключительное произведение литературы, искусства и т. п.».

Мне искренне жаль подружку Тани, скромную, милую девочку. Но она мало читает, в этом её беда.

С опозданием приходит к обеду Лида. Она явно чем-то расстроена. Это заметно по её отсутствующему взгляду и по тому, как она довольно рассеянно выслушивает рассказ Вали о первом в его жизни экзамене.

– Поздравляю, Валечка, с успешным началом! – говорит она и, задумчивая, садится за стол.

Я не спрашиваю Лиду, что с ней, зная, что она сама обо всём расскажет. И действительно, когда после обеда Таня уходит в школу, Юра – к приятелю, а малыши убегают во двор, Лида рассказывает мне о случившемся. А произошло вот что.

За пять минут до начала семинара по марксизму-ленинизму выяснилось, что мало кто из студентов готовился к нему, рассчитывая, что семинар будет перенесён на другой день. В числе этих немногих была и Лида. Но когда студенты попросили её выступить на семинаре и тем самым отвести грозу, Лида отказалась.

– Ты понимаешь, мама, я просто не считала себя вправе занимать время Александра Никитича: ведь знала я ничуть не лучше других.

Так как желающих выступить добровольно не было, то преподаватель вынужден был сам вызывать студентов. Посыпались «неуды». Когда черёд дошёл до Лиды, она встала и начала отвечать сперва робко, а потом увлеклась…

– Я сама не знаю, мама, как это получилось, но Александр Никитич поставил мне «пять». Лучше бы он мне ничего не ставил! Теперь все на меня в обиде, все говорят, что если бы я была хороший товарищ, то этих «двоек» не было бы… Ты, мама, тоже так считаешь?

Я молчу, не зная, что ответить. Я знаю только одно, что Лида была искренна и что ей, противопоставившей себя коллективу, действительно трудно сейчас.

 

На днях Лида сделала доклад на научной студенческой конференции. Когда я увидела её за кафедрой и услышала, как свободно, уверенно она говорит, докладывая о результатах своей работы, я подумала: может быть, не такую уж большую ошибку допустили мы, сделав её биологом? А Иван Николаевич, так тот буквально сиял, был счастлив, гордился дочерью.

На следующий же день он усадил Лиду за определение клопа-черепашки. Лиде предстояло разобрать материал, собранный за два летних сезона, и определить до десяти тысяч клопов. Признаться, мне жалко стало Лиду, когда отец поставил перед ней две большие банки, туго набитые заспиртованной черепашкой.

И вот Лида, не желая огорчать отца, вернее ослушаться его, теперь целые вечера проводит с лупой. Она с отвращением считает число члеников на лапке насекомого и с тоской говорит:

– Боже мой! Какая скука! Ну к чему всё это? Мне совершенно всё равно, два у него членика на лапке или три…

По насторожённому молчанию остальных детей я чувствую, что они на стороне Лиды. Мне это не совсем нравится. Я не хочу, чтобы Лида окончательно убедилась в том, что она несчастна. И уж совсем не нравится, когда Оля на моё замечание по поводу её опытов с проращиванием пшеницы: «Быть тебе естественником!» – язвительно говорит:

– Лапки у насекомого считать?! Нет уж, спасибо! Хватит одной жертвы…

И бросает многозначительный взгляд в сторону Лиды.

– Да что вы в самом деле заладили: естественник да естественник! – вступает в разговор возмущённая Таня. – Как будто нет на свете других профессий. Каждый из нас будет тем, кем захочет быть. Ведь нам жить и работать.

– Правильно! – басит Юра. – Я буду киноактёром…

Дружный хохот девочек и Вали покрывает его слова.

– Ты?! Киноактёром? Да кто тебя пустит в кино с твоим носом?!

– А что? Нос как нос, – чуть задетый, говорит Юра.

– В самом деле, Лида, – говорит Таня (в области кино она непререкаемый авторитет), – классический нос не обязателен. Возьми Москвина, Чехова. Какие актёры! А Юра даже чуточку похож на Столярова. Ну-ка, повернись в профиль, Юрка! Ещё немного…

Юра крутится, поворачивается и в профиль, и в анфас, и сестры находят, что он похож не столько на Столярова, сколько на актёра Иванова, исполняющего роль Олега Кошевого в фильме «Молодая гвардия».

Этот приговор окончательно утверждает Юру в намерении стать актёром. Он давно лелеет эту мечту. Ещё зимой он прочитал с большим увлечением книгу Станиславского «Моя жизнь в искусстве», и его записная книжка пополнилась изречениями корифеев театра и кино.

Я не принимаю всерьёз этого нового увлечения Юры, хотя действие его благотворно – Юра стал заметно больше читать. Не принимаю потому, что сколько уже было у него этих увлечений! Года два тому назад он увлекался футболом и постоянно ходил с подмётками, подвязанными верёвочкой или проволокой. Потом на смену футболу пришёл парусный спорт. Юра целые дни пропадал на Волге: учился управлять яхтой, чинить паруса, конопатить днища лодок.

Домой он приходил просмолённый, опалённый, с выгоревшими на солнце волосами и бровями, пропахший всеми запахами большой реки.

До глубокой ночи сидел он над чертежами парусной лодки. Иногда просил проэкзаменовать его, и красивые, звучные, но непонятные слова «фальшкиль», «румпель», «шпангоут», «грот-мачта» приобретали для меня новое значение.

В своём воображении я уже видела сына моряком, бесстрашным исследователем Арктики. Желая пробудить в нём интерес к путешествиям, подсовывала ему книги о географических открытиях. И вскоре любимой книгой сына стала книга «Флотоводец Ушаков».

Как же была горда я, когда Юру назначили капитаном парусной лодки, и он с двумя товарищами должен был совершить поход по Волге до Камышина!

Сколько волнений было при сборах! Наблюдая за ребятами, я с удовлетворением отмечала, что Юра пользовался авторитетом у товарищей, хотя и был моложе их. Я смотрела на рыжего вихрастого мальчишку с обгоревшим на солнце носом и не могла понять, в чём же секрет его власти над товарищами. Неужели только в том, что он «капитан»? Но вольно было выбирать такого капитана!

Всё необходимое для похода закупалось по заранее составленному списку. Я сама ходила с мальчиками по магазинам за покупками. Одна из них доставила им особое удовольствие. Это был чугунный котелок, в котором они должны были варить кашу на привалах.

К моему огорчению, на старте Юра не разрешил мне быть;

– Мама! Ну какой же это будет поход, если мамаши явятся?! Все засмеют нас…

Обидно было, что сын в такой знаменательный день отстранил меня, но потом я решила, что он прав.

Поход, к сожалению, оказался неудачным. Попутного ветра не было. Пять дней ребята пробивались к Камышину и вынуждены были повернуть обратно. Наступило сильное похолодание, один из мальчиков простудился. Он лежал на носу лодки, закутанный во все тёплое, что только нашлось, и бредил.

Позже Юра признался мне, что всплакнул украдкой, когда пришлось повернуть назад.

– Но не могли же, мама, мы рисковать жизнью Витальки…

Повлияла ли неудача, постигшая в походе, или что другое, Юра внезапно охладел к парусному спорту, и мечты о мореходстве отошли в сторону. Зато у Юры появилось новое увлечение – авиация. Он записался в авиаклуб и всерьёз решил стать лётчиком. Снова стены нашей квартиры украсились таблицами моделей, на сей раз моделями самолётов, схемами управления их, оборудования. Снова в ушах моих зазвучали слова: «крыло», «хвостовое оперение», «фюзеляж», «шасси».

В своём увлечении авиацией Юра так далеко зашёл, что решил даже оставить школу и поступить в ВВС. Но этому я уже решительно воспротивилась. Я видела его метания от одного увлечения к другому и понимала, что мальчик просто ищет себя.

Что я была права, показало время. Юра заканчивает девятый класс и об авиации, кажется, не помышляет больше.



Страница сформирована за 0.76 сек
SQL запросов: 171