УПП

Цитата момента



Когда лепишь горшок.
Держи язык за зубами –
Не ровён час, своим пальчиком
проведет по нему твоя жена!
Автор

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Ничто так не дезорганизует ребёнка, как непоследовательность родителей. Если сегодня запрещается то, что было разрешено вчера, ребёнок сбивается с толку, не знает, что можно и чего нельзя. А так как дети обычно склонны идти на поводу своих желаний, то, если нет твёрдой руки, которая регулировала бы эти желания, дело может кончиться плохо. Ребёнок становится груб, требователен, своеволен, он не хочет знать никаких запретов.

Нефедова Нина Васильевна. «Дневник матери»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/d3354/
Мещера

ЖИЗНЬ И СМЕРТЬ ЧУДАКА

Чудак — понятие не слишком красивое, но я вынужден использовать его, потому что оно ближе всего по смыслу к "эксцентричному" человеку, т. е. человеку, не удержавшемуся в центре нормальной общественной жизни.

Есть еще "человек с заскоком". По мнению Вильмоша Толнаи13, это определение относится к такому человеку, "который обладает совершенно нормальным разумом, но в каком-то одном конкретном вопросе придерживается определенной идеи, мысли или привычки и не идет ни на какой компромисс".

Народ точно определяет разницу между чудаком и человеком "с заскоком". Для первого характерен какой-то умственный дефект большей или меньшей степени, а вот человек "с заскоком" может быть абсолютно нормальным. Иногда самый большой гений находит в своих мозгах немного места для какой-либо странности. (Только не надо каждому человеку "с заскоком" считать, что он уже произведен в гении.)

Сборники анекдотов, иллюстрированные семейные издания часто давали людям повод посмеяться над заскоками великих мира сего. Наиболее известны странные приемы, с помощью которых писатели, ученые и артисты раздували в себе затухающее пламя творчества. "Шиллер во время работы нюхал гнилые яблоки ", — вдохновенно рассказывает коллекционер анекдотов. Мильтон мог работать только под музыку. Бюффон14 во время работы надевал парадный костюм, пристегивал шпагу и посыпал парик рисовой мукой. Гайдн тоже надевал свой лучший костюм, больше того, даже менял белье, что в те времена было совсем не повседневным делом. Мегюль ставил на рояль человеческий череп, и под грустным символом проходящей жизни в его душе раскрывались свежие ростки мелодий. Историк Мезераи всегда работал при свечах — и днем, и ночью. Если к нему приходили гости, он всегда потом провожал их до середины улицы и даже в ясный солнечный день освещал им дорогу свечой. Известный юрист Кюжа работал только лежа на животе; книги и записи он раскладывал по полу. А вот немецкий литературовед Реймман мог работать лишь стоя и, чтобы не было соблазна, в его кабинете вообще не было стульев, кушеток или другой мебели, на которой можно было бы сидеть.

Этот перечень можно продолжать на многих страницах. Ясно, что это не чудачества, а просто заскоки. Один менее известный пример: Свифт, бессмертный автор Гулливера, был человеком, любящим порядок. Каждый раз, когда его экономка нанимала новую служанку, он приглашал ее к себе и давал два указания. Во-первых, она всегда должна закрывать за собой дверь, когда входит в комнату. Во-вторых, она всегда должна закрывать дверь, когда выходит из комнаты. Случилось так, что одну из служанок пригласили на свадьбу в отдаленную деревню. Она входит к хозяину и просит разрешения на поездку. Свифт разрешает, более того, приказывает конюху оседлать коня, посадить девушку себе за спину и отвезти на свадьбу. Счастливая девушка убегает, забыв на радостях закрыть за собой дверь. Через четверть часа писатель поднимает голову, видит открытую дверь и колокольчиком вызывает слугу: "Оседлать коня, догнать их и вернуть". На полпути слуга догоняет их и возвращает девушку назад. Та, шатаясь от тяжести удара, спрашивает, в чем она провинилась. "Ни в чем, дочь моя. Ты только оставила дверь открытой. Будь добра, закрой ее, а потом можешь ехать на свадьбу".

О данном случае можно было бы, наверное, сказать, что это была только первая тень случившегося позже полного затмения великого разума. Поэтому я попытаюсь показать разницу между чудачеством и "заскоком", воспользовавшись абсолютно безупречным примером. Свет гениального разума кардинала Ришелье доходит до нас и сквозь полумрак веков. И, тем не менее, герцог Граммон однажды заглянул в его комнату в момент, когда всемогущий государственный муж Франции, раздевшись до рубахи, занимался тем, что старался как можно выше прыгнуть на стену. Герцог повел себя как опытный придворный. Он сделал вид, что это странное занятие является самым естественным делом, сбросил камзол и предложил кардиналу пари, что он сможет прыгнуть так же высоко. И два знатных господина на спор прыгали на стену. Французские летописцы, приводя этот пример, стараются доказать, как полезны хорошие манеры: на тактичный поступок герцога кардинал ответил действенной поддержкой; благодаря этому герцог стал маршалом Франции.

Все это так, но чудесная мораль не учитывает другой стороны случившегося: раздеться до рубахи и прыгать на стену, особенно если это делает решающий судьбы Франции кардинал и государственный деятель, это уже больше, чем просто "заскок".

Так ведут себя настоящие сумасшедшие. Страсть Домициана, который в свободное время закрывался в комнате и занимался ловлей мух, кажется в сравнении с этим простым упражнением на ловкость.

Все обстоит не так. Летописцы забыли или, может быть, даже и не знали, что когда-то бег вверх по стене был модным видом спорта. После достаточной тренировки ловкий спортсмен мог взбежать по отвесной стене на 2-3 метра. Если проводились соревнования, в стену на определенной высоте неплотно вбивались гвозди, и участники соревнования по очереди должны были сбивать их. При этом требовалась двойная ловкость: надо было подняться вверх по стене и, сбив гвоздь, так развернуться, чтобы спрыгнуть на ноги. Как свидетельствует надпись на стене одного из коридоров королевского дворца в Мюнхене, рекордсменом в беге по стене был баварский герцог Криштоф, который в 1490 году сбил гвоздь, вбитый на высоте двенадцати футов15. Так уже понятнее становится странное занятие Ришелье: он просто занимался домашними физкультурными упражнениями. Конечно, он мог бы вместо этого заниматься другим, более приличным видом спорта; совсем не обязательно государственным деятелям лазать по стенам. Но в этом-то и был его "заскок", и из-за такой ерундовой странности было бы неверно говорить, что Ришелье был чудаком.

По этому случаю я должен оправдать и Миклоша Толди16. Не будучи знакомым с таким видом спорта, как бег по стене, нельзя понять историю с будайской красоткой, как ее рассказывает Илошваи. Вдовушке надоели ухаживания Толди, и она решила освободиться от него. Пригласила на ужин, убрала и украсила комнаты, на окна повесила занавеси из парчи, украшенные вышивкой.

На одном из окон — парча,
На которой золотом вышит лев.

После ужина, в ходе которого Миклош разделся до рубахи, последовал придуманный заранее трюк:

Я часто слышала, она ему сказала,
Что в мире нету лучше прыгуна.
Прошу тебя, ради любви моей,
Запрыгни на спину тому льву.

И Миклош Толди храбро разбежался,
Ради вдовы он сделал два прыжка,
Злой лев под ним уж оказался,
И на его спине Толди влетел на рынок в Буде.

И шею не сломал, но очень злится,
Стоит на площади и злится17.

Каким бы пьяным ни был Толди от вина и любви, он ни в коем случае не мог принять нарисованного или вышитого на ковре льва за скульптуру, на которую можно запрыгнуть. И та женщина тоже не могла предполагать, что он поведет себя так глупо. А если даже и можно было бы себе это представить, кто бы мог подумать, что, прыгая вверх, на льва, он не удержится и вылетит в окно. Нет никаких сомнений, что речь тут идет о старинном виде спорта — прыжках на стену. Толди разбежался и "сделал два прыжка", т.е. двумя длинными шагами он пытался добраться до высоты льва; но за львом стены не оказалось, там было открытое окно. И Толди с размаху вылетел на улицу.

Как я уже сказал, о настоящем чудаке нельзя сказать как о человеке с "заскоком", что он, собственно говоря, "вообще-то вполне нормальный человек". Насчет нормальности у него не все в порядке. Я уже рассказывал о любви Свифта к порядку. Но то, что у него было просто "заскоком", у настоящего чудака превращается в образ жизни, ставящий его жизнь в раз и навсегда созданные рамки, делающие его машиной. Прекрасный пример этому — случай со старым Нобсом.

Этот старина Нобс жил в XVIII веке. Он провел свою жизнь в небольшом городке в графстве Кент и все время жил, как заведенные часы. Одержимая страсть к порядку наиболее ярко проявлялась в его прогулках. Каждый божий день в одно и то же время он поднимался на холм, где был трактир, там выпивал бутылку пива и спускался вниз. Этот путь он проделал сорок тысяч раз, что вполне реально, ибо окаянный старик при помощи своего моциона прожил 96 лет. Он точно знал, сколько шагов ему надо сделать, чтобы подняться на холм и спуститься с него, знал все ямочки и бугорки на дороге. Он мог бы проделать весь путь с закрытыми глазами и, так как знал, где лежит даже небольшой камешек на дороге, заранее поднимал повыше ногу, чтобы перешагнуть через него. Если погода портилась и он не мог выйти из дома, тогда Нобс поднимался на холм в квартире. Ходя из комнаты в комнату, он делал необходимое количество шагов, пока не добирался до воображаемого трактира; тогда он выпивал свое пиво, отдыхал и возвращался назад. Сохранял верность и другим привычкам. Будучи шутником, он и шутки свои окружил рамками порядка. Когда он проходил мимо портняжной мастерской, то обязательно кричал в окно: "Снять нагар со свечей!" У коровника он кричал дояркам: "Засучить рукава!" На расположенной по пути ферме он дружелюбно взмахивал палкой на собак. Уже давно стали взрослыми девушки-доярки, родились внуки у портных, а упрямый старик не менял своих привычек. И даже "гуляя" дома, он не забывал о них. Насчитав столько шагов, сколько их было до портняжной мастерской, он восклицал: "Снять нагар со свечей!" Перед воображаемым коровником он весело выкрикивал:

"Засучить рукава!" А перед воображаемой собачьей конурой он взмахивал палкой, пугая собак. На воображаемом поле он вдыхал полной грудью аромат сена, а с придуманных им самим вершин холмов любовался открывающимся видом. В одном месте дорогу пересекал забор, дома его заменяли два сдвинутых стула, и в нужный момент он перебирался через это искусственное препятствие. А вообще-то старого чудака любил и уважал весь город, потому что он был добрым человеком, всегда жертвовал деньги на благотворительные цели, а те, кто обращался к нему с просьбой о помощи, с пустыми руками не уходили.

Вот вам и настоящий, нормальный чудак.

Так как я не специалист в исследовании психики, я без всякой системы делал свои заметки о чудаках, о которых узнавал во время чтения. Когда, однако, мне в руки попала книга профессора Хейзинги об играющем человеке18, сразу понятной стала психология чудака, и мои чудаки сами разобрались по порядку, как футболисты по свистку судьи.

Ведь эти люди только и делают, что играют!

А что такое игра, по мнению Хейзинги?

"Свободно выбранная деятельность, которая выходит за рамки нормальной повседневной жизни и полностью захватывает играющего. С нею не связан никакой материальный интерес. Она проходит в определенном месте, в определенное время и по определенным правилам".

Главная пружина игры — соревнование. По-гречески: agon. Оно проходит через всю человеческую жизнь, ее перипетии. Человек борется за место среди первых, используя для этого свои знания, ловкость, богатства, происхождение и даже фантазию. Он борется, применяя физическую силу, оружие, голый кулак, разум, кости азартных игр, демонстрацию богатства, кичливость, хвастовство, даже унижение других. Он хочет выиграть. Игрок борется за сам успех; он хочет продемонстрировать, что он отличается от остальных. Выиграв, он вызывает изумление и наслаждается похвалой. А если его жизнь подходит к концу, он борется и в этот период; начинается агония: борьба со смертью.

Цель жизни чудака также заключается в том, чтобы вызвать изумление у остальных. Но между целью и средствами нет соответствия. Его знания, способности недостаточны. И он восполняет недостаток тем, что придумывает странные правила, навязывает их самому себе и с озабоченной пунктуальностью придерживается их. Таким образом он получает для себя не только развлечение на всю жизнь, как любители кроссвордов, рыбной ловли, гольфа или другие уходящие в себя игроки, а добивается изумления со стороны окружающего мира. Над ним смеются, но он не обращает внимания на это. Он добился, чего хотел: выиграл игру у самого себя и отличился своим поведением от обычных сограждан.

Если мы проследим за чудаком, еще что-то бросится нам в глаза. Я вновь воспользуюсь терминологией Хейзинги. Пуэрилизм. Это — ступень, находящаяся посредине между интеллектуальной зрелостью ребенка и подростка. Они взрослые люди, но их умственное развитие остановилось где-то на границе подросткового уровня. Это, собственно говоря, входной билет, по которому чудак может потребовать себе место в обществе, собравшемся под обложкой моей книги.

Линей19 включил род человеческий в свою систему под названием Homo sapiens (человек разумный). Шарль Рише сказал по этому поводу, что здесь лучше подошло бы наименование Homo stultus (человек глупый). Можно было бы, наверное, образовать такую подгруппу: Homo stultus et ludens (человек глупый и играющий).

ПОГОНОЛОГИЯ

Габор Шебештьен, комитатский прокурор, литератор, с тонким юмором описывавший судейские нравы прошлого века, написал так и не изданный труд объемом 50 печатных листов: "Погонология, или трактат о бороде, скорее, в историческом аспекте, с классических позиций". О содержании трактата я могу судить только по его названию. Возможно, Шебештьен был знаком с написанной на аналогичную тему книгой француза Ж. А. Дюлора "Pogonologie ou Histoire philosophique de la barbe" ("Погонология, или философская история бороды", Париж, 1786).

Оба произведения, скорее всего, посвящены славному прошлому и общественному значению этого предмета мужской гордости. Я имел возможность познакомиться с их предшественником. Название труда: "Barbae Majestas. Das ist: Ein Schoner (lustiger und ausfuhrlicher Real-Discurs von den Barten) etc. Durch M. Barbatium Schonbart" ("Величие бороды, Или Прекрасный, забавный и совершенно реальный трактат о бороде и т. д.", Хаарбургк, 1660). Выступающий под псевдонимом автор составом из множества исторических данных до блеска начищает бороду, представляя ее внешним символом мужской добродетели и внушающим уважение знаменем.

Прежде чем покончить с обзором трудов по истории бороды, упомяну еще написанную на латинском языке работу Г. Ф. Гублингиуса "De barba Deorum etc. " ("О бороде богов", Виттенберг, 1725). С большой тщательностью подготовленный трактат посвящен бородам греческих и римских богов. Как видно, ученый мир принял трактат с одобрением, потому что автор осмелел и в том же году продолжил свой "глубокий" труд, написав работу "De causis barbae Deorum". То есть о причинах тех же самых бород.

Автор "Barbae Majestas", в частности, рассуждает: "Природа украсила мужчину бородой, как украсила она деревья листьями, птицу перьями, коня гривой, а овцу шерстью. Тот, кто бреется, напоминает дерево без листьев или стриженную овцу. Борода — самое прекрасное украшение мужчины и ничего ему не стоит".

Вот так, обходным путем, я все-таки добрался до темы нашего разговора. Цель чудака: выделиться! Выделиться любой ценой! Самый простой способ: отличие от нормального во внешнем виде. А в этом самый дешевый способ: с помощью произрастающих на мужском лице клочков шерсти и другой вызывающе бросающейся в глаза растительности обратить на себя внимание серого, одноцветного мира.

Усы меньше годятся для этого. Узенькая полоска под носом предлагает только ограниченные возможности. Торчащие вверх, закрученные, коротко подстриженные или же свисающие вниз с естественным обаянием тюленьи усы и их различные варианты — вот и все, к чему может привести стремление к ношению усов. Можно здесь еще поговорить о размерах; в отношении размера мы знаем, что обладателем самых длинных усов в мире в 1940 году был один индус. Их длина была 90 сантиметров. А самые маленькие усы носили пилоты американских кампаний "United Air Lines"; по размеру они были как узковыбритые женские брови. Эти нежные как дыхание ростки назывались "Striptease mustache''.

Но борода! Вот с нею взрослый ребенок может полностью дать волю своей страсти к играм. Самый зачаточный ее вариант — муха, небольшой клочок, свисающий с нижней губы. Ее можно отрастить в ширину или в длину. Она может влиться в бороду "а-ля Ван Дейк" или в козлиную бородку, но может жить и самостоятельной жизнью, высокомерно поглядывая с раскинувшейся вокруг нее выбритой равнины. Еще более многочисленная родня "мухи" на щеках: бакенбарды, заканчивающаяся у мочки ушей узкая полоска, которая может завернуться и на лицо, как у испанских тореадоров. Бакенбарды могут завиваться, становиться более широкими или длинными, разливаться по щекам и превращаться в фигуры самой различной формы, которые доставляют так много радости парикмахерам. Борода сама по себе, "абсолютная" борода, может быть четырехугольной, круглой, правильной или неправильной формы; эта последняя может быть растрепанной, как веник, или же лохматой, как борода Моисея. Ко всем этим вариантам бороды можно использовать и различные усы, больше того, усы можно сбривать на матросский манер.

Таким образом, для чудака с тощим карманом есть множество способов выделиться в окружающем мире. Добавим к этому прическу, и синоним "неисчислимое" множество будет уже не пустым словом, а математической реальностью.

Поэт по имени Поль Робер в 1635 году для возвеличивания саксонского города Халл сочинил такой гекзаметр: "Rex, dux, jus, sal, far, pons, mons, merx, pax, ibigrex, vox Nunc suet… " ("Король, герцог, право, соль, хлеб, мост, гора, товар, мир, стадо, звук есть здесь сейчас…").

Я не тратил времени на разбирательство смысла и удовольствовался научным комментарием, согласно которому заменой однослоговых слов можно получить 39916800 различных вариантов. Другими словами, если со дня сотворения мира три человека ежедневно записывали бы три тысячи вариантов, полный список не был бы готов к 1625 году. Причем смысл стихотворения в различных вариантах не меняется, -подчеркивается в комментарии20. В это можно поверить.

Для терпеливых любителей "сочинения" собственной внешности возможностей открывается не меньше. Умственные способности эти варианты не затрагивают.

В качестве наглядного примера я выбрал мужчину, которого и Бейль посчитал достойным того, чтобы посвятить ему отдельную статью21. Андреас Эберхард Робер был одним из знаменитейших в мире мастеров выращивания растительности на лице. Ему удалось вырастить такую длинную бороду, что она подметала землю. Обычно он заплетал ее в две косы, чтобы с нею легче было управляться. А вот когда он шел ко двору, он расплетал бороду. После этого он в карету не садился, не садился и в седло, а шел пешком, чтобы не повредить бороду. Всю эту свободно рассыпавшуюся массу волос он наматывал на палку и входил во дворец, как с развернутым знаменем. Его вступление во дворец должно было вызывать изумление, особенно если борода у него была рыжая, что вполне вероятно. Робер был придворным и военным советником императора Максимилиана II, но, как видно, император понимал, что весь разум у него ушел в бороду, иначе не уговорил бы принять участие в самом странном турнире рыцарского мира. В качестве живой памяти об одной давней любви императора при дворе воспитывалась красивая девушка. Ее звали Хелена. Можно представить, сколько было охотников на ее руку. В стане конкурентов развевалась и борода Робера. Сердце девушки разрывалось между Робером и одним испанским рыцарем. За нее решил вопрос император: пусть рыцарский турнир решит, кому будет принадлежать девушка. Но правила турнира были не совсем рыцарскими: каждый из противников получил по мешку, в который надо было засунуть соперника. Рыцарь Робер был сильным человеком; забавная схватка закончилась тем, что он сломал сопротивление испанца и засунул его в мешок. Хелена стала его женой, но их брак оказался бездетным. Его второй женой, по всей видимости, была венгерка Оршойя Чиллаг (у Бейля: Урсел фон Тшиллак). В этом браке венгерская коса и немецкая борода показали, на что они способны, если действуют совместно: четыре раза подряд Оршойя рожала двойню.

Другого бородача, чье имя сохранилось в хрониках, звали Иоганн Штайнингер. Он был бургомистром в баварском Браунау. Бороду он делил на две части и нес в двух руках, как какой-то шлейф, чтобы не споткнуться о нее. Однажды он забыл взять бороду в руки и, когда спускался по лестнице, зацепился за нее ногами, упал и сломал себе шею. Это было в 1572 году.

ОДЕЖДА КРАСИТ ЧЕЛОВЕКА

Чудак не знает, что эта известная фраза принадлежит Марку Фабию Квинтилиану22. Зато он знает, что одежда красит и чудака; если в отличающейся от обыкновенной одежонке он гордо пройдет по улице, все будут смотреть на него.

В больших городах есть свои уличные фигуры. Они находят бросающуюся в глаза одежду непривычного цвета или фасона и всю жизнь упрямо носят ее. На них все оглядываются; цель достигнута; удовлетворенные, они шествуют дальше.

Антал Орсаг23 в 1855 году пишет в письме из Парижа24, что встретился со знаменитым голубым человеком. Его одежда выглядела так: "Четырехугольная, высокая голубая плюшевая шляпа, голубая рубаха, голубой галстук, голубые манжеты, голубой жилет с голубыми пуговицами, костюм с голубыми пуговицами, выглядывающий из кармана голубой платок, голубые перчатки, голубая трость, голубые брюки, голубые лаковые сапоги. Почему этот господин так одевается?.. Никто, может быть, и не знает. Но жизнь, как судьба, так многогранна, что пока мы смеемся над этим господином и его мономанией, слезы целой жизни могут быть впитаны костюмом этого чудака".

Писатель хотя и случайно, но угадал истину. Когда я читал написанную о героях парижских улиц книгу Шампфлери "Les Excentriques" ("Чудаки", Париж, 1852 год), я встретил в ней историю голубого человека. Его звали "Карнавал", в Париж он приехал из Италии, зарабатывал на хлеб уроками итальянского языка. Его жена умерла в молодом возрасте, и от этого удара он так и не смог оправиться. В конце концов он выяснил, что мешает ему прийти в себя. Эта давящая грусть была вызвана траурной одеждой. Он начал экспериментировать, и вот — яркая одежда вернула ему хорошее настроение, а черный костюм вновь вводил в меланхолию. Так что он сочинил себе лечебные костюмы, в голубом его как раз и видел Орсаг. В его гардеробе был еще красный, желтый, зеленый и бог знает какие еще костюмы, а всего их было шестьдесят, причем к каждому из них было подобрано все необходимое.

Может быть, это больше простого чудачества? Может быть, боль унесла его разум? Не думаю, потому что с больным разумом уроки языка давать трудно, да к тому же, по словам Шампфлери, все свободное время он проводил в библиотеке. Вообще, это дело психиатра — решать, где заканчивается чудак и начинается сумасшедший. Но кто может сказать, где заканчивается мало и начинается много? Наши суды долго ломали голову, прежде чем определили, сколько человек требуется для того, чтобы из них составилась группа.

ДЕНДИ

Среди чудаков в области выбора одежды самой яркой райской птицей является денди.

Денди появился в Лондоне в начале XIX века, но у него были предшественники и в других местах. В модных хрониках Франции он фигурирует под следующими именами: Mignons (конец XVI века), Raffines (начало XVII века), Miguets (XVII век), Godelureaux (конец XVII века), Freluquets (XVIII век), Roues (XVIII век), Petit maitres (XVII век), Mirliflores (Людовик XVI), Muscadins (1793), Jeunesse doree (послереволюционная золотая молодежь), Merveilleux, incroyables (представители золотой молодежи), Lions (1830), Co-codes (вторая империя), Commeux (конец века).

Предшественниками денди в Англии были: Beau, Buck, Maccaroni, Pretty-fellow Exquisite, Tulip, Top, Spark, Swell и т. Д.

Вновь я должен сослаться на различие, которое я делаю между чудаком и человеком с "заскоком". Например, графа Брюля, всемогущего министра саксонского курфюрства, никак нельзя назвать чудаком, хотя количеством и ассортиментом своего гардероба он превзошел бы любого денди. В его шкафах постоянно висели триста костюмов. И что самое странное, эти триста костюмов, по сути дела, означали только сто пятьдесят, потому что каждый костюм у него был в двух экземплярах. Он не любил долго носить один и тот же костюм, но не хотел также, чтобы частая смена одежды бросалась бы в глаза. Поэтому в случаях, когда какое-то торжество или прием очень затягивались, он заскакивал домой, чтобы поменять одежду. Но надевал он второй экземпляр того же самого костюма, чтобы не оскорбить чувства тех членов общества, карманы которых были более тощими. Конечно, не надо даже и говорить, что к каждому костюму полагалась отдельная трость и отдельная табакерка с нюхательным табаком. Они тоже были в трехстах экземплярах.

Было бы неправильно заявить, что этот замечательный человек имел детский ум. Его безгранично разросшийся гардероб был просто его заскоком. Чистым чудаком я считаю того денди, который живет ради нарядов. Его основа — одежда, а в ней ничего нет, пустота. Д'Оревиль в своем труде, посвященном денди, блеснул таким каламбуром: "Paraitre c'est etre pour les Dandys"25 Перевести его можно так: "Для денди существовать — означает выглядеть".

Самым высоким по рангу денди своего времени был король Георг IV. Теккерей в книге "Четыре Георга" пишет о нем: "Кем был, собственно говоря, этот Георг? Я прослеживаю всю его жизнь и не вижу ничего, кроме жеманного кивка головой, слащавой улыбки. Я попытался разобраться в нем и что же обнаружил? Шелковые чулки с прокладкой, чтобы икры казались массивнее, затянутая корсетом талия, украшенный золотым галуном камзол, орденская лента и звезда, ароматный носовой платок, блестящий темный парик, жилет, под ним другой жилет и больше ничего".

Георг был первым только в официальной табели о рангах. В табели денди его опережал друг и современник герцога Уэльского, полновластный правитель лондонской моды Георг Бруммель (1778-1840) по прозвищу Красавчик Бруммель (Beau Brummel).

Теория Бруммеля в отношении моды выглядела парадоксальной: "Надо выделяться таким образом, чтобы не выделяться". Он обращал на себя внимание не яркостью наряда, как это делал голубой человек, а наоборот, его подчеркнутой простотой. Но эту простоту он подчеркивал во всем с такой изощренностью, с которой не в состоянии сравниться самые шумные периоды истории мужской моды.

Три раза в день он менял рубаху. Над каждой парой перчаток трудились четыре перчаточника; один из них был специалистом по мизинцу, трое остальных работали над другими частями перчаток. У его обуви лакировать надо было и подметку, причем каждый день. По утрам он проводил три часа у туалетного стола. Его прической занимались сразу три парикмахера: один — впереди, другой — со стороны затылка, третий — с боков. Самым кризисным моментом операции по одеванию было повязывание галстука. По тогдашней моде к вечернему платью обязательным было ношение охватывающего шею и доходящего впереди до подбородка, а сзади собранного в пучок галстука из белого муслина. Бруммель прежде всего заказывал у художников рисунки с образцами узлов для галстука. Затем он выбирал подходящий для данного случая и приступал к изготовлению шедевра. Вначале он просто накручивал галстук на шею таким образом, чтобы он прикрывал и подбородок. Потом, стоя перед зеркалом, движением подбородка в разные стороны он сдвигал галстук под подбородок. После этого и осуществлялся главный трюк: одним движением завязать узел. И хотя он был величайшим мастером повязывания галстука, не всегда ему удавалось одним приемом уложить морщины в соответствии с рисунком, а на накрахмаленном материале хорошо видна была каждая складка. Если так случалось, он отбрасывал чистейший галстук и повторял попытку с другим. Говорят, в неудачные дни непослушные галстуки окружали его целыми кучами.

Если он направлялся на бал, носилки ожидали его уже в дверях комнаты, где он занимался туалетом, чтобы лишними шагами не нарушить безупречность общего впечатления. Носилки изнутри были обиты белоснежным шелком, а обувь с начищенными до блеска подметками покоилась на белой меховой подушке.

В большей или меньшей степени интересные подробности жизни Бруммеля не относятся к теме нашего разговора. Скажу только, чем все кончилось. С какой безупречностью умел он повязать галстук, так же безоговорочно промотал он и свое состояние. Когда из-за неоплаченных счетов на наряды ему грозила долговая тюрьма, он удрал на континент. Здесь несколько лет он влачил нищенское существование; бывший диктатор моды превратился в представителя давно устаревшей моды; позже он попал в богадельню и, забытый всеми, отупевший и опустившийся, там и скончался26.

ДОМ ЧУДАКА

Я навестил чудака в его доме. И здесь я обнаружил просчет в моих теоретических рассуждениях.

Газеты время от времени публикуют сообщения из центра американской кинопромышленности, что та или иная кинозвезда вложила свои заработанные в этом жанре искусства миллионы в дворец из "Тысячи и одной ночи". Из этих сообщений следует, что постоянное заучивание текстов и вживание в роль не проходят бесследно для их духовного мира.

В вилле, достойной цыганского барона, пол в ванной комнате сделан из оникса; краны — из массивного золота; в комнатах деревянные панели, шторы и ковры подобраны по цвету таким образом, чтобы этот цвет соответствовал цвету волос актрисы и ее индивидуальности. Эти художественные устремления еще не выходят за границу, отделяющую чудака от повседневного мира, но сказать, что это простые заскоки уже нельзя. Человек с заскоком для собственного тихого удовольствия наслаждается своим заскоком, тогда как пол из оникса и блеск кранов из золота нужны для того, чтобы на них пялились чужие глаза.

Я сказал бы: оригинальничание.

Нет смысла говорить о них.

Свое путешествие я начну в одном домике под Веной. Владелец его раньше был офицером-радистом на военном корабле. Со своим любимым занятием он не смог расстаться и в пенсионные годы. В одной из комнат он оборудовал радиостанцию, установив в ней супер-, гипер- и супер-гипер- оборудование. С наступлением сумерек он удалялся в напоминающую старинные времена комнату и до рассвета слушал голоса, прилетающие на коротких волнах. Но его не интересовали программы радиостанций. Он ловил сигналы морских судов, и каждый из таких сигналов, который ему удавалось поймать, заносил в дневник радиста. Наибольшее удовольствие доставляли ему сигналы бедствия тонущих кораблей. Сигналы SOS в их драматической последовательности заносились в дневник, вплоть до последнего. Наступавшая после этого тишина означала, что морская пучина сомкнулась над кораблем. Терпеливый старик выиграл. Утром он заканчивал свое добровольное дежурство и шел спать. А вечером вновь идет в свою радиостанцию и так изо дня в день, из года в год, пока радиоаппаратура в раю не примет его собственный сигнал SOS…27

С волнами эфира легко найти общий язык. Но что должен делать ушедший на пенсию водолаз, который на протяжении десятилетий боролся с волнами моря? Летом 1934 года итальянские газеты писали о странном доме бывшего водолаза из Мессины. Он, как видно, не был бедняком, вынужденным питаться одной водой, ибо его состояния хватило, чтобы построить дом из стекла и опустить его на морское дно, на глубину девять метров. На поверхность моря выходила широкая труба с встроенным в нее лифтом. В доме было электрическое освещение и центральное отопление. Электричество нужно было еще и для того, чтобы расставить в глубине прожекторы и, как это делал пассажир придуманного Верном "Наутилуса", любоваться веселым порханием рыб и наполненным мудрости спокойным шествием крабов и черепах.

В этих историях бросается в глаза развлекательный элемент. Но есть очень упрямые мастера таких головоломок, которые из созданных ими самими правил делают настоящие смирительные рубахи и втискивают себя в них. Некоторые из них решают, что будут избегать дневного света и выходить из дома только после того, как стемнеет. Таким последовательным человеком был доктор Неу, ушедший на покой ветеран венского "Жокей-Клуба". Днем он спал, вечером вставал, одевался и шел в кафе завтракать. Он прочитывал утренние газеты, не обращая внимания на уже вышедшие вечерние газеты. До полуночи слонялся по улицам, затем обедал в трактире. На рассвете заходил вновь в кафе поужинать и теперь уже прочитывал вечерние газеты. Когда из нормального кафе его просили удалиться, потому что пора было закрывать кафе, он шел в район рынка, там устраивался в кафе, которое открывалось в ранние утренние часы, и в шесть утра съедал на второй ужин сосиски по-венски. Потом шел домой и после хорошо проведенного ночного дня в хорошем настроении укладывался спать.

Мания старого ветеринара не оригинальна. Более ста лет назад так же вел себя один английский помещик из Йоркшиpa28. Тот тоже дал обет всю свою жизнь избегать дневного света. Он распорядился замуровать все окна в своем доме. Днем он спал или читал. От контакта с окружением он не отказался, но гостей принимал только после того, как наступала ночь. Когда гости уходили, выезжал на верховую прогулку или гулял по своему имению, оставаясь на улице до появления утренней звезды. Она была сигналом, что пора прятаться в созданную им самим темноту.

Более тяжелый случай, когда занимающийся самоистязанием чудак решает не вставать более из постели.

В сентябре 1930 года мюнхенские газеты сообщили о кончине Фрица Бабеля, который был знаменит тем, что на протяжении шестидесяти лет не вставал из постели и никогда ничем не болел. Говорят, он был очень мнителен и боялся того, что в свободной жизни заразится гриппом, который вызовет его смерть, перейдя в воспаление легких. Эту его навязчивую идею трудно сопоставить с его индивидуальными качествами: он очень много читал и образован был выше среднего уровня. А вообще-то он был прав, потому что его экономка однажды, во время зимы, оставила открытым окно, и находившийся на холоде несколько часов ничего не подозревавший человек заболел воспалением легких и умер. Правда, ему тогда было уже 78 лет.

Мне вновь надо сослаться на ту узкую тропу, по которой ступает чудак. Справа пестреет яркими красками цветочный луг жизни, слева поднимаются испарения над трясиной сумасшествия; кто сможет сказать, где и когда он оступится.

У живущего под теплым одеялом мюнхенца также был один английский предшественник. Его звали Теллис, и жил он в воркстерском поселке Баркотт. В один прекрасный день мистер Теллис обратил внимание на то, что ему холодно. От холода он защищался тем, что надевал несколько рубашек. Вначале две, потом три, четыре, восемь, десять. В конце концов неисчислимое количество рубах придавило его так, что он уже не мог ходить. Тогда он решил находиться постоянно в постели, консервируя таким образом необходимое количество тепла. Он заказал себе девять спальных колпаков, на каждый из которых пошло по 2-3 аршина фланели, и в постели не снимал их. Именно "их", потому что колпаки он носил не по очереди, а все вместе, надевая один на другой. Но этого ему было недостаточно. На девять колпаков он натягивал напоминающее по форме корону творение из 40 аршинов фланели, а сверху надевались еще восемь фланелевых колпаков. В общем, на защиту его головы от холода уходило 84 аршина фланели; это и бросалось в глаза: его голова напоминала огромный пчелиный рой. Рубахи он тоже заказывал с подкладкой на фланели, из фланели были сшиты и двенадцать одеял, которые, само собой разумеется, наброшенные друг на друга оберегали от холода зябнущего джентльмена. В зимнее время для надежности он затыкал нос двумя пробками из пробкового дерева. Из постели он не поднимался, оставаясь в ней, даже когда надо было поменять постельное белье. В такой момент он сдвигался в угол кровати. Раз в год он менял кровать; новую кровать плотно придвигали к старой, и он перебирался в новый дом. 28 лет парился он в своих фланелевых одеяниях, делал это упрямо и настойчиво. Ему было 72 года, когда, дрожа от холода, он перебрался в мир иной29.

Зябким человеком был и Фердинанд II, великий герцог Тосканский. Государственные заботы не позволяли ему греться в постели, ему пришлось довольствоваться тем, чтобы беречь от простуды хотя бы голову. В его приемных покоях на стене висели два огромных термометра. Он ходил из угла в угол и, слушая доклады или принимая гостей, постоянно следил глазами за показаниями термометров. В зависимости от того, поднимался или опускался столбик, он менял шапки. В руке он постоянно сжимал пять-шесть шапок и менял их с ловкостью фокусника, — пишет в своих мемуарах аббат Архо.

В то же самое время живущий в Париже аббат Сен-Мартэн получил известность не столько своими литературными трудами, сколько кроватью с подогревом. Он распорядился выложить фундамент для своего ложа из кирпича и, прежде чем лечь, давал команду затопить. Днем он натягивал на себя девять рубах, девять пар чулок, надевал девять шапок на голову, защищенную громадным париком. И прожил он восемь раз по десять лет.

Странный образ жизни, который вели эти странные люди, ниспровергал все медицинские правила. То, от чего нормальный человек умирает, в их случае позволяет им жить более семи десятилетий. Больше того: некая богатая дама по имени миссис Льюсон перещеголяла всех. У нее тоже был собственный взгляд на простуду, поэтому она никогда не разрешала мыть пол в комнатах. Была она и принципиальным противником мытья окон, считала это занятие смехотворной привычкой, которая кроме неприятностей ничего не приносит. По этой причине в ее доме и днем царил полумрак; слой грязи на оконных стеклах не давал дневному свету проникать в комнаты. Сама она тоже никогда не мылась, потому что это, наверняка, ведет к простуде. Вместо воды и мыла она пользовалась свиным жиром, который намазывала на лицо, удовлетворяя тем самым требования и гигиены, и косметики. Иногда она выходила на улицу, нарядившись в бывшее модным пятьдесят лет назад шелковое платье со шлейфом; она шла к расположенной поблизости общественной бане и с презрительной улыбкой наблюдала за входящими в нее людьми. Умерла она 28 мая 1816 года в возрасте ста шестнадцати лет30.

ОТШЕЛЬНИК

Среди выставленных в оксфордском музее "Ashmolean" редкостей мы видим вдруг обычные ботинки. То есть необычные, потому что они имеют даже свое имя: Buckinghamshire Shoe. Их сшил из сотен годных только на заплатки кусочков кожи их бывший хозяин, отшельник из Дайнтона, известный под именем Джон Бигг. Он был судейским чиновником во времена Кромвеля, служил у одного из судей, вынесших смертный приговор королю. После падения протектората его хозяин был уволен, после чего он разочаровался в мире, вселился в брошенную хижину и жил там, питаясь тем, что приносили ему добрые люди. Больше ничего он у них не просил, кроме ненужных кусочков кожи. Если ему приносили такие кусочки, он подшивал их к своим ботинкам, которые со временем стали похожи на семимильные сапоги. Ему было тридцать лет, когда он удалился от света, и еще тридцать семь лет он жил отшельником в своей дайнтонской лачуге.

И вновь передо мной стоит вопрос: что это было? Джон Бигг полностью повредился в уме? или же он заразился болезнью английской аристократии — сплином, и болезнь подсказала ему те убогие рамки, которыми он отделился от наскучившего ему мира? Нельзя сказать, что он избегал людей, потому что с удовольствием беседовал с посетителями, приходившими проведать дайнтонскую знаменитость.

Образцовым, безупречным мизантропом был Генри Велби, зажиточный человек, получивший имя отшельник с Граб-Стрит.

Как пишет его биограф, людей он стал избегать после раздора в семье. Он купил дом на лондонской Граб-Стрит и на втором этаже оборудовал три комнаты для своей отшельнической жизни. Его апартамент состоял из спальни, столовой и кабинета. Одна старая служанка вела хозяйство и делала уборку так, что, пока она трудилась в одной комнате, хозяин удалялся в другую. Кроме старушки, мистер Генри не вступал с разговор ни с кем, его легендарную фигуру никто не видел до самой смерти. Прежде чем он удалился от мирских хлопот, у него была жена и дочь, позже уродились и внуки, но он не хотел их даже видеть, поддерживая отношения с помощью переписки. Он не притрагивался к мясу и рыбе, существовал на молоке и овощных блюдах и на такой скудной пище прожил до 84 лет. Его арендаторы, служащие и клиенты могли обращаться к нему только в письменном виде, хотя на первом этаже дома всех, кто имел к нему какое-либо дело, ждал богатый стол, достойный английского аристократа. О помешательстве у него даже речи не могло быть — согласно биографии он был очень образованным человеком, особенно много занимался лингвистикой. Он выписывал все новые книги, сколько бы они ни стоили. Сорок четыре года провел он в предписанном самим собой одиночестве и ни разу не отступил от своих правил. Его похоронили в церкви святого Жиля, где покоятся останки Мильтона (Граб-Стрит ныне называется Мильтон-Стрит).

Описывавший английские чудачества Джон Таймбс рассказывает, что аристократы основали институт официальных отшельников31. "Агон" был причиной странной идеи, стремления перещеголять соседа оригинальностью своего парка. Искусственный водопад, искусственные достопримечательности наскучили. Надо было позаботиться о какой-либо свежей приманке. Во время правления короля Георга II Чарльз Гамильтон построил в парке своего поместья возле Кобхема искусственную обитель отшельника. Подходящего отшельника он нашел, дав объявление. Условия были следующие: срок службы — семь лет; за этот период отшельник не имел права перешагнуть границы своего скита, не мог стричь бороду или волосы, ему нельзя было приводить в порядок ногти. Он должен был ходить в рясе из верблюжьей шерсти и носить очки. Постелью ему служил мешок с соломой, брошенный на землю; определять время он мог только по песочным часам. Еду из домашней кухни ему приносил слуга, но разговаривать с ним запрещалось. Если он выдержит семь лет, то получит в награду 700 гиней; если же нарушит условия договора, пусть идет себе с богом, ничего он не получит. Явившийся по объявлению бедолага подписал все, но больше трех недель такой жизни он не выдержал и скрылся.

Другой джентльмен в Престоне предложил годовую ренту в 50 фунтов тому, кто выдержит семь лет домашнего отшельничества. Условия были более благоприятными, чем у Гамильтона. Стрижка волос, бороды и уход за ногтями также были запрещены, зато в комнате стоял домашний орган, и без ограничения можно было получать книги из библиотеки замка. К моменту написания книги Таймбсом в ските уже четыре года находился человек со спутанной бородой и длинными ногтями. За его дальнейшей судьбой Таймбс не проследил, поэтому мы так и не знаем, выдержал ли тот все положенные горькие годы.

Эта нездоровая мода просуществовала до начала прошлого века. В газете "Courier" 11 января 1810 года было опубликовано следующее объявление: "Желающий отойти от мирской суеты молодой человек ищет место отшельника у знатного господина". В тот же период корреспондент "Notes and Queries" посетил хаукстонское поместье лорда Хилла, потому что слышал, что там можно увидеть отшельника. Но в ските он нашел уже только воскового отшельника. Настоящего отшельника лорд вынужден был уволить с выходным пособием, потому что ему объяснили, что он может быть наказан по английским законам, которые позволяют квалифицировать его поступок как рабовладение.

СЧАСТЛИВЫЙ БУЛЬДОГ

Мизантроп не всегда ищет спасения в полном одиночестве. Есть у него свое окружение, с той разницей только, что состоит оно не из двуногих, а четырехногих существ.

В уже упомянутой книге Таймбс рассказывает об обществе, собирающемся в доме лорда Бриджуотера. Одиночество необыкновенно богатого аристократа скрашивали двенадцать любимых бульдогов. Он даже обедал вместе с ними. Собаки сидели вокруг круглого стола, как рыцари при дворе короля Артура, каждая в своем кресле, шеи у всех были повязаны салфетками. За спиной каждой из них был отдельный слуга, отвечающий за то, чтобы обслуживание было безупречным. Если какой-либо пес нарушил правила приличия за столом, его отлучали от застолья на время, зависящее от тяжести проступка. Провинившаяся собака в период ссылки грустила и даже не принимала пищу; аппетит возвращался к ней только тогда, когда ей на шею вновь повязывали салфетку.

Таймбс все это простил бы своим чудаковатым соотечественникам, но он был глубоко возмущен тем, что лорд прогуливал своих собак, надевая на них обувь. По его мнению, от этого выигрывал только сапожник, потому что он мог снимать мерку сразу с сорока лап. В прошлом веке он, может быть, и был прав, но сегодня — нет. Лорд Бриджуотер был гениальным изобретателем, он намного опередил свое время. Сегодня во всех магазинах, торгующих модными предметами ухода за собаками, можно купить собачьи ботинки на молниях, чтобы любимец, занимая место в. автомобиле, не пачкал грязью сиденья.

(Из этого тоже следует, что он не был совсем слабоумным. Доказательством этому служит и то, что он много читал, а если какую-то книгу не мог приобрести, просил ее на время. Правда, когда он прочитывал ее, то возвращал довольно странным образом. Он велел запрячь в свою лучшую карету двух лучших лошадей, на каждой из них верхом сидел всадник в форменной одежде, на запятках кареты стояли двое слуг. застывших, как скульптуры, со сложенными на груди руками, а книга лежала на мягких подушках сидения кареты и так проделывала путь к хозяину.)

Я должен объясниться. Ни в коем случае я не собираюсь умалять заслуги наших самых верных друзей — собак. Я говорю о них только в том случае, если судьба оказывается связанной с судьбой чудака. А вообще я хорошо знаю, что означает собака для человечества. Ведь у собаки нашелся даже свой историк: Эмиль Ришебо написал исторический труд, посвященный знаменитым собакам — "Histoire des chiens celebres" ("История знаменитых собак"). Лучше всякого прославления добродетелей верного спутника человека служит надгробный памятник, который установлен в парке ньюстедского замка. Там похоронена собака лорда Байрона. Надпись сочинил сам поэт:

Здесь покоятся
Бренные останки того,
Кто был красив без тщеславности,
Силен — без чванства,
Отважен — без лихости
И соединял в себе мужские достоинства
Без связанных с этим грехов.
Эта хвала, которая была бы тщеславной похвальбой
Над человеческим прахом,
Достойна памяти
Пса по кличке Ботсвэйн,
Который родился в Ньюфаундленде в мае 1803 года
И умер в Ньюстед Эббей 18 ноября 1808 года.

Байрон увековечил достоинства Ботсвэйна в стихах, и по этому случаю у него нашлось несколько любезных слов и в наш адрес, адрес мужчин. К сожалению, похвалы в этих словах было мало. Если бы собаки умели читать, неизвестно еще, не изменилась бы их привязанность к нам при знакомстве с такой картиной.

Могу сослаться еще на одну эпитафию, которая якобы в Болонье восхваляла моральный облик скончавшейся собаки.

Latrai a ladri, ed a gli amanti tacqui
Onde a messere, ed a madonna piacqui.

(He на любовника, а на мерзавца лаял пес,
И стал сеньор мил сердцу хозяйки.)

Цитирование двух эпитафий снимает с меня подозрение в том, что я хочу нападать на собак из-за их положения в обществе. Нет. Чудак — de te fabula narratur (речь идет о тебе).

Уж если я написал эти латинские слова, добавлю к ним еще два. Коллекционеры памятников старины долго не могли понять сделанную на многих надгробьях надпись. Профессия умершего указывалась таким образом: minister catellarum. Перевести надпись легко. Catella — собака, minister — слуга. Но почему "собачий слуга"? В конце концов, сравнивая имеющиеся данные, выяснили, что в древнем Риме комнатная собака входила в семейный круг, как и сейчас. И покойник действительно зарабатывал себе на хлеб тем, что подряжался в богатый дом прислуживать собакам, то есть он ухаживал и обслуживал маленьких любимцев.

Забот у него хватало. Он должен был заботиться о мягкой постели и теплом покрывале, ароматными блюдами будить аппетит у привередливого животного, купать, причесывать и украшать пушистый комочек, больше того, ароматизированными мазями обрабатывать подушечки на лапах, чтобы более приятными были мгновения, когда избалованный любимец забирается на колени к госпоже или пытается лизнуть ее в ухо.

Плаут указывал, что кавалер в древнем Риме мог рассчитывать на благосклонность дамы, если только завоевал любовь ее собачки. Язвительный Ювенал зло отчитывает модниц: "Ради собачки не пожалеют жизни своих мужей".

От Марциала мы узнаем, что его знакомый по имени Публий заказал "портрет" своей собаки по кличке Исса. Задиристый поэт не мог оставить без замечания такое необыкновенное событие и воспел его следующим образом (I том, 109-я эпиграмма):

"Исса шаловливее гончей Катулла. Исса чище голубиного поцелуя. Исса привлекательней любой девушки. Исса ценнее драгоценного камня из Индии. Исса восхищает Публия. Если она скулит, кажется, что она разговаривает; она сопереживает хозяину в горе и радости; кладет голову ему на шею и спит в такой же позе так, что ее дыхание не слышно. Она никогда не забывается; если ей надо выйти, слабым царапаньем она подает сигнал, чтобы ее выпустили. Чтобы память о ней сохранилась после смерти, Публий заказал ее портрет. И вот — портрет, который настолько достоверен, что, если их поставить рядом, не поймешь, где собака, где картина".

(Гораций не настолько язвителен. Он снисходительно пишет о том, что в те времена влюбленные нежно и ласково называли друг друга "мой песик, моя собачка". Эта привычка оказалась долговечнее металла. Я не помню уже имени того средневекового рыцаря, который распорядился вышить на его шляпе белую свечу только потому, что его любимую звали Биянка. Белая свечка по-итальянски "канделла биянка". Но если мы отделим первый слог первого слова, получится кан делла Бианка", т. е. собака Биянки.)

Век уходил за веком, рушились троны, исчезали целые народы, но в империи моды по-прежнему властвовала собака. Посвященная этому вопросу хроника была бы слишком длинной, да она и не относится к нашей теме. Здесь речь идет только об обществе чудаков. Комнатная собака и среди них сохранила свой ранг. Шутник-философ Вебер из Германии утверждал, что в 1805 году в Вене насчитывалось тридцать тысяч декоративных собак ("Демокрит", VI-й том). Строгий приказ обязывал слуг вежливо обращаться с собаками. С изнеженными господскими псами запрещалось разговаривать на "ты". Если резвящаяся в парке борзая поломала цветы, садовник имел право сказать ей только следующее: "Уйдите из парка, хозяин" ("Gangens raus, Ihr Gnaden"). Хулиганящего в комнате пуделя горничная могла утихомирить только так:

"Ведите же себя прилично, мадемуазель Лизетт" ("So ruhens doch, Fraulein Lisette"). Всю ответственность за достоверность этих данных я перекладываю на Вебера. Что касается меня, я в них верю.

ЧЕТЫРЕХНОГИЕ НАСЛЕДНИКИ

О знаменитых собаках можно говорить еще долго. Не относятся к теме нашего разговора, и поэтому я и не рассказываю о них, гончие Фридриха Великого, особенно Бич, который спал в королевской постели и не соглашался мириться с тем, что ложиться приходится поздно ночью. Если увлеченный работой король допоздна сидел за письменным столом, Бич любыми способами старался выразить свое неодобрение, а если и это не помогало, он вспрыгивал на стол и вырывал гусиное перо из руки хозяина.

Я не рассказал о Рато, знаменитой комнатной собаке Нинон де Ланкло32. Он следил даже за тем, чтобы хозяйка не испортила себе желудок. Даже в присутствии гостей он сидел за столом, как домашний врач. Рато не подавал ни звука, когда ели суп или простое жареное мясо, но если он чувствовал сильный запах пряностей, то немедленно издавал предупреждающее ворчание. Он зло облаивал кофе и скалил зубы на спиртные напитки. Нинон в такие моменты пересиливала себя и не поддавалась искушению.

Не представляю я вам подробно и историю маленькой Фортуны. Это была собака императрицы Жозефины в то время, когда она вышла замуж за генерала Бонапарта. После свадьбы молодожены отправились в квартиру Жозефины на Рю Шантере, а там обнаружили собаку на привычном для нее месте, в постели, под одеялом. Оттуда она рычала на чужого господина и отказалась убраться из кровати. Так втроем они и провели брачную ночь.

Говоря обо всем этом, я хотел показать, что сообщениями о знаменитых собаках переполнены страницы истории. А вот о знаменитых кошках мы ничего не знаем. Если только не вспомнить любимую кошку Петрарки, но и ее кличка не сохранилась, есть только забальзамированное тело в аркуанском доме поэта. Недостаток славы в полной мере восполнила кошкам нежная любовь ушедших из мира сего хозяев.

Мурлыкающее, ласкающееся животное особенно превзошло собак в получении наследства. В старых газетах практически каждую неделю можно было прочитать сообщения о чудаковатых стариках и старушках, которые называли своими наследниками кошек. Среди собак наследников было намного меньше. И очень редко получали наследство обезьяны, лошади, попугаи.

Читатель качает головой и возмущается: как же может допускать закон, чтобы отличающиеся своими чудачествами люди так беззастенчиво издевались над серьезным институтом наследственного права?

И здесь я должен стать на сторону чудаков. Журналисты только ради красного словца пишут, что наследником стала кошка. Ни в одной стране мира нет закона, по которому животное может получить наследство. Оставляющий наследство хозяин не хочет, чтобы после его смерти животные сдохли с голода, поэтому он заботится о них таким образом, что оставляет завещание, по которому наследник обязан заботиться о животных, на это он оставляет деньги. Одни больше, другие меньше. В 1931 году калифорнийка Мод Кейн в своем завещании оставила 50 тысяч долларов на содержание своей кошки. Достопочтимое животное обслуживали специальная повариха и служанка, но и таким образом наследники не могли истратить даже и проценты, набегавшие на сумму наследства. Помогла им решить проблему сама кошка: обожравшись вкусными блюдами, она получила ожирение сердца и сдохла.

Я предупреждаю тревожащихся хозяев кошек, что в подобных ситуациях надо внимательно следить за соблюдением юридических формальностей, иначе завещание может быть признано недействительным. Образчиком может послужить завещание нюрнбергского адвоката Науфвилля, составленное 20 декабря 1784 года33. Вот точный перевод раздела, относящегося к кошкам:

"Моей поварихе Анне Ростин я завещаю 25 флоринов и передаю в безвозмездное пользование квартиру на верхнем этаже моего дома. Она обязана ухаживать за 6 моими кошками, на что будет получать на каждую 12 крайцеров в неделю, то есть всего 1 флорин 12 крайцеров. Чтобы бедные животные зимой не мерзли, она должна получать на топливо 4 флорина на три месяца, то есть 12 флоринов в год. За присмотр и уход, а также за уборку помещений она должна получать еще 12 флоринов в год. Если какое-либо животное сдохнет, выплата денег на его содержание прекращается с конца данной недели. Мой дом нельзя продавать в течение 8 лет, потому что, по моим расчетам, за этот срок сдохнут все мои кошки. Если к этому моменту одна-две из них все-таки останутся в живых, пусть Анна Ростин возьмет их с собой в другую квартиру, за что на каждую из них в неделю ей причитается 24 крайцера. Она должна дать торжественную клятву, что три раза в сутки будет кормить кошек, а также в случае смерти одной из них не возьмет вместо нее другую, а доложит о случившемся душеприказчику с целью вычета из выплаты на содержание. Если она нарушит это обещание или нанесет ущерб дому, ее следует немедленно уволить и нанять на ее место другую. Я прошу фрейлейн Маргарету Р. и Кунигунду М., как знающих моих кошек, временами навещать их, и, если они заметят какой-либо непорядок, пусть немедленно известят об этом моих душеприказчиков. Если Анна Ростин в этом случае будет препятствовать им или употреблять непотребные слова, ее следует сразу же уволить и взять на ее место другую".

Чувствуется, что документ составлен адвокатом с горячим сердцем, но холодной головой. Для показа горячего сердца я процитирую несколько строк из другого завещания. Оно составлено в марте 1828 года, в нем нашла свое отражение последняя воля пожилой и богатой английской дамы34.

"Завещаю моей любимой обезьянке Джоко пожизненную ренту в сумме 10 фунтов, которые могут расходоваться исключительно на ее содержание. На содержание моей верной собаки Шока и кота Тиба оставляю по пять фунтов стерлингов в качестве пожизненной ренты. Если один из них скончается, освободившаяся рента переходит на двух оставшихся, а в случае смерти одного из двух оставшихся, — на последнего. После его смерти вся рента завещается моей дочери Г., которой отдается предпочтение в сравнении с другими моими детьми, потому что я знаю, сколько хлопот и забот у нее в связи с содержанием большой семьи".

Что значит сердце матери!

СОБАЧЬИ КЛАДБИЩА В БОЛЬШИХ ГОРОДАХ

Следует смириться с тем, что богини судеб животных сделали нити жизни человеческих любимцев короче, чем их хозяев. И это нормально, что оставшийся в живых скорбящий хозяин достойно похоронит скончавшегося. Но не у каждого есть свой парк, в котором можно поставить памятник, как это произошло с собакой Байрона, или воздвигнуть мраморный мавзолей, как это сделал в честь своей умершей таксы богач из Огайо по имени Фрэнк Каллагхэн. Поэтому просвещенные власти в больших городах с сочувственной заботой выделили участки под собачьи кладбища.

Места под могилы недороги. На копенгагенском кладбище, например, они стоят 10 или 20 крон — в зависимости от размера. Если кто-то считает, что это слишком дорого, или думает, что память его будет недолговечной, может арендовать могилу за 1 или 2 кроны в год.

Называются они везде одинаково: собачье кладбище. (Hundefriedhof. Cimitiere des chiens. Dog's cemetery.) Что ясно показывает, что после смерти верх одерживает собака. Кошки только благодаря своей ласковости "вымурлыкивают" любовь, а вот собаку делают достойной любви ее достоинства… Окоченение ласковых бархатистых лапок влечет за собой полное забвение. А вот память о достоинствах продолжает жить. Эти достоинства можно назвать вечными.

На собачьих кладбищах могут быть похоронены и кошки, но кошачьих могил там очень и очень мало. На парижском собачьем кладбище посетитель с почтением останавливается перед надгробным памятником сенбернару Бэрри, который один спас жизнь сорока человек. А вот могилу какой-нибудь знаменитой кошки надо еще поискать. Можно, наверное, упомянуть только Кроумира, и то — из-за его хозяина, Хенри Рошфора35…

Если уж мы оказались здесь, на собачьем кладбище в Аснье, посмотрим, как много известных имен бросается нам в глаза. Имен не собак, а их хозяев. Академию представляют Коппе, Салли Прадхсум, Ростан, Эмиль Фаже. Звезд театральной сцены представляет целое созвездие маленьких собачек и больших собак: самые известные среди хозяев — Режан и Клео де Меро.

Против большей части эпитафий возражений быть не может. Короткое, теплое прощание с любимцем; иногда одна мудрая фраза, как, например, афоризм Паскаля: "Чем больше я общаюсь с людьми, тем больше люблю мою собаку". Посетитель, возможно, удивится только тогда, когда прочтет что-то вроде этой цитаты Ламартина (в прозаическом переводе):

Приди, мой верный друг, утешение дней моих,
Лизни мое заплаканное лицо,
Положи сердце мне на сердце,
И будем любить друг друга — ради любви.

Если не считать вредное для здоровья лизание лица, неплоха и эта надпись, ведь ясно видно, что за грустью траура скрывается шаловливый гном ничего не воспринимающего всерьез французского характера.

С грустной серьезностью выстраиваются зато перед нами надгробные памятники берлинского собачьего некрополя, украшенные зачастую и портретом покойного. Здесь можно встретить такие надписи: "Вот и опустили мы в землю-матушку нашу маленькую Веру, которая до последнего дыхания преданно служила нам. Символом ее жизни было: быть хорошей! С благодарностью! Твой господин и твоя госпожа". — Или другая: "Здесь покоится наша милая любимица, надежный друг и верный спутник. Она радовалась людям и радовала людей". — И даже: "Царство тебе Небесное, наш милый Милхен! Бог с тобой, верный друг!"

В некоторых хозяевах таилась поэтическая жилка, которая проявлялась в минуты траура:

Ich denke dein, du bleibst mir unvergessen;
Was du mir warst, das kann nur ich ermessen.

(Я думаю о тебе, незабываемый мой,
Только я знаю, чем ты был для меня.)

Или:

Ich dachte hin und dachte her,
Das Gluck fur euch zu werben;
Nur an das eine dacht ich nicht,
Das ihr mir konntet sterben!

(Я думал и так, и сяк,
Как сделать счастливой тебя,
Не думал я только о том,
Что однажды похороню тебя.)

Собачье кладбище в Лондоне (Гайд-парк, Виктория-гэйт) открылось в 1880 году, а к 1915 году оно уже было заполнено. Пришлось открывать новое кладбище в Хантингдоншире. Характерно, что на старом кладбище тлеют останки одной-единственной кошки. Краткий обзор эпитафий: "С грустными воспоминаниями нашему милому маленькому Джеку, который любил и которого мы любили". — "Моя собака Ба-Ба. Никогда я тебя не забуду, и никто мне тебя не заменит". — "Джо Фоллетт. Не просто собака: человеческое существо". — "Все-таки мы уснули, хозяйский сынок!" — "Наша кроткая маленькая и милая Бленхейм, Джейн. Ты принесла в нашу жизнь луч солнца и унесла его с собой!" Есть там и стихи:

Hearts growing older,
Love never colder,
Never forgotten shall thou be.

(Стареет сердце,
Но не остывает, зовет,
Я не забуду тебя никогда.)

Период моторизации родил еще одно кладбище в Хилденборо, неподалеку от лондонского шоссе. Там похоронены те собаки и кошки, которые оказались задавленными автомобилем или мотоциклом. Чтобы утешить кошек, приведу две относящиеся к ним эпитафии:

"Гингер, старый кот. Погиб 31 июля 1932 года, его переехал пятитонный грузовик". — "Зачем девушки и коты уходят из дома? Бобби выскользнул из дома номер шесть по Лондон-роуд, попал под машину и спит здесь вечным сном".

ГАРЕМ ЛОРДА БАЛТИМОРА

Фредерик Калверт (Calvert), барон Балтимор, принял решение полностью изолировать себя от мира и делать то, что ему возблагоразумится. Он отказался от всех должностей и санов, к чему его обязывал его ранг и огромное состояние (с годовым доходом в сорок тысяч фунтов), не появлялся даже в королевском дворце. Но жизнь по собственному разумению он построил не так, как его соотечественник, Лорд Бриджуотер. Он окружил себя не бульдогами, а девушками. Причем достаточно необычным образом. Он много путешествовал на Востоке, познакомился с секретами гаремной жизни и решил основать гарем в Лондоне. На окраине города он построил великолепный дворец и оборудовал его с роскошью, присущей стамбульскому гарему. Он собрал группу очаровательных девушек, которые добровольно, на договорных началах, согласились на роль одалисок. По договору они должны были жить во дворце по точно разработанным правилам. Главным правилом было то, что, как и настоящие жены в гареме, они не имели права покинуть замкнутый мир гарема, ни на минуту не могли получить увольнительную. Надзор вместо евнухов осуществляли старухи. Девушки получали в гареме все, что им хотелось. Если какая-то из них надоедала лорду, он, в отличие от стамбульского порядка, не приказывал зашить ее в мешок и бросить в Темзу, а отпускал с богатым приданым.

Общество было возмущено и неистовствовало, когда история эта приобрела известность. Но лорда общественное мнение волновало меньше всего, он как раз и имел одной из главных целей настроить общество против себя. Власти вмешаться не могли, ибо не существовало параграфа, запрещающего содержание гарема, а без этого представитель властей не мог перешагнуть порог дома английского гражданина. Балтимор хорошо знал, что он делает; он заранее выяснил, что его поступок не нарушает никаких существующих английских законов.

Аристократическое лондонское общество, которое и так было возмущено презрительным отношением к нему со стороны Балтимора, разработало стратегический план. Родственников одалиски по имени Сара Вудрок уговорили обвинить лорда в похищении женщины. Об этом, конечно, не было и речи, но целью заявления вовсе и не было добиться наказания лорда. Цель заключалась в том, чтобы сделать тщательно скрываемые тайны гарема достоянием общественности. Уголовного процесса нельзя было избежать. Балтимор-паша должен был предстать перед судом. Судебное заседание состоялось 26 марта 1768 года. Судья понимал, конечно, цель заявления, потому что дал разрешение на то, чтобы материалы заседания стенографировались и были бы затем изданы. Книга вышла — к превеликой радости лондонского общества ("The Trial of Frederick Calvert, Esqu; Baron of Baltimore, for a Rape on the Body of Sarah Woodrock etc." Published by Permission of the Judge. Taken in Shorthand by Joseph Gurney. ("Уголовный процесс по обвинению благородного Фредерика Калверта, барона Балтимора, в похищении Сары Вудрок и т. д." Издано по разрешению судьи. Стенографическую запись вел Джозеф Гурней. Лондон, 1768)).

Обвинение оказалось беспочвенным, лорда оправдали. Но у него пропала тяга к жизни в лондонском дворце. Он продал его вместе со всем содержимым, оставив себе лишь дам из гарема, и в большой обиде переехал в Вену. Здесь его ждал новый сюрприз: шеф полиции официально поинтересовался, которая из дам является законной женой лорда; На это Балтимор ответил, что он не останется в стране, где власти суют нос в личные дела джентльменов. Он переехал в Неаполь и там через несколько лет скончался в возрасте 36 лет. Гарем свой он, видимо, успел распустить, ибо скандальная хроника им больше не занималась.

Если кто-нибудь скажет, что этот странный англичанин был умным человеком, я спорить с этим не стану. Более того, подкреплю эту мысль дополнительными сведениями. У Балтимора были и писательские способности. Он написал книгу о своих путешествиях по Востоку, а также издал поэтический сборник на нескольких языках: "Gaudia poetica, in latina, anglica et gallica lingua composita" ("Поэтические радости, написанные на латинском, английском и французском языках"). Я включил его в ряды других чудаков, потому что в его поступках явно ощущается agon, соревновательный дух: стремление выделиться из серого, несмотря на всю роскошь, однообразия английского аристократического общества. Вместе с этим он наслаждался и собственной странной игрой. Потому что, собственно говоря, он играл. "Игра Венеры…" — можно было бы сказать об этом.

ЧУДАК ЖЕНИТСЯ

Аристократ с такими слабыми моральными устоями составляет исключение. Зато частыми были случаи, когда богатый и знатный джентльмен, руководствуясь внезапным порывом, женился на хористке, танцовщице, цирковой наезднице. И какой бы скандальный привкус ни был у такого брачного приключения, сразу после свадьбы молодую жену признают леди точно так же, как если бы на ее пеленках была бы вышита корона с девятью венцами.

Лорд Икс провел бессонную ночь в своем загородном замке. Это расстроило его. Что-то надо было делать. Лорд решил жениться. Причем побыстрее, чтобы не затягивать историю. Чтобы не затруднять себя излишними хлопотами, он решил, что будет лучше всего, если он женится на первой незамужней даме, которая попадется ему на глаза. Он вызывает звонком слугу; дает ему приказ найти незамужнюю девушку. Слуга направляет к хозяину экономку. Лорд командует ей: одеться как следует, они идут в церковь, он женится на ней. Экономка думает, что хозяин сошел с ума. Она уходит и продолжает заниматься своими делами. Через полчаса лорд вновь звонит в колокольчик: одета ли уже экономка? Нет, она занимается своими делами. Тогда пусть слуга приведет другую незамужнюю женщину. В этот раз слуга натыкается на одну из служанок, он направляет ее к хозяину. Приказ тот же самый, у служанки хватает ума послушаться, она одевается и через час, как леди, переходит из помещений для слуг во внутренние покои. Архенхольц лично знал занимающего высокий государственный пост человека, который произошел от этого брака.

Годовой доход мистера Хоу составлял 10 тысяч фунтов. Прекрасная юная девушка по имени мисс Маллет полюбила в нем не только деньги, но и мужчину и вышла за него замуж. После свадьбы молодого мужа обуяли сомнения, по любви ли вышла за него замуж его жена. После недолгих раздумий он встал из-за обеденного стола со словами, что у него важное дело в Сити. Жена ждала, ждала, а муж все не возвращался.

Заранее расскажу финал истории: перерыв между свадьбой и первой брачной ночью составил ровно семнадцать лет.

Хоу никуда не уезжал. На той же улице он снял комнату у медника и лет десять жил в ней под чужим именем. Никто не знал его, потому что в Лондон он приехал недавно. Целыми днями он ничего не делал, только выходил в одно кафе прочесть газету. Однажды в одной из газет он наткнулся на собственное имя: жена обратилась в парламент с просьбой начать процесс по объявлению его умершим. Хладнокровного человека это не взволновало, больше того, позже он с удовлетворением прочитал в газете, что его объявили умершим. Он ждал, что произойдет дальше. А дальше ничего не произошло. Его жена не вышла вновь замуж. В его жизни изменилось только то, что в конце десятого года он поменял квартиру. Упрямый покойник добился своего и в том же доме, где жила жена, получил меблированную комнату. И семь лет он играл в прятки по соседству с женой с такой выдержкой и ловкостью, что никто не разгадал его тайны. Через семнадцать лет, в годовщину того дня, когда исчез муж, жене доставили письмо. Анонимный автор просил ее, чтобы по очень важному делу она пришла в 10 часов утра следующего дня в парк Сент-Джеймс, в такое-то и такое-то место. Любопытная женщина в сопровождении своей старшей сестры пошла в парк. Спустя какое-то время появляется мистер Хоу, как ни в чем не бывало приветствует самым естественным образом свою жену, заявляет, что он завершил свое дело в Сити, и вежливо предлагает руку. Миссис Хоу принимает во внимание вышесказанное, берет супруга под руку и с потерявшимся, но нашедшимся барашком идет домой продолжать семейную жизнь36.

Странная семейная жилка проявляется и в случае, который произошел с жившим одиноко лондонским миллионером по имени Лоуэлл. В семидесятилетнем возрасте он пришел к выводу, что рожден для того, чтобы разрушать женские сердца, и начал вращаться в женском обществе. Рядом с ним, видимо, бывали и более молодые мужчины, потому что у одной из входящих в состав компании девушек произошло недоразумение с добродетелью. В делах о признании отцовства суд обычно считал решающим доказательством показания матери-одиночки. Оказавшись в затруднительной ситуации, девушка решилась пойти на не совсем нравственный поступок: она подала в суд на старика Лоуэлла. Результат превзошел все ожидания. Тщеславный старец даже не пытался защищаться, он признал ребенка своим и заплатил деньги. После этого осмелели все оказавшиеся в подобной ситуации местные дамы, они бросились на легкую добычу и всегда добивались аналогичного результата. За два года мистер Лоуэлл решениями суда был признал отцом шестидесяти двух детей37.

ЛИХОРАДКА СПОРОВ

Я вновь должен сослаться на spleen. Это слово по-английски означает, собственно говоря, селезенку. Когда-то считали, что меланхолия рождается в селезенке. Это слово начали использовать для определения меланхолии, и его значение постепенно расширилось: оно стало означать скуку, хандру, уныние, плохое настроение в целом и т. д. Естественно, к сплину склонны только богатые люди, бедняку некогда вешать голову.

Другое характерное английское качество — whim. Оно совпадает по смыслу с немецким Grille, то есть означает какой-то "заскок". Этим словом называют человека, одержимого какой-то причудливой, претендующей на оригинальность идеей.

Понятно уже, что тот, кто впал в сплин и хочет от него освободиться, попадает под обманчивое влияние вима. Он согласен на любой экспансивный поступок, только бы вырваться из трясины сплина, хотя бы на время. Так вспыхивает лихорадка споров, пари.

Если кто-то играет на скачках, это еще не свидетельствует о том, что он дурак. Эта игра для него — как участие в ярмарке надежд, в прекрасной обстановке, в остроте переживаний. О распухшей селезенке и усохшем мозге можно говорить только в том случае, если кто-то переживает столь желанное волнение, рискуя ради этого крупной суммой, а то и всем состоянием.

Летописцы скачек увековечили самый необыкновенный случай. Его герой был потомком древнейшего рода, о чем свидетельствует и его блестящее имя: Henry Weysford Charles Plantagenet, Marquess of Hastings.

Семь лет он блистал на скачках. Вначале выигрывал. Не менее тридцати тысяч в год, по его словам. Потом колесо фортуны сделало еще более стремительный оборот: на Цесаревиче на одних единственных скачках он извлек из карманов букмекеров 75 тысяч фунтов. Но потом счастье отвернулось от него. Фаворитом Дерби был Хермит, жеребец некоего Генри Чэплина. Лорд Хастингс поставил против Хермита, рискнув 100 тысячами фунтов. И Хермит доставил ему столь желанные волнения, придя к финишу первым. Сто тысяч фунтов — огромное состояние даже по английским понятиям -разделили между собой букмекеры.

Я не случайно упомянул кличку жеребца и имя его хозяина. Копытами Хермита в уши лорда Хастингса стучался рок. У Чэплина была очаровательная невеста, леди Флоренс Пэйдж. Хастингс похитил ее самым низким образом. Под предлогом необходимости совершить какую-то покупку она вошла в один магазин, и пока жених ожидал ее у входа, она выскользнула через заднюю дверь. Затем она вскочила в карету соблазнителя, и они ускакали. Прошло три года. Столько лет должно было исполниться лошади, чтобы она могла участвовать в Дерби. Судьба помогла появиться на свет Хермиту, и через три года он отомстил.

Осенью того же года лорд Хастингс на ньюмаркетских скачках проиграл 50 тысяч фунтов. Теперь уже ему хватало волнений, которые были связаны с продажей на аукционе его конюшни, замка, поместья. Он даже поседел раньше времени, а потом вообще стал инвалидом. На последние в его жизни скачки его привезли в кресле на колесиках, но никто уже не заговаривал о бывшем герое скачек. Он скончался 11 ноября 1868 года возрасте двадцати шести лет38.

Страсть заключать пари охватывает не только посетителей ипподромов. Она может вспыхнуть где угодно и когда угодно. Хандрящий человек всегда готов заключить пари. Даже для самого незначительного спора существует популярная фраза: "I lay any thing" (спорим на что угодно). Спорили, например, на сколько осколков рассыплется большое зеркало в трактире, если разбить его. Выигрывал тот, чье предположение оказывалось ближе к истине. Фокс, один из крупнейших государственных мужей Англии, заключил в клубе пари на 1000 фунтов. Их должен был получить тот, кто ближе других угадает номер фиакра, который первым проедет под окнами клуба. (Правда, позже состояние Фокса было намного меньше размера его долгов.)

Еще один томящийся тоской джентльмен поспорил, что в течение года каждую ночь он будет проводить в другом доме. Он выдержал три месяца, потом сдался и заплатил. Более забавное пари было заключено в 1773 году: за три часа надо было проскакать верхом на коне сорок английских миль, выпить три бутылки вина и "развязать пояс у трёх девушек". Этот необычный олимпийский вид спорта выиграл тренированный чемпион. Мы не знаем подробностей, которые, наверняка, были интересными, но нет сомнений, что земля еще не носила на себе более глупого человека, уплатившего пятьдесят гиней за то, чтобы другой выпил вино и т. д.

Заключалось пари, умрет заболевший Иосиф II или нет. Спорили, утонет ли упавший в Темзу человек или же выплывет, и злобно кричали при этом с моста на спасателей в лодке: не трогайте его, мы заключили пари!

С одним иностранцем по имени Карачиоли случилось, что в Лондоне он отправился на верховую прогулку, и лошадь понесла его. Отчаянно дергая уздечку, он вдруг услышал, что вслед за ним скачут несколько английских джентльменов, которые кричали на ходу:

— Сломает шею!

— Не сломает!

— Спорим на что угодно!

— Пятьдесят гиней!

— Согласен!

Взбесившийся конь мчался все быстрее; перепуганный всадник уже и сам был готов поспорить, что сломает себе шею. Вдруг — луч надежды: перед ним появился шлагбаум. Возле него — таможенные чиновники, которые наверняка задержат, остановят коня. Напрасная надежда; из адского экс-корта уже издали прокричали: "Пари! Пропустите его!" И его, конечно, пропустили, он оказался за шлагбаумом, свалился с коня, потерял сознание, но шею не сломал.

Свифт однажды ехал в карете в Виндзор в обществе лорда Оксфорда. Дорожное однообразие они скрасили пари. Они поспорили: кому из них удастся быстрее насчитать тридцать куриц, клюющих корм вдоль дороги. Каждый из них считал кур только с той стороны, где сидел. Еще одно условие: кошка или старуха сразу стоили тридцать кур. По дороге их нагнал лорд Болингброк, пересел к ним в карету и начал объяснять Оксфорду один важный и сложный политический вопрос. Тот слушал с внимательным выражением лица, кивал головой, но вдруг закричал: "Свифт! Кошка с правой стороны! Я выиграл!"

Что еще более странно, чем эти странные пари: согласно старинному английскому праву, судья может определить, кто же выиграл в споре. Когда таинственный кавалер Эон приехал в Лондон и там ходил в женском платье, но фехтовал и дрался, как мужчина, падкое на сплетни аристократическое общество чуть не заболело от любопытства: мужчина ли эта женщина, или женщина ли этот. мужчина. I lay any things, -говорили на обеих сторонах, и сумма пари, заключаемых в отношении пола кавалера д'Эона39, поднялась до миллиона фунтов. Лучше всего было бы получить ответ от самого кавалера, но тот настолько возмутился, что пригрозил любопытствующим мечом и дубиной, а потом оставил Лондон и вернулся во Францию. Один из спорщиков решил все-таки довести дело до конца и подал в суд. В июле 1777 года дело попало на рассмотрение к судье лорду Мансфилду. Заявитель привел с собой двух явно фальшивых свидетелей, которые показывали, что кавалер является женщиной. Ответчик доказывал, что такое пари аморально и потому не имеет силы. Судья обругал обе стороны, но заявил, что существующие законы не запрещают никаких пари. Жюри вынесло решение в пользу заявителя, и ответчик вынужден был выплатить проигранные 700 фунтов40.

Более серьезным испытанием для суда было пари, которое англиканский священник Б. Гильберт заключил с баронетом М. Сайксом. В одной компании речь зашла о Наполеоне. Баронет настаивал, что этот человек долго уже не протянет, так много у него врагов, и так много опасностей его окружает. Слово за слово, а потом баронет предложил следующее пари: пусть ему заплатят сразу 100 гиней, а он каждый день, пока Наполеон жив, будет платить по одной гинее. Гильберт честно выдержал условие и на следующий день отправил баронету 100 гиней. А баронет выплачивал ему ежедневно по одной гинее, пока не кончились эти сто гиней, больше того, он платил и позже, целых три года. После чего ему надоело выплачивать эту ренту, и он передал дело в суд. Суд, руководствуясь высокими побуждениями, признал пари недействительным. Нельзя терпеть, чтобы интересы английских граждан были связаны с продлением жизни врага Англии, -заявил судья. — Но нельзя позволить также, чтобы в результате таких пари родился бы заговор против Бонапарта41.

В 1845 году суды, наконец, освободились от обязанности всерьез заниматься такой чушью. Парламент принял закон, признающий недействительными все обязательства, вытекающие из пари. Спорить можно и сегодня, нельзя только обращаться в суд. В память о несуразных пари того времени остался только предмет одежды. Лорд Спенсер поспорил, что отрежет полы у своего фрака и сделает урезанный фрак модным. Когда он появился в нем в обществе, денди смотрели большими глазами, а на следующий день помчались к портным, и родился спенсер.

МАЛЯРНАЯ КИСТЬ КИСЕЛАКА

Что делать человеку, у которого нет ни грамма никакого таланта, да и лицо не годится для того, чтобы, отрастив соответствующую бороду, обратить на себя всеобщее внимание?

У французов есть выражение, указывающее на то, что "самореклама" не знает границ: la voliere de Psaphon (вольера Псафона). Происхождение этой фразы объясняется тем, что этого молодого ливийца подогревало безмерное тщеславие, но никто не обращал на него внимания. Тогда он купил множество говорящих попугаев и научил их произносить три греческих слова: "Megas theos Psaphon" (Псафон — великое божество). Когда птицы хорошо заучили урок, он выпустил их на свободу в парках и садах. И эти попугаи бормотали повсюду имя Псафона до тех пор, пока ливийцы не решили, что за этим что-то кроется, и в святом страхе не объявили Псафона действительно богом.

Школа Псафона пышно цветет и в наши дни, только щебетание птиц заменено громыханием прессы. Общество, обалдев от беглого огня, начинает верить, что господин Икс или господин Игрек действительно "megas theos".

А у кого в кармане нет таких денег, чтобы накормить досыта попугаев рекламы, пусть поступает так, как Киселак.

Иозеф Киселак (1795-1831) был известной фигурой в старой Вене. Будучи чиновником при дворе, он имел много свободного времени. Он проводил его в путешествиях то в окрестностях Вены, то в более отдаленной провинции. Но не следует думать, что его привлекали природные красоты или он ездил собирать редких жуков, хотя на боку у него и болталась жестяная банка. В ней была краска. Дополняла его снаряжение огромная малярная кисть. Тщеславный турист ездил по самым прекрасным местам Австрии, чтобы везде, где можно, бросающимися в глаза буквами малевать: "Киселак". Он, как профессионал своего дела, осквернял развалины местных храмов, башен, стены пещер, скалистые вершины гор. Разве можно сравнить с этим вырезанные влюбленными надписи на деревьях или мазню школьников на стенках домов! Это -лилипуты в сравнении с Гулливером. В Вене разнузданную страсть придворного чиновника знали настолько хорошо, что иногда даже защищались от нее. Через Дунай был воздвигнут новый мост, и, когда он был готов, с двух сторон моста установили специальных сторожей, чтобы Киселак еще до официального открытия не проник туда со своей кистью. Однако, когда первый корабль проходил под мостом, его пораженные пассажиры увидели, что на внешней стороне одной из дуг моста красуется известное имя: Киселак. Как он проник туда, представить было невозможно. Не поленился он намалевать свое имя и на глориетте шенбруннского парка, но это вызвало уже раздражение и у императора Франца. Он вызвал Киселака к себе, отругал его и взял с него слово, что тот обуздает свою страсть. Получив разнос, почтительно кланяющийся Киселак удалился, император встал из-за письменного стола, чтобы сделать несколько шагов по комнате и успокоиться, и тут взгляд его упал на боковую сторону стола. Острым перочинным ножом там было вырезано: Киселак. Это, конечно, только анекдот. Но он, во всяком случае, хорошо характеризует человека и легенды, окружавшие его42.

Зато что правда, то правда — на одной из старейших и наиболее почитаемых исторических реликвий Англии оставил автограф какой-то школьник. В Вестминистерском аббатстве хранится трон Эдуарда Исповедника, называемый Coronation Chair. На этом троне сидит каждый английский король во время коронационных торжеств. А однажды на троне побывал посторонний. Об этом свидетельствует вырезанная на старом-престаром дереве трона надпись: "В этом кресле спал П. Абботт, 4 января 1801 г." Прошли годы, прежде чем эта надпись была обнаружена, и кто уже мог узнать, что произошло с бывшим школьником П. Абботтом. Как это обычно бывает, мальчишка поспорил с приятелем, что докажет свою смелость, проведя ночь в Вестминистерском аббатстве. И ему удалось спрятаться и остаться в закрытом здании на ночь. На рассвете, чтобы представить приятелям доказательство, он обработал ножичком трон. Я не думаю, что это действительно так было, потому что сообщники могли бы договориться и о более простом доказательстве. Просто он хотел увековечить свое имя; это желание и руководило рукой мальчугана, который повел себя, как его сверстники, которые вырезают слова на партах.

ЧУДАК НА КОСТРЕ

Есть еще один эффектный способ охладить горячее желание выделиться. О нем говорит Лукиан43 в книге "De morte Peregrini" ("О смерти Перегрина"). За его непостоянство соотечественники называли Перегрина Протеем. Он был циничным философом, объехал Грецию и Малую Азию, читал бестолковые лекции по религиозной философии. Вначале все было в порядке, вокруг него собирался народ, его выслушивали, у него даже были ученики. Позже сопутствующая ему популярность ослабла. Напрасно заменял он не оправдавшие себя теории новыми, более привлекательными: удача покинула его. Но самая мучительная из всех видов жажды — жажда славы; этот болезненно тщеславный человек не мог смириться с необходимостью перейти из передних рядов в задние. И он использовал последний козырь, провозгласив, что для того, чтобы доказать достоверность своего учения, он живым пойдет на костер!

Сторонники и ученики с энтузиазмом встретили интересное решение Мастера. Они сами подготовили достойный величия события костер и в торжественном шествии, при участии огромной толпы любопытствующих, следовали за добровольцем, идущим на смерть. Эффект был грандиозным, большего впечатления нельзя было бы добиться никакой научной работой. Отчаянный храбрец, может быть, надеялся, что в последнюю минуту ему помешают в осуществлении сумасшедшего плана. Но его ждало разочарование. Его сторонникам очень понравилась идея, благодаря которой они смогут увидеть мученическую смерть, и они с энтузиазмом подбадривали Мастера: пусть забирается на костер, они сами подожгут его. Несчастный не мог отступить, взобрался на костер и, как пишет присутствовавший при том Лукиан, вопя от боли, принял мучительную смерть, обессмертившую его имя.

Кто боится мук костра, пусть повесится. Это я говорю без всякого желания оскорбить кого-либо, скорее, советую. Пример, которому можно последовать, приводит Бэкон в своей книге "Historia vitae et mortis" ("История жизни и смерти"). Его знакомый, знатный джентльмен, вбил себе в голову, что должен узнать, что чувствует человек, который повесился. Он купил подходящую веревку, старательно намазал ее мылом, надел петлю на шею и выбил стул из-под своих ног. Он не смог бы позже рассказать о пережитом, если бы через пару мгновений кто-то случайно не вошел в комнату. Веревку перерезали, его привели в сознание. Позже он рассказал Бэкону, что не чувствовал никакой боли, только в глазах у него как будто вспыхнул огонь, озаривший все синим светом и погасший. Он был полностью удовлетворен экспериментом.

Хандрящий человек не видит в смерти ничего иного, кроме волнующей перемены. Таймбс пишет в книге, которую мы уже цитировали: как-то ночью сторож увидел на Нью-роуд двух человек, занятых странным делом. Один надевает другому петлю на шею и собирается повесить его на фонарном столбе. Жертва не сопротивляется и спокойно переносит подготовку к роковому деянию. Ночной сторож вмешивается, но те двое возмущаются этим вмешательством, вместе они набрасываются на непрошенного адвоката и колотят его. Появляется полицейский, вся компания оказывается в участке. Выясняется, что эти двое играли в карты и один из них проиграл все деньги. Он поставил на кон оставшуюся на нем одежду, но второй спросил, а что же будет, если тот проиграет. Ведь он же не может пойти домой голым! "Ничего, если проиграю, жить все равно не стоит: повесишь меня, а одежда мне не понадобится."

Как это ни невероятно, есть данные, что действительно существовали клубы самоубийц44. Деятельность лондонского клуба покрыта туманом; говорят, сообщение о нем было просто шуткой Аддисона. А вот данные о парижском и берлинском клубах собрал один серьезный ученый. Эти клубы действовали в конце XVIII и начале XIX веков. В парижском клубе было 12, а в берлинском — 6 членов. Ежегодно путем выборов они определяли, кто из членов клуба должен покончить жизнь самоубийством. Последний член берлинского клуба совершил обязательное самоубийство в 1819 году. Тем самым клуб вымер.

ЧУДАК ХОРОНИТ СЕБЯ

Есть некто, от кого чудак никак не может избавиться, кто может войти в закрытый скит отшельника, сделать свое дело и проследовать дальше, кого обычно рисуют в виде скелета с косой в руках.

Чудак понимает, что конец придет неминуемо, поэтому он хватается за последнюю возможность, чтобы развернуться в полную силу. Составляя завещание; он дает волю своей болезненной фантазии и добивается того, чтобы о нем говорили и после его смерти. Кто с удивлением, кто со смехом, кто с раздражением45.

Как все порядочные люди, чудак тоже начинает свое завещание с того, что надо сделать с его бренными останками. Где его следует похоронить? Как его следует похоронить? Мизантроп и после смерти не хочет покоиться в обществе; он подбирает себе удаленное от посещаемых уголков место и указывает, чтобы его похоронили там. Как Якаб Хорват, старший пештский адвокат, который в 1806 году оставил 600 форинтов с тем, чтобы его похоронили в саду, а не на кладбище, а на надгробном камне написали всего одно слово: Fuit (был). Он не мог подозревать, что через сто лет тишину Варошлигета (городской рощи в центре Будапешта), где находится его могила, будет нарушать галдеж ребячьей стаи. Более основательно организовал дело дорсетский лендлорд Томас Холлис (1774). Он завещал своим наследникам, чтобы его закопали на глубине 10 футов на ближайшем поле, а потом всю землю перепахали бы и засеяли.

В то время кремация была еще не модной, а ведь она намного расширяет возможности уничтожения. Г. В. Саундерс, чемпион Англии по крикету, завещал, чтобы бы его тело кремировали и прах рассеяли по крикетной площадке. Мир перевернулся! Раньше по воздуху рассеивали прах сожженных на костре злодеев, чтобы он не загрязнял землю-матушку. Учтиво-любезной идеей удивил знакомых дам скончавшийся в 1931 году колумбийский женолюб Рамон Эскудер. Он распорядился, чтобы его тело кремировали, а прах разделили бы между такой-то и такой-то дамами.

А их он попросил, чтобы по щепотке праха они положили в медальоны и постоянно носили эти медальоны на шее. Потому что истинным успокоением для него было бы сознание, что и после смерти он покоится на груди у очаровательных женщин. Дамы выполнили последнюю волю усопшего кавалера. Отчасти из жалости, отчасти из-за того, что покойный за такую услугу завещал им приличную сумму.

Последовательные ассоциации руководили скончавшимся в прошлом веке англичанином по имени Джек Фуллер, который в завещании написал, чтобы его похоронили в пирамиде. Он считал, что после смерти все происходит следующим образом: тело съедают черви, червей — утки, а уток — родственники. Вполне достаточно, что его деньги попадут в карманы родственников; он не мог смириться с тем, что сам он попадет к ним в желудок.

Но самым разумным было решение отставного майора по имени Петер Лабелье. Он распорядился, чтобы его похоронили головой вниз. Дело в том, что в настоящее время в мире все перевернуто вверх дном. Когда пройдут эти дурацкие времена и порядок в мире восстановится, его тело тоже займет нормальное положение.

ВЕСЕЛЫЕ ПОХОРОНЫ

Естественно, что взгляды чудаков на траур тоже отличались от общепринятых. По нему никакой траур справлять не надо. Наоборот, пусть его похороны станут радостным праздником, пусть все танцуют вокруг гроба и поют веселые песни.

Наиболее известным в этом роде было завещание правоведа из Паду и Лодовико Кортузио (1418). Прежде всего он запретил плакать на похоронах. Он не называл имени наследника, а распорядился, что все его состояние должен унаследовать тот из родственников, кто будет наиболее заразительно смеяться во время похорон. Учредил он и легаты -суммы, которые наследник обязан был выплатить определенным лицам. Но при этом определил, что обладатель легата должен лишиться его, если забудется и заплачет на кладбище. Черного цвета надо избегать во всем, церковь должна была быть украшена цветами и зелеными ветками. Украшенный саваном веселой расцветки гроб должны нести двенадцать девушек; за это они получат приличную надбавку к своему приданому. Перед гробом и за ним пусть идут музыканты с дудками, барабанами и скрипками.

Кто из родственников "высмеял" себе наследство? Этого мы не знаем. Мы знаем зато, что родственники оспорили завещание, ссылаясь на то, что такое распоряжение не может исходить от здравомыслящего человека. Протест был отклонен на том основании, что Кортузио был доктором-правоведом в университете Падуи, а правоведом может быть только здравомыслящий человек. Дрю дю Радье, который знакомит нас с этим решением ("Recreations historiques" -"Исторические забавы", Ла-Хайе, 1768), меланхолично замечает, что в его время такой вывод был бы неправомочен.

Он же приводит странный пример закрученной логики правоведов страны. Велись ожесточенные споры, — пишет он, — вокруг того, что если бы библейский Лазарь после своего воскресения составил бы новое завещание, отличавшееся от предыдущего, являлось бы действительным оно или же сохранило бы силу более раннее, составленное перед его первой смертью? Некоторые правоведы доказывали, что действительным следует считать первое завещание, ибо Лазарь умер полностью и бесповоротно, то есть в момент его смерти завещание уже вступило в силу. Его последующее воскрешение не может лишить наследства законного наследника. В юридический турнир вмешался великий Аккурзий46, преподаватель римского права Болонского университета (1182-1260), который силой своих доводов выбил из седла сторонников первого завещания. Спор был решен: воскресший Лазарь имел полное право накануне второй смерти составить новое завещание. (Бесспорно интересное объяснение можно найти в труде Аккурзия "Glossa Ordinaria" ("Систематическое объяснение"). Так говорится в первоисточнике, которым я пользовался. Я это не проверял.)

Голландский художник Хеймскерк оставил после себя круглую сумму, распорядившись на проценты от нее ежегодно выдавать замуж достойную того бедную девушку. С одним условием: чтобы в день свадьбы в полном наряде невесты, в сопровождении жениха и всех гостей она приходила на кладбище и там танцевала вокруг его могилы. И счастливые молодожены каждый год делали это, и стало традицией, что хоровод заканчивался выкрикиванием слов благодарности: "Пусть живет долго наш благодетель, весельчак Мартин Хеймскерк!"

Менее удачным оказалось завещание ненавидевшей мужчин старой девы из Эссекса. Она умерла в 1791 году, прожив 83 года, и всю жизнь ненавидела мужчин. Она завещала, чтобы ее похороны были праздничными, траурная процессия вела бы себя весело, а вокруг ее могилы пусть танцуют шесть юных дев. Мужчин она хотела вообще исключить из церемонии, но местный обычай требовал, чтобы на похоронах саван за углы держали мужчины. Поэтому старая дева должна была пойти на уступку. Ладно, пускай четверо мужчин держат саван за углы, и пусть каждый из них получит по сто фунтов -но ни один из них не может быть моложе 40 лет, и каждый из них должен поклясться, что ни разу не был на свидании с женщиной. Во всей округе не нашлось ни одного мужчины, который рискнул бы дать такую клятву. Душеприказчик вынужден был пригласить на эту роль четырех замужних женщин. Клятву он с них предусмотрительно не требовал.

Кто при жизни любил вино, думал о нем и в свой смертный час. Голландский художник Бакхайзен (1631-1709) положил в кошель столько золотых монет, сколько лет он прожил, то есть семьдесят восемь. Эти деньги он оставил своим друзьям, чтобы после похорон они помянули его. Лондонский банкир Девэйнес (1810) оставил жене ренту в 1200 фунтов, а также 300 бутылок вина с указанием выпить это вино на свадьбе, если жена второй раз выйдет замуж. Что касается лично его, он попросил, чтобы, когда его положат в гроб, под мышки ему положили бы по бутылке хереса самого высокого качества.

Другие одурманивали себя не вином, а табаком. Точнее, нюхательным табаком. 1 апреля 1776 года зажиточная дама по имени миссис Маргарет Томпсон чихнула так, что сразу перенеслась в мир иной. Относящаяся к похоронам часть завещания щекотала носы любителей нюхательного табака следующими строчками:

"Я распоряжаюсь заполнить мой гроб шотландским нюхательным табаком лучшего качества, но предварительно пусть моя верная служанка Сара уложит все мои носовые платки на дно гроба. Мне знаком обычай класть в гроб цветы, но, что касается меня, я считаю намного более приятным и освежающим нюхательный табак. Пусть мой гроб несут шесть наиболее признанных любителей нюхательного табака прихода Сент-Джеймс. Лента на их шляпах пусть будет не черного, а табачного цвета. За ними пусть идут шесть девушек, они должны все время на ходу нюхать табак. Священник, который пойдет во главе процессии, тоже должен нюхать табак; на это я оставляю ему 5 гиней. Еще 20 гиней я оставляю на то, чтобы моя верная служанка Сара в ходе процессии каждые 20 ярдов рассыпала по горсти шотландского нюхательного табака, бросая его в сопровождающую толпу".

ЮМОР НА СМЕРТНОМ ОДРЕ

Бывает, что чудак превращает в юмористическое чтиво само завещание. Он хочет оставаться оригинальным и после смерти, и последняя радость в его угасающей жизни — сознание, какими глазами будут смотреть чиновники на завещание, когда откроют конверт и вместо торжественных строк, достойных серьезности момента, увидят танцующие буквы нелепой шутки.

Прародителем шутливых завещаний называют обычно Рабле47: "У меня ничего нет, долгов множество, весь остаток завещаю бедным". Но это только осколок солидного запаса анекдотов, окружающих фигуру Рабле. Хертсл указывает, что эта шутка уже встречалась в письме Эразма Беде в 1527 г. (Рабле умер в 1553 году. И тут на него наговорили, что на смертном одре он требовал, чтобы его нарядили в домино, ибо в Библии написано: "Beati qui moriuntur in Domino" (счастливы скончавшиеся в Боге).

Достоверны зато хранящиеся в английских офисах завещания. Я расскажу о некоторых их них, таких, в которых паясничающий чудак не только бряцал над головой наследников, но и чувствительно колотил их по голове.

1781. — "Я, Джон Ойлетт Стоу, оставляю пять гиней, чтобы душеприказчик нашел и приобрел картину, изображающую гадюку, жалящую своего спасителя. Эту картину душеприказчик пусть подарит от моего имени мистеру …… , который благодаря этому получит возможность задуматься и сравнить себя с этой гадюкой. Это заменит ему те три тысячи фунтов, которые я оставлял ему по предыдущему завещанию, но изменил свою волю и сжег деньги".

1793. — Последний пункт завещания уэльского джентльмена Эвана Джонцеса:

"Что касается остающихся тысячи фунтов, которые вложены в 3-х процентовые ломбардные квитанции, я распоряжаюсь следующим образом: Половину этой суммы я оставляю на то, чтобы снести проклятую насыпную дорогу, которая ведет от моего дома до Рокса (прости меня, Господи, за богохульство) и на которой мою карету ужасно трясло, от чего я постоянно ругался. Вместо нее пусть построят нормальную дорогу. Вторую половину пусть получит моя племянница, которая сбежала с моим слугой и вышла за него замуж. Заявляю, однако, что я без радости оставляю эти деньги племяннице, распутной бабе; если бы было возможно, я с большим удовольствием оставил бы их на то, чтобы повесить всех расположившихся по соседству адвокатов, потому что, честное слово, я не обнаружил среди них ни одного честного парня".

1770. — "Я, Стефан Свэйн, оставляю на Джона Аббота и его жену по имени Мэри по шесть пенни на каждого, чтобы на эти деньги они купили себе веревку, ибо, боюсь, шериф до сих пор не позаботился об этом".

1794. — "Я, Уильям Дэрлей, вследствие того, что моя жена украла из моего кармана 50 гиней и от моего имени отдала их мистеру Джону Пагу, завещаю ей 1 шиллинг". (Дело в том, что завещание признавалось недействительным, если получатель наследства не назывался по имени, какой бы мелкой ни была оставляемая сумма.)

1785. — "Я, Чарльз Паркер, книготорговец, оставляю 50 фунтов Элизабет Паркер, которую в слепом помешательстве взял в жены, не принимая во внимание ее семью, известность и бедность, и которая в благодарность засыпала меня всяческими клеветническими заявлениями; она только что не оповестила всех, что я разбойник с большой дороги".

1797. — Последний взгляд на семейную жизнь богатого йоркширца мистера Гринвэя:

"Несчастьем моей жизни было то, что я вел безрадостную семейную жизнь с моей женой Элизабет, которая не обращала внимания на мои предупреждения, не меняла своего необузданного характера и постоянно ломала голову над тем, как больше огорчить меня. Не помогли и советы наших здравомыслящих знакомых, она рождена мне на муки и до конца не раскаялась. Силы Самсона, гения Гомера, мудрости Августа, хитрости Пирра, сдержанности Иова, глубокомыслия Ганнибала, бдительности Гермогена не хватило бы, чтобы. обуздать эту женщину. С учетом вышеперечисленных причин я оставляю ей один шиллинг".

ЗАВЕЩАНИЕ CHICANE

Я не смогу точно перевести это слово — chicane. В энциклопедии говорится, что это "препятствие, воздвигаемое недоброжелателями на пути к цели". Выражение "назло" лучше всего выражает смысл, но все-таки не достаточно полно, оно не отражает характера приводимых здесь случаев, когда высовывающаяся из гроба рука показывает фигу, но крепко бьет кулаком.

Самую независимую демонстрацию фиги устроил в конце XVIII века старик ирландец по фамилии Толэм. Старый господин имел славу скупца, и завещание, как видно, подтвердило такую репутацию:

"Своячнице завещаю пару старых чулок, которые лежат в постели, в ногах.

Далее, моему племяннику Чарльзу завещаю другую пару старых чулок.

Далее, лейтенанту Джону Стейну — синие чулки и мое красное пальто.

Далее, моей племяннице завещаю старые ботинки.

Далее, Ханне — кувшин с трещиной".

Собравшиеся на оглашение родственники с вытянувшимися лицами познакомились со скудным наследством. Они заявили, что отказываются от него, всяко обругали старого скупца и в бешенстве бросились на выход. Ханна, которая, как видно, была старой служанкой, огорченно пнула попавшийся ей под ноги кувшин с трещиной. Кувшин разбился… И из него во все стороны посыпались золотые монеты. Ох и кинулись же все к своему барахлу: все завещанные вещи были полны золота. И тогда они решили почтить в молитве память славного старика.

Как много огорчений и забот приносило наследникам спрятанное наследство!

Пейно не называет имени того англичанина, после смерти которого осталось наследство, не покрывающее долгов. А деньги у него должны были быть. На это указывала записка со словами: "Семьсот фунтов лежат в комоде". Но в комоде искали напрасно, там ничего не было. Душеприказчики продали мебель, библиотеку, остальное недвижимое имущество, а полученные за это деньги разделили пропорционально между кредиторами. Один из душеприказчиков не мог смириться с такой ситуацией. Он знал старика чудаковатым, но честным человеком; зачем бы он стал подшучивать над ними с этим комодом? И тут до него дошло: Till! (Комод по-английски называется "till".) Он вспомнил, что у старика была любимая книга: "Проповеди Тиллотсона". Может быть, в ней скрыт секрет? Он помчался к другому джентльмену, и они вместе побежали к книготорговцу. "Осталась ли еще книга Тиллотсона?" — "Я отправил ее в провинцию одному клиенту", — был ответ. Джентльмены побледнели. "Но клиент вернул мне книгу, она ему не нужна, — продолжал книготорговец. — Она лежит здесь на полке". Джентльмены ожили. Они заплатили за книгу, отнесли ее домой и между страницами действительно обнаружили вклеенными семьсот фунтов.

По мнению Пейно этот случай произошел в 1796 году. Книга Пейно вышла в 1829 году. Такую вековую историю имеют те случаи, которыми временами газеты удивляют доверчивых читателей. Некий наследователь подложил однажды крупную банкноту в один из томов библиотеки Ватикана, чтобы деньги достались человеку с таким же вкусом, который из множества книг выберет именно эту.

Другой случай: дядя хочет приучить к чтению легкомысленного племянника, для этого он вклеивает банкноты в одну из книг в своей библиотеке. Пусть тот пролистает все двадцать тысяч томов. Затем журналистская фантазия разыгрывается еще больше, и деньги оказываются спрятанными в одном из пяти миллионов томов Вашингтонской библиотеки. Еще более популярной делают идею рассчитанные на массовый вкус трогательные в своей наивности романы и киносказки; в какой-то мебели скрывается сокровище, которое после захватывающих приключений находится, как этого и ожидал с первой фразы читатель или зритель. Возможно, какой-либо чудаковатый наследователь и вдохновится незамысловатой сказкой и сотворит внушенную ему глупость. Пусть он помнит, что прародительница этих идей родилась еще в 1796 году.

Настоящее завещание-chicane оставил один лондонский банкир, разбогатевший на бирже. Он завещал свое состояние стоимостью 60 тысяч фунтов племяннику, но с одним твердым условием: племянник обязан каждый рабочий день в 2 часа появляться на бирже и оставаться там до 3-х часов. От этой обязанности его может освободить только документально подтвержденная болезнь. Если он хотя бы один раз не совершит обязательный визит, все состояние должно перейти определенным благотворительным учреждениям. Этим завещанием банкир хотел выразить уважение к бирже, где он приобрел свое состояние. Но несчастный племянник попал в настоящее рабство. Он не мог никуда уехать, разве что в воскресенье, когда биржа закрыта. Все дела, все свободное время он должен был регулировать в зависимости от посещений биржи. Он ничего не понимал в биржевых делах и все же каждый день должен был совершать паломничество туда и в смертельной скуке проводить там свой официальный час обеда. Об обмане и речи быть не могло, ибо заинтересованные благотворительные учреждения создали свой специальный фонд, из которого оплачивали услуги шпионов-контролеров, и в должное время те всегда находились на посту.

В сравнении с этим завещание йоркширского англиканского викария представляло собой совсем незначительное "chicane". Викарий оставил значительное состояние своей единственной дочери с условием, что она никогда не наденет открытое платье. Все было бы в порядке, но у славного джентльмена были специфические представления о декольтированной одежде: "В связи с тем, что моя дочь Анна не прислушивалась к моим предупреждениям и продолжала увлекаться неприличной и вредной модой, согласно которой женщины оставляют открытыми руки до локтя, я распоряжаюсь следующим образом: если она не порвет с этой модой, все мое состояние пусть перейдет на старшего сына моей старшей сестры Каролины. Если кто-то сочтет мое решение слишком строгим, я отвечу ему, что неприличная одежда у женщин является внешним проявлением духовной испорченности".

***

Потребуется еще много данных, чтобы сделать полной картину, изображающую чудаков. Но эти сведения скрываются в изобилии книг в огромных библиотеках, и нет пока такого завещания, которое стимулировало бы исследователя на поиск.



Страница сформирована за 0.78 сек
SQL запросов: 171