УПП

Цитата момента



Если тебя бьют по щеке, подставь другую, если бьют и по этой, сломай руку.
Шутка от мастера айкидо

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Нет, не умирают ради овец, коз, домов и гор. Все вещное существует и так, ему не нужны жертвы. Умирают ради спасения незримого узла, который объединил все воедино и превратил дробность мира в царство, в крепость, в родную, близкую картину.

Антуан де Сент-Экзюпери. «Цитадель»

Читайте далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/d3354/
Мещера

Все согласились. В конце концов часом меньше, часом больше - не играет роли. Олег решительно бросает в раковину окурок и командует:

- Ну, докуривайте, и пошли, ребята. Степа, ты в бане давно был?

- Каждый день моюсь под душем. Только сегодня дежурил.

- Скажи, какой ты культурный!

Прямое переливание крови - процедура не сложная. Есть такая система трубочек, кранов. Иголки вводятся в вену донора и больного. Кровь перекачивают шприцем без применения противосвертывающих растворов, которые используются при консервации.

Олег и Степа ушли, а мы остались. Спешить некуда. Подготовка займет не менее получаса.

Как всегда в такие ночные бдения, сигареты уже у всех вышли. Пришлось послать Женю ко мне в кабинет - в столе еще была начатая пачка. Ее сразу разобрали.

Разговор зашел о профессии хирурга. Кто, почему, зачем пришел в клинику и терпит эту собачью работу.

Семен:

- Мне нравятся сильные ощущения во время операции. Ни в одной другой области медицины, и даже в общей хирургии, их нет. Когда в руках держишь сердце - это такое чувство!..

"Сильные ощущения" многих прельщают. В один период моей жизни нравились и мне. А сейчас как-то обидно за больных, что они являются объектом таких чувств. Ведь есть молодчики, которые из-за этого идут на рискованные операции. Конечно, не у нас в клинике - мы следим строго.

Но все равно нельзя сбросить этот стимул. За ощущения во время операции хирург готов платить днями и ночами черновой работы: амбулаторных приемов, перевязок, писаний историй болезни, даже объяснений с родственниками. Пожалуй, плохого в этом нет. Семен уже защитил кандидатскую диссертацию, но не наука привела его к нам. Операции. Романтика хирургии его прельщает.

Высказывается наш Вася, аспирант. Молоденький, но с твердым подбородком. Пойдет.

- Я пришел, чтобы сделать диссертацию. В своем институте мне это тоже предлагали, но там такая скука в клиниках - одни аппендициты да переломы. Правда, и на этом делают науку, но мне она противна. Тут по крайней мере новые идеи, сложные операции.

Вот второй стимул наших врачей - быстро написать диссертацию. Действительно, трудно сейчас науку делать в обычной хирургической клинике - все темы уже давно обсосаны. Это не значит, что проблемы общей хирургии разрешены, даже наоборот - они запутаны. Прежние взгляды устарели, а новые не сформировались. Но клиники не могут изучать такие вопросы, как шок, инфекция, потому что не хватает новых идей и нет условий. Нужны большие лаборатории, новейшее оснащение. На пальцах здесь ничего не сделаешь.

В нашей клинике, как и в подобных других, разрабатывается целина. На новых операциях и

всем, что с ними связано, гораздо проще писать диссертацию. Кроме того, это сочетается с интересом - все-таки у нас учат и дают оперировать. В общем можно сделать хирургическую карьеру. Что ж, законно. Врачи - тоже люди. Мария Васильевна возмущенно:

- Противно слушать вас, ребята. Одному - операция, другому - чистая наука, третьему - диссертация, четвертому - голая карьера. Ну, а где ж больные? Где милосердие? Где самая благородная профессия?

Вопрос ребром. Все замолчали, немного смущены. Действительно, где все это? Может быть, в самом деле больные - только материал для операций, науки, диссертаций? Нет, это не так, Я знаю, уверен. Во всяком случае, не совсем так. Нужно ребят поддержать.

- Мария Васильевна, ты не права. Есть благородная профессия и есть жалость к людям. Разве ты не видишь сама? Вон сколько их здесь - чего они сидят?

- Бросьте, Михаил Иванович, не нужно замазывать. Мне кажется, что мало жалости у наших молодых ребят. Им все равно, кем быть - врачом, инженером, агрономом. А что они сидят тут, голодные и без курева, так это не доказательство. Одни - по обязанности, другие - из интереса, а есть такие, которые из-за вас. Уйдите вы сейчас домой - и кое-кто из наших молодчиков моментально смоется.

Она многозначительно всех оглядела, но, кажется, никто не потупился. Потом вскинула голову, обиженная, возбужденная и вызывающая.

Неловкость. У многих, может быть, у всех, - протест, но она старшая, ее уважают, поэтому не грубят.

Один Петро вступился. Очень спокойно:

- Ты в душу им, Маша, не лазила и не знаешь. Не все плачут после смертей и не все говорят о милосердии, но наши ребята…

Перебивает:

- Отстань ты, защитник. Знаю я их души. Случись что-нибудь с больным в палате, пока не скажешь - ни за что не догадаются послать родственникам телеграмму, чтобы приехали и успели в живых застать. Да ты… Ну что говорить, я пошла.

Встала и вышла.

Молчание. Всем как-то неприятно.

- "Да ты…" - это она хотела сказать "и сам такой"…

Мелькают мысли. Милосердие. Это слово совсем вышло из употребления. Наверное, зря. Не нужен "бог милосердный", но "сестра милосердия" было совсем неплохо. Когда-то это проповедовалось, а теперь нет. Никто не говорит о жалости к ближнему как душевной доблести человека.

Жалость, сострадание, как чувство, имеет два источника: от инстинкта продолжения рода - главным образом это касается любви к маленьким и слабым. И от корковых программ воображения переноса чужих ощущений на себя. Даже у собак: одну бьют - другая скулит от боли.

Естественные основы для милосердия есть. Когда человеку - ребенку - прививаются правила общественного поведения, то эти основы можно значительно усилить. Не в равной степени, но всем. Кора должна поддерживать хорошие инстинкты, а не подавлять их.

Больше всего это касается медиков, постоянно имеющих дело со страдающими людьми. Кажется, что сострадание должно у них возрастать с каждым годом работы, за счет упражнения корковых моделей чувств. Но этого в большинстве случаев не происходит. А жаль.

Привычка. Замечательный механизм - приспособление к сильным раздражителям, которые сначала выводят организм из равновесия, а потом перестают действовать. Эти программы работают, начиная от уровня клеток и кончая самыми высшими психическими функциями. Чужое страдание причиняет боль. Но к ней человек приспосабливается, как и к своей. И она становится слабее. В один прекрасный день врач или сестра обнаруживают уменьшение жалости. Конечно, большинство этого не замечает, но кто захочет покопаться в собственных чувствах и вспомнить старое, тот найдет это в себе в какой-то степени. Ничего не сделаешь - защитная реакция. Немногие ей не поддаются. У них, этих немногих, гипертрофия "центров жалости". Она обгоняет механизм привычки к боли. Эти люди несчастные, если они работают в таком месте, как наше. Правда, им доступно и величайшее удовлетворение при победе над смертью. Блаженство, похожее на ощущение после внезапного прекращения сильной физической боли.

К сожалению, сами пациенты активно подавляют милосердие у медиков. Когда человек делает доброе дело, он хочет за него награды. Он даже не осознает этого, но хочет. Не денег, не подарков, но просто выражения каких-то ответных чувств. Они подкрепляют его условные рефлексы сострадания.

А ведь нельзя сказать, что больные балуют нас этим.

Сделал врач операцию, все хорошо, а когда больной выписывается, даже спасибо не скажет, проститься не зайдет. Ссылаются, что "вам некогда, я стесняюсь беспокоить". Мне в самом деле некогда, и я не могу устраивать специальных приемов для получения благодарностей. Но он-то может найти время…

Не стоит об этом думать. Я уже стар и все понимаю. И не осуждаю - я это пережил. А помню, в молодости горько было.

Одна старая докторша, гинеколог, много лет проработавшая в небольшом городе и спасшая многих женщин, говорила мне:

- Я же вижу, как она переходит на другую сторону улицы, если надеется, что я еще ее не заметила… Но… не обижайтесь на них. Представьте, что вам дали в долг много денег, вы не можете их вернуть и от вас их не требуют и не ожидают. Вы очень благодарны этому человеку, но разве вам приятно с ним встречаться? Чувства неоплатного должника.

Пожалуй, она права. Но мне от этого не легче. Хочется получить что-то взамен. По крайней мере хотелось раньше…

Должны же люди знать, что, спасая тяжелого больного, врач отдает не только труд, за который он получает зарплату, он отдает кусочек своей души.

Должен отдавать, если он настоящий и если у него есть еще милосердие.

Грустно становится, когда наблюдаешь, как между медиками и пациентами наматывается клубок взаимных обид и делает этих людей чужими, а иногда и врагами. Может быть, я смотрю со своей колокольни, но в этом процессе врач тоже страдающая фигура.

Так осуждать ли мне своих докторов, как Маша? Она не может этого понять, потому у нее самой уже давно "гипертрофия милосердия". Наверное, она этим и живет: кроме клиники, у нее ничего нет. Непримиримая. Без таких нельзя - они напоминают.

Нельзя допускать в медицину людей без души. И наши законы слишком либеральны для таких типов. Нет, я не хочу сажать их в тюрьму, - конечно, они совершают преступление, но не подсудное. Отбирать дипломы. Достаточно. Или, на худой конец, отстранять от лечебной работы, пусть сидят в лабораториях.

Учитель и врач - два занятия, для которых любовь к людям обязательное качество. И государство должно людям этих профессий платить немного побольше. Хотя бы столько, как и специалистам, которые делают машины.

- Так что, ребята, не ошиблись ли вы в выборе профессии?

Молчат. Правильно делают. Говорить об этом - нескромно. Во всяком случае, мне - "шефу".

Пожалуй, я пойду куда-нибудь. Веселого разговора не получится.

Ушел.

Не буду заглядывать в операционную. Не хочу мешать. Всегда что-нибудь не так делают, это раздражает. Устал бороться со всякими мелкими дефектами. Утром еще на это хватает энергии, а вечером - нет.

И Саше помочь пока ничем не могу.

Не хочу смотреть Онипко или других оперированных больных. Есть Марья, есть Петро. Почему у них должно хватать энергии? Они моложе. Наверное, там ничего страшного нет. Слышно было бы.

В кабинет?

Там рядом Ирина. Услышит выключатель и будет у стенки слушать - как дела? Не случилось ли что с Сашей? Разговаривать с ней не хочу. Все сказал.

Куда? На балкон. Покурю. Там есть кресла, больные сейчас спят. Или не спят, но лежат. Многие прислушиваются, как Ирина или Рая.

Темнота. Пасмурно, тепло. Особый весенний запах.

Пережевываю разговор, события.

Какие разные мои мальчики! Все люди разные. Разнообразие в качестве математического термина.

Программы поведения - по Сашиной тетради.

Чертовски сложная вещь - это поведение человека! Сколько видишь кругом поступков, объяснить которые не в состоянии! Не только преступники - это крайности. Герои. Лодыри. Пьяницы. Любящие семьянины. Черствые врачи. Полусумасшедшие изобретатели. И масса просто людей - ходят на работу, смотрят телевизор, рожают детей. В меру честные, в меру трусливые, прохладно любят, умеренно ненавидят.

Кто что может. Разные программы поведения.

Наверно, это очень важно - познать программы. Познать - значит моделировать. Я уже запросто обращаюсь с этими терминами.

Это важно для каждого, чтобы понять себя. Чтобы вооружиться еще каким-то орудием для жизни. Для счастья. А то ведь мы плутаем в потемках собственных тревог и страстей.

Наверное, это важно для общества. Улучшить общество - это создать программы для сложной системы, элемент которой - человек. Нельзя его сбрасывать со счетов и заменять тоннами стали или даже хлеба.

Конечно, люди очень разные. И до недавнего времени это разнообразие подавляло. Приходилось махнуть рукой и заменить всех одним средним человеком, на которого и ориентироваться в расчетах материальных благ и моральных воздействий.

Теперь положение изменилось. Саша и его друзья говорят, что в машины можно записать программы очень многих, разных людей. Можно запрограммировать их отношения и проиграть всю систему - сделать действующую модель общества. Разумеется, на существующих машинах она будет очень несовершенна, эта модель. Но все-таки в ней можно учесть гораздо больше разных факторов, чем при помощи одного человеческого мозга. И даже нескольких. То же самое, что в медицине: сложные диагностические и лечебные машины будут выдавать более умные советы, чем целый консилиум врачей.

Я не знаю. Трудно себе представить машину, в памяти которой заложены тысячи людских характеров и которая предлагает оптимальные решения по планированию и управлению. Фантазеры эти кибернетики.

Смотрю.

Тучи покрывают все небо. Только в одном месте, где село солнце, еще видна светлая полоска.

Что может быть после атомного взрыва в нашем городе? Не могу представить… И нельзя совместить: дети, молодые листочки и это.

Не может быть!

К сожалению, может…

Америка. Я был там, видел. Волны неверия, пессимизма, секса, твиста. Противно. Конечно, и там есть люди, которые ищут. Но им трудно. Двенадцать телевизионных программ - и по всем проповедь: "Дай ему в морду!" Детские магазины забиты игрушечным оружием. В аптеках книги с перекошенными от ужаса физиономиями на ярких обложках. Эта зараза распространяется, она поглощает молодежь, рабочих. Ее нацеливают против коммунизма. Как донести до них настоящие идеи, если они ничего не видят, кроме телевизора и этих аптечных книг?

А у себя дома мы часто видим догматиков, у которых одна забота: все заморозить, ограничить. Их тоже нелегко убедить…

Мелькают другие картины.

Там они возятся около Саши. Мария Васильевна с ее милосердием. Степа готовится отдать кровь. Довольный. Петро, который вступился за него. Васе нужна диссертация. Ирина в темной лаборатории. Любит. И Рая любит. Сам Саша - почти фанатик своих формул, в которые он вписывает любовь, счастье, поведение, общество.

Всеми что-то двигает в жизни.

Один физиолог (забыл его фамилию) нашел центр удовольствия в мозгу крысы. Он ввел в него электрод и включал слабый ток. Видимо, крыса при этом испытывала очень приятные ощущения. Неизвестно, что ей представлялось - еда, или как ее сосут детеныши, или встреча с возлюбленным. Ее научили замыкать контакт, надавливая мордочкой на кнопку. После этого она забыла все - нажимала и нажимала. Помню даже фотографию этой счастливицы.

Если бы можно впаять такую проволочку… Чтобы нажимал и нажимал на контакты, не выискивая поводов для удовольствия - в операциях, в любви или в книгах.

Стремление получить максимум удовольствия и избежать неприятного - вот это и есть основной механизм, направляющий нашу деятельность. Есть регулятор, который включает программы из числа предлагаемых телом и корой. Эти последние привиты обществом и дополнены творчеством. Животные и дети думают только о сегодняшнем дне, а взрослые - еще загадывают на будущее.

Центр удовольствия возбуждается при выполнении программ инстинктов, рефлексов. Поесть. Любить. Ребенок. И просто завершение работы. Кроме того - свобода. Удовлетворение любопытства - искать. А также тепло или когда погладят по головке - "ты хороший". Примитивное счастье.

Кора наслоила на это массу условных рефлексов - суррогатов, заменяющих истинное возбуждение подкорковых центров. У человека они могут стать и такими мощными, что заглушают все телесные сигналы. Общество, люди могут сделать их такими. Или по крайней мере дать толчок. А когда машина раскручена, ее уже нельзя остановить. Творчество дополнит и разовьет.

Сильное возбуждение центра удовольствия - вот и счастье. Жаль, что он быстро устает, и приятное становится безразличным. Привычка. Долгого счастья быть не может - оно слишком остро. Контрасты - страдания - его подчеркивают.

У животных просто. Наелся до рвоты, пошел погулял или поспал. Прошло время - и пища снова приятна.

А людям хуже. Условный раздражитель, если он не подкрепляется безусловным, перестает действовать возбуждающе и может превратиться в тормозящий. Это сказал Павлов. Мудрые слова. Но они нуждаются в поправке. Для собачьей коры - да. А у человека корковые модели могут так гипертрофироваться, усилиться, что возбуждение их стойко вызывает удовольствие, хотя повод совершенно абстрактный. Конечно, не непрерывно, а так, как пища… Отдохнул - и снова.

Хорошо, когда у человека есть такой пунктик. Когда есть гипертрофированные корковые модели: изобретать, писать, просто делать людям приятное… Получать удовольствие от хорошо сделанной работы.

Общество должно учить этому ребятишек. Прививать правильные общественные программы. Иначе - беда. Природа поставила нам столько мин. Кора из любого инстинкта может сделать порок. Пищевой рефлекс станет жадностью, половой приведет к разврату, приятное чувство от похвалы превратиться в честолюбие.

Пойдем делать дело. Если эта карта будет бита, то снова нужно решать - что делать? А данных нет. Бросать монету? Когда уже будут умные машины, на которые можно переложить выбор решения?

Не дождусь. Нет.

Так много центробежных сил, разделяющих людей. Саша хорошо написал в тетрадке. Ограниченность в познании: один другого не понимает, потому что просто не знает, о чем речь. Субъективность - чувства мешают правильно оценивать. Увлеченность - гипертрофировались в коре одни модели, и события рассматриваются односторонне. Все другое отвергается с порога. Сколько вреда причинили человечеству убежденные, но ограниченные люди!

Пожалуй, прежде всего нужно отказаться от категоричности в суждениях. Понять, что наша моделирующая установка ограниченна. Что кажущиеся простыми вещи в действительности иногда очень сложны.

И снова нужны умные машины, способные моделировать и анализировать очень сложные системы. Хотя бы представлять обоснованные материалы для решения людям.

Хорошо давать рецепты поведения. Но так трудно следовать им самому.

Пошел. Наверное, там все готово.

Снова операционная. Который раз?

Обстановка: Саша на столе. Спит. Дышит сам, через трубку. Леня ему немножко помогает, тихонько сдавливая мешок в такт с Сашиным дыханием. Рядом, на каталке, лежит наш герой Степа. На лице - блаженная улыбка. Искупает грехи. Между ними столик, на котором установлен несложный аппарат для переливания крови. Трубки его уже присоединены к венам. Олег готов начать. Лицо его выражает нетерпение. Марина стоит рядом у своего стерильного столика.

Оксана в той же позе сидит перед своим экраном. Наверное, она сильно устала - сидит перед экраном уже четырнадцать часов. Боится отойти - а вдруг снова остановка? Закончим - и нужно ее отправить.

Дима что-то записывает в своем листке. Леня на корточках у дренажа. Мария Васильевна, Петро, кое-кто из молодежи…

Снова, в который раз вопрос:

- Как показатели? Дима:

- Порядок. Все готово, анализы взяты. Мы уже хотели за вами идти.

- Начинай, Олег. Качай не быстро, но непрерывно, чтобы кровь не свернулась в трубках. Примерно один шприц за двадцать секунд.

Переливание начато.

- Женя, сколько капель в минуту?

- Колеблется от сорока пяти до пятидесяти пяти.

Молчание. Слышно, как с легким щелчком Олег переключает кран аппарата - от всасывания на нагнетание. Дима непрерывно держит руку на пульсе. Оксана смотрит за электрокардиограммой, чтобы не было какой неприятности.

- Наркоз не углублять?

- Зачем? Ведь озноба нет.

Прошло пять минут. Перелито двести пятьдесят кубиков крови. Кровотечение из дренажа не уменьшилось. Неужели не подействует и это?..

Что же тогда - ждать или раскрывать рану и искать сосуд? Все уже передумано. Почки. Печень. Довольно.

- Сколько мочи?

Женя смотрит на бутылочку, в которую выведен катетер. Она до половины наполнена темно-бурой жидкостью.

- Сорок кубиков за тридцать минут. Дима добавляет:

- Анализ немного лучше.

Что же, это неплохо. Почки работают, - значит, можно кровь переливать. Так боюсь оперировать повторно. Подождем еще. Пока рано отчаиваться.

Олег продолжает качать. Все идет спокойно. Степа - как ни в чем не бывало. Здоровый, что для него пятьсот кубиков! Он утомлен, не спал двое суток. Не подействует ли это вредно на больного? Помнится, я где-то читал, что собаки, которым переливают "утомленную" кровь, засыпают. Пожалуй, это даже полезно. Посмотрим.

Как просто и буднично это совершается. Журналист написал бы: "Героический поступок врача!"

- Михаил Иванович, осталось два шприца до пятисот кубиков. Прекращать? Степа меня опередил:

- Бери еще двести, Олег. Я здоровый, перенесу.

- Степа, молчи! Героем у нас все равно не будешь. Намек?

- Давайте сделаем так: возьмем еще двести пятьдесят кубиков, а потом сразу же перельем ему столько же консервированной. Больной получит полноценную кровь, а Степа - хорошую компенсацию.

Очень разумно предложила Мария Васильевна. Просто забрать у донора семьсот кубиков - это много, а тут часть будет восполнена. В то же время для остановки кровотечения Степина свежая кровь несравненно лучше консервированной. Кстати, ее перелили уже больше литра, и она не помогла.

Венозное давление низкое, перегрузки сердца бояться нечего.

- Как, Степа, голова у тебя не кружится?

- Нет, что вы, все отлично.

- Ну, тогда давайте. Там, в холодильнике, кажется, есть кровь десятидневной давности. Срочно готовьте ампулу, чтобы переливать в ту же вену. Ты не торопись, Олег, пока они приготовят. А как, между прочим, Онипко? Кто его видел вечером?

Петро отвечает, что "ничего".

Мария Васильевна смеется:

- Степа должен литр за него отдать…

А Степа наш между тем внезапно скис. Глаза у него стали медленно закрываться, он чему-то еще противился, потом вдруг уснул. Даже начал похрапывать. Мы все немножко испугались. Дима взялся за пульс, я тоже. Не хватает еще несчастья. Но пульс хороший.

- Измерьте все-таки кровяное давление. Я думаю, что это сказалась усталость, ну и, конечно, кровопотеря. Приготовили кровь? Будить не надо.

Прошло пятнадцать минут после начала переливания. На десятой минуте капли как будто стали реже. Не убедительно.

Ампулу с кровью уже подвесили на штатив. Олег насасывает последний шприц, вводит кровь Саше и прекращает. Начато переливание Степе - частыми каплями, чтобы не затягивать.

- Спит сном праведника. Реабилитировался в глазах общественности и шефа.

В какой-то степени, да, реабилитировался. Но не совсем. Только доказал, что хороший парень. Но будет ли хорошим врачом? Во всяком случае, о том, чтобы выгнать, пока не может быть речи.

- Как перельете кровь, вывезите его на каталке в послеоперационную, пусть спит хоть до утра. Только поглядывайте. Мало ли что бывает.

Теперь все внимание у дренажа. Здесь столпились все. Капли считают сразу несколько человек. Эффект должен сказаться в течение пятнадцати-двадцати минут. Они решающие. Если не уменьшится, то придется оперировать.

- Уже пять минут, как частота капель не превышает сорока.

- Считайте дальше. Леня, прекращай наркоз. Возможно, он и так будет спать от Степиной крови.

Главный счетчик - Женя - кричит:

- Тридцать капель! Так еще не было.

- Было даже двадцать пять. Подожди радоваться.

- Я не видел. При мне ниже сорока пяти не спускалось.

Все устали. Нет сил. Но нужно ждать. Кто-то воскликнул, как заклинание:

- Ну, остановись же, остановись! Не действует: капли падают и падают.

- Нужно пригласить бабку-шептуху. Были такие, которые кровь заговаривали. Моя мама сама видела. Правда, я ей не очень верю, она женщина нервная…

Это Олег. Все смеются.

- Если бы такую бабку добыть, так мы бы ей дали ставку старшего научного сотрудника.

- Что ставка, от себя бы каждый заплатил…

Высказываются всякие предположения. Кровотечение - одна из самых главных бед. Что хочешь заплатишь. Даже из восьмидесяти рублей зарплаты.

Между тем Саша начал двигаться. Просыпается.

- Саша!

Открыл глаза. Бессмысленный взгляд.

- Саша, посмотри на меня. Несколько беспорядочных движений веками и бровями, потом зрачки уперлись мне в лицо. Узнал. Я это вижу по каким-то неуловимым признакам. Ворочает головой, показывает, что плохо.

- Мешает трубка? Знаем. Подожди немного, скоро вынем.

Да, теперь будем извлекать трубку. Только убедимся, что хорошо дышит. Кажется, есть надежда.

- Лежи спокойно и старайся глубоко дышать. Сосредоточься на этом.

Саша закрыл глаза. Сосредоточивается. Впрочем, это едва ли возможно в его положении. Просто засыпает. Кора мозга быстро истощается и впадает в сон.

- Ну что, Женя, сколько капель?

- Двадцать пять. Уже три минуты.

Неужели кончились наши страдания? Не верится. Так и ждешь, что еще что-нибудь привяжется. Но есть логика и опыт: вероятность новых осложнений невелика. Пока, на эту ночь. Даже моча идет прилично. Если сердце будет работать так же хорошо, то почки справятся.

Только бы кровотечение снова не усилилось! Даже если сохранится такой темп, то это уже не опасно. Через полсуток остановится наверняка. Кровопотеря составит около шестисот кубиков. Терпимо, вполне терпимо.

Ждем еще десять минут. Сходили, покурили на лестнице. Уже говорить ни о чем не хочется. Время перевалило за полночь.

Вернулись. Саша лежит с открытыми глазами и вполне сознательно крутит головой. Видимо, его ужасно раздражает трубка в трахее.

- Давай, Дима, удаляй.

Он залил в трахею раствор пенициллина, потом отсосал его через тонкую трубочку. Саша кашлял. Это хорошо. Из угла глаза вытекло две слезинки. Почему бы? От кашля или от страдания?

Дима извлекает бинт из полости рта. Сколько он туда натолкал! Лицо сразу приобрело нормальные очертания. Теперь его можно показывать кому угодно. Даже Ирине. Вообще это можно сделать через фонарь, пока не увезли. Не хочется идти. Саша двигается и пытается языком вытолкать трубку.

- Все, все, не крутись, вынимаю.

Трубка удалена. Это официальный конец раннего послеоперационного периода. Важнейшие жизненные функции восстановлены.

- Ну как, Саша, можешь сказать словечко? Он сделал попытку, улыбнулся и прошептал:

- Спасибо…

Так нам приятно это первое слово!

Не потому, что благодарит. Спасибо ему, что живой.

Но ему понравилось говорить. Снова шепчет одними губами:

- Клапан вшили?

- Да, да, вшили. Сидит хорошо.

Вздохнул глубоко, с облегчением. Видимо, уже давно думал об этом и терзался в сомнениях. Он хотел только клапан, никаких пластик.

- Скажи что-нибудь громко, голосом. Он морщится и с усилием произносит очень слабо и хрипло:

- Спина устала… стол жесткий…

- Сейчас переложим на кровать.

Еще бы не устать! Привезли из палаты в десять, а сейчас почти час. Пролежал больше четырнадцати часов. Но теперь уже все. Кровать нянечки уже завозят. Скрипят колесики. Не смазаны, как всегда. Не важно!

- Возьмите в последний раз анализы и вывозите в палату.

Нет смысла задерживать его в посленаркозной. Я рад. Пойду все-таки покажу его Ирине через

фонарь. Раю по праву пустят в палату, а она когда его увидит? Может быть, очень нескоро.

А может, и никогда. Такое еще возможно.

Быстро поднимаюсь на третий этаж. Стучу в дверь лаборатории. Она сразу же открывает. Испугана.

- Что-нибудь случилось?

- Наоборот, все хорошо. Пойдемте, я покажу вам его через фонарь, пока он еще в операционной.

Быстро веду ее через коридор, в смотровую комнату. На счастье, там никого нет.

Сверху странная картина. Какая-то нереальная. Голосов не слышно. Люди двигаются, как в немом кино.

Саша уже на кровати. Укрепляют штатив с капельницами. Мария Васильевна обтирает ему лицо мокрой салфеткой. Делает это особо, по-хирургически - легко и в то же время крепко. Знаю по себе: никто так хорошо не умеет вытереть пот с лица во время операции.

Ирина прильнула к стеклу. Наверное, хочет чтобы он ее увидел. Ни к чему. Ему ни о чем сейчас не нужно думать. Самое лучшее, если бы уснуть. Но это не удается.

- Ну все, дорогая. Насмотрелись. Зайдите на минутку в кабинет.

- Михаил Иванович, еще секунду.

Нетерпеливо ожидаю, стоя у двери. По инерции - "бедная". Но сейчас я оптимист. Все утрясется. Саша живой, это важнее всего.

Слышу, как проскрипели колеса. Увезли. Она поднялась и пошла за мной.

В кабинете. Не хочу вести разговоры. Пренебрегая вежливостью, я подчеркнуто стою и не предлагаю ей сесть.

- Ирина Николаевна, теперь вы должны идти домой.

Она делает протестующий жест. Я решительно пресекаю:

- Нет, нет. До утра ничего не случится. Дайте ваш телефон. Я буду ночевать здесь.

- Ну что же, я должна подчиниться. Я не имею права… даже если за гробом…

У меня решительно нет желания вступать в душещипательные дискуссии. Я сейчас не хочу никаких усложнений. Поэтому пусть она уходит. Потом. Потом будут разбираться.

- Пойдемте, я вас провожу до дверей. Парадный вход заперт.

- Не нужно меня провожать. Я уже здесь бывала вечерами.

Вот как? Странно. Мне казалось, что они не виделись. Не буду уточнять. Была так была. Наверное, когда лежал в прошлый раз.

- Спасибо вам. Я думаю, что вы согласитесь со мной поговорить в ближайшие дни.

- Да, разумеется. Я вам позвоню, или вы напомните. Можно домой.

- До свидания. Смотрите, пожалуйста, за Сашей.

Зачем она это говорит? Впрочем, она любит - это больше дружбы. Значит, она имеет право сказать.

Ушла. Хорошо - еще одна развязка. По крайней мере пока. Пойду в палату. Наверное, уже довезли. Не случилось ли чего в коридоре? Кажется, пустое дело перевезти по коридору и поднять в лифте, а тяжелобольные даже это переносят плохо.

Иду длинным коридором. Верхний свет потушен, горят только настольные лампы на сестринских столиках. Все спокойно, благообразно. Никто не стонет. На этом этаже лежат преимущественно дети с врожденными пороками сердца. В палатах стеклянные двери. Везде темно. Ага, вот здесь свет. Что там? Зайти?

Маленькая комната, три кровати. Две девочки спят полураскрытые. Одна из них, Люся, уже оперирована, собирается домой. Петро ушивал ей отверстие в межжелудочковой перегородке. Были осложнения, с трудом выходили. Тоже сидели как-то целую ночь. Теперь спит, розовая, хорошая. Улыбается во сне. Что она видит такое приятное? Представляет, как придет домой, увидится со своими куклами? Счастливая. Похожа на Леночку.

Ничего особенного здесь не случилось. Анна Максимовна, пожилая толстая сестра, вводит пенициллин. Мальчик Витя хнычет, полусонный. Она его уговаривает тихонько, нежно. Это приятно слышать.

Вот и послеоперационный пост. У столика возится со шприцем Мария Дмитриевна. Что она здесь делает? Смена не пришла? Нет, Сима тут.

- Мария Дмитриевна, почему вы здесь?

- Так, задержалась. Потом уже поздно было идти.

Это неправда. Просто она не хотела доверить Сашу менее опытным сестрам. Знала, что будет тяжелая операция.

Захожу в палату. Сашина кровать. Он лежит с закрытыми глазами. Немножко стонет. Больно. Первая ночь очень мучительна. Много наркотиков дать нельзя, потому что они угнетают дыхание, мало - не действуют. Но он розовый - это хорошо.

Врачи и сестры возятся около него. Дима проверяет кровяное давление. Леня что-то записывает в листок, Женя снова у дренажа. Оксана налаживает электрокардиоскоп - видимо, хочет посмотреть, как работает сердце уже в палате.

Даже Валя стоит тут со своими пробирками. Петре, Олег… Масса людей. Не дадут погибнуть. Если бы всегда можно не дать!

- Благополучно переехали?

- Немножко снизилось кровяное давление, но уже повышается.

- Саша, как дела?

Открыл глаза. Страдальческий взгляд. Наверное, думает - лучше бы умереть.

- Терпи, завтра будет лучше. Собери всю свою волю. Шепчет:

- Буду стараться. Спасибо вам…

- Спасибо еще рано. Теперь многое зависит от тебя. Помни о влиянии коры на все внутреннее хозяйство. А теперь постарайся уснуть.

Входит Мария Васильевна с Раей. Лицо у нее бледное, заплаканное. В руках мятый платочек.

Подходит, жмет руку, шепчет:

- Ах, как я исстрадалась, Михаил Иванович… Она исстрадалась. А другие, думаешь, нет? Впрочем, она, наверное, этого не думает.

- Ничего, Раиса Сергеевна, самое страшное уже позади. Вы на него посмотрите и уходите. Не можете домой - устроим в ординаторской на первом этаже.

- Я бы хотела около него быть… Пожалуйста.

- Нет, не могу, не просите. Мы теперь не пускаем родственников даже к детям.

Не разрешу я ей здесь сидеть. Кроме паники, от нее ждать нечего. Посмотрит - и довольно.

Саша слышит ее голос. Я думал, нет. Поманил пальцем. Шепчет:

- Рая, как Сережа?

- Все хорошо, милый, не беспокойся, я звонила. Он не знает.

- Не говори ему, пока все не выяснится…

Значит, он еще думает об опасности. Слишком долго лежал в клинике, знает всякие истории. Представляю, как ему хочется увидеть сына. Ничего, дорогой. Теперь я надеюсь. Клапан - это все-таки вещь. Если уж он вшит хорошо, то работает честно.

- Оксана, как?

- Частота сто семнадцать, аритмия такая же, как и раньше. Функция миокарда как будто хорошая.

- Можешь идти спать. Аппарат оставишь здесь. Женя, сколько капель?

- Все время двадцать. Больше не учащается. Жидкость стала прозрачнее.

Отлично. Эта опасность миновала. Смотрю на бутылочку - моча тоже прибывает хорошо.

- Ну, ребята, расходитесь кто куда. Завтра рабочий день. Здесь останутся двое дежурных - анестезиолог и хирург. Мария Васильевна, устройте Раису Сергеевну.

Итак, день окончен. Похоже, что сегодня Саша не умрет. Я могу поспать. Домой нельзя - вдруг что-нибудь случится. Медицина - наука неточная. Сказать тете Фене, чтобы постелила в кабинете. И неплохо бы чаю. Маловероятно: раздатчицы ушли, а у санитарок нет. Но вдруг?

Разыскал ее, сказал. Посмотрела уважительно. Хорошая старуха. Сколько наших пациентов вспоминают тебя добрым словом! И скольким ты закрыла глаза!

- Я сейчас пойду к старшей, в столе посмотрю. Где-нибудь найду, не беспокойтесь.

Я не беспокоюсь. Можно и без чаю.

Снова в кабинете. Черт бы его взял, как он мне надоел сегодня!

Откроем окно. Теплая влажная мгла. Мелкий дождик. Очень полезен для молодой зелени. Как они пахнут, листочки тополя! Не надышался бы.

Покурим.

Победа. Победа над смертью. Высокопарно. Не люблю фраз, но они сами лезут. Крепко вбиты книгами, газетами, радио.

Рад? Конечно. Саша - живой. Будет думать, говорить, писать. Представляю его на этом стуле, напротив: развивает свои теории. Глаза блестят, жестикулирует.

Стоп! Не фантазируй раньше времени, еще есть достаточно опасностей. Не буду.

Но все-таки той радости, как бывало в молодости, нет. Устал. Вот эта битва, - может быть, она выиграна. (Чур меня! Смешно.) Наверное, выиграна. Это приятно. Очень. Но я чувствую, как на мою душу все равно лег еще один слой чего-то темного и тяжелого. Не могу объяснить. Наверное, это слои страха и горя. Мало ли их сегодня пережито?

Картина: хлещет кровь из дырки в желудочке, и весь я сжался от страха и отчаяния. Ничего больше нет в душе - только страх и еще несколько нервных центров, бешено работающих, чтобы победить. Удалось. А могло быть иначе: масса крови вытекла. Сердце опустело. Массаж, вялые, редкие подергивания. Все во мне кричит: "Ну, сокращайся же, сокращайся ради Бога!" Совсем остановилось. Стоит. Все опустили руки. Минуту стою, ничего не понимая. Иду прочь. "Зашивайте". Пустота. Завидую: умереть бы.

Еще одна: Дима стоит на табуретке над столом, с остервенением нажимает на грудь - массирует сердце. Пот со лба, в глазах страх. Оксана бегает около своего экрана и заламывает руки. Короткие мысли: "Все! Остановка сердца. Не пойдет. Если и пойдет, то все равно остановится". Мне нечего делать. Стоять и ждать. И еще кричать. Гнев на них на всех - "прозевали, стервы!".

Всякие другие слова. А сам? Сидел там в кресле, развалился, кибернетику читал. Страшная досада на себя, на медицину. Голос Оксаны: "Сокращений нет". - "Кончай, ты…". Все стоят неподвижно, убитые.

Ладно, дальше не надо представлять. На этот раз все кончилось хорошо. Более или менее хорошо. Но тяжесть все равно легла.

Она и все прежние мешают мне радоваться.

Тогда брось! Можно найти спокойную работу. Будешь читать лекции студентам, оперировать грыжи, иногда - желудок, желчный пузырь. Тоже будут неприятности, но меньше, если тяжелобольных предоставлять терапевтам и самим себе. Будешь заниматься с внучкой, читать хорошие книги, ходить в театр. Даже раздумывать о теории медицины и писать разные книги. Комфорт, благодать… И за те же деньги. Деньги - второй план. Не совсем, конечно, но того, что есть, достаточно.

Тетя Феня принесла чай. Два стакана, несколько кусочков белого хлеба. Даже на чистом полотенце.

- Кушайте, пожалуйста, Михаил Иванович. Устали вы, наверное, за целый-то день?

- Спасибо, тетя Феня, большое спасибо.

Бабке хочется поговорить, но я что-то не умею вести такие разговоры. Она поняла по лицу и ретировалась. Обещала принести постель.

Как приятен горячий чай, когда весь рот ободрало табаком! Пожалуй, я бы съел что-нибудь более существенное. Обойдусь.

Устал. Ноет спина. Тяжелая голова. А в то же время чувствую - не усну. Срыв. Снотворные? Подожду. Нужно держать себя в руках.

Саше нужно снотворное назначить. Наверное, Дима сам догадался. Или сходить? Не могу подняться. Догадаются.

Смысл жизни. Спасать людей. Делать сложные операции. Разрабатывать новые - лучшие. Чтобы меньше умирали. Учить других врачей честной работе. Наука, теория - чтобы понять суть дела и извлечь пользу. Это мое дело. Им я служу, людям. Долг.

Другое: Леночка. Каждый должен воспитывать детей. Это не только долг - это потребность. Приятно. Очень.

И еще есть мое личное дело: понять, для чего все это. Для чего лечить больных, воспитывать детей, если мир в любую минуту может оказаться на грани гибели? Может быть, это уже бессмысленно? Очень хочется поверить, что нет. Но вера - это не то. Я хочу знать. Хочу пощупать те расчеты, по которым предсказывается будущее.

Все-таки здорово, что он живой. Правда, ему, наверное, не дожить до тех будущих машин… Но свою долю он в них вложит. Если эта Ирина… Семейный разрыв, эмоции… не перенесет. Как бы его охранить? Я буду стараться. Возможности ограничены. Его психика для меня - неуправляемая система. Потому что он много умнее меня. Хотя бы управиться с его сердцем - с тем, мышечным, а не с душой. (Душа. Смешно!) Ничего. Перешьем другой клапан. Поставим искусственное сердце.

Какой храбрый! Не знаю, на сколько клапанов меня самого хватит. Один ученый сказал, что человеку отпущено природой только определенное количество "адаптационной энергии". Иначе - способности сопротивляться сильным внешним раздражителям. Наверняка я уже израсходовал ее почти всю. А может, ошибается профессор? Разве он мог построить точные модели этих процессов? Все равно, на сколько хватит, беречь ее не стану. Пусть будет польза людям. Снова любуюсь собой. Как же, такой герой!

Противно, когда поймаешь себя на таком деле. "Ах, я так страдаю за своих больных! Я так самоотверженно борюсь со смертью!" Черт знает что. Все такие, или только я?

Человек прежде всего делает что-то. Хорошо, плохо, разно. Кроме того, он думает о деле. Тоже разно. Третий этаж - он наблюдает как бы со стороны за своими делами и мыслями. Полезное лекарство от некоторых пороков - например, тщеславия. Можно еще и на это посмотреть издали. И получается, что ты - никакой. Ни хороший и ни плохой. Средний.

Что-то тетя Феня постель не несет. Деликатно предоставляет мне время спокойно выпить чай. А может быть, проще - подает судно кому-нибудь из тяжелобольных. Правильно. Идет. О! Даже матрас тянет.

- Тетя Феня, зачем же вы матрас несете? Диван ведь мягкий.

- Хочу, чтобы помягче вам было. Умучались, поди.

- Как там, с послеоперационного поста ничего плохого не слышно?

- Видно, все спокойно, раз Мария Дмитриевна пришла вздремнуть к старшей сестре. Она ведь нарочно осталась помогать, если будет тяжело с Сашей. Золотые у вас рученьки…

- Полно, полно, тетя Феня. Вы еще меня будете хвалить…

- Ну как же не хвалить. Весь народ так говорит.

- Хорошо, хорошо…

Это значит - отправляйся, бабушка. Поняла или нет, но ушла, пожелала спокойной ночи.

От ночи-то осталось немного. На часах - час тридцать. Дольше шести не сплю.

Раздеваюсь, тушу настольную лампу, ложусь. Какое наслаждение вытянуться в постели после

такого дня! Все тело ноет. Впрочем, это приятная боль. Простыни не очень белые. Я это чувствую кожей. Плохо работает прачечная. Наплевать!

Спать, спать, спать.

Лежу неподвижно. Торможение должно распространяться с двигательных центров на всю кору.

Что-то не распространяется.

Спать… спать…

Нет, машина работает. Снова о смысле жизни: есть две программы деятельности. Так говорил Саша… А здорово привык я к этим словам. Научился пользоваться.

Животная программа - народить детей и воспитывать их. Чтобы они могли выжить и размножаться дальше. В общем неплохая программа. Но она не предусматривает особой гуманности в отношениях с ближними. Хватай, рви, дави. Чтобы дать потомство, сам должен быть сытым и сильным. Попутно это доставляет удовольствие - побеждать, накапливать, повелевать. Кора еще усилила приятность этого дела.

Мелькают лица, события… Животные программы. Похвастать на обществе вшитым клапаном - это она. Рая плачет - тоже. Добралась уже Ирина до дома? Она любит - тоже.

Вторые программы - общественные. Человек должен работать для других. Даже если неприятно. Чтобы все люди жили лучше. Это не доставляет такого острого удовольствия, как любовь и ребенок. Часто и вовсе никакого. Приходится заставлять.

Раньше было проще - люди верили в Бога. Люби ближнего - получишь рай. Если не будешь - вечный огонь. Наказание и поощрение. На тех же животных программах.

Бога нет. Наука. Каждый знает - наказать могут только люди, сейчас, здесь. Если суметь - можно избежать. И получить удовольствие. Торжество инстинктов. Фрейдизм.

Ну, а счастье?

Первобытный человек был счастлив, когда был сыт, в тепле, с семьей. А современный? Он уже не может жить без общества. Удовольствие от общения не только с близкими, но и с чужими, удовольствие от деятельности, находящей отклик в людях, уже необходимы для душевного комфорта.

Есть затасканная формула - "общественно полезная деятельность". Не нужно над этим смеяться. Это и есть смысл жизни человека, не биологический, заложенный природой, а социальный, обусловленный обществом. Счастье, идущее "снизу", острое, но оно ненадежно и для нашего человека мало. Только если оно дополнено этой "деятельностью", есть надежда получить крепкий якорь…

Разве с этим кто спорит, друг? Разве ты читал возражения в газетах? Возражений нет, но и не всегда настойчиво это доказывается. А нужно…

А сам?

Уже достаточно пожил. Животные эмоции отошли на задний план. Инстинкт жизни держит на поверхности, но счастья не дает.

Что же меня поддерживает? Семья, Леночка? Да, конечно, но этого мало. В отпуске с ума схожу от тоски. Мордочки детишек, что выписываются после операции? Глаза матерей?

Знаю, что это "социальные программы", привитые обществом. Ну и пусть. Они дают мне удовольствие и позволяют переносить невзгоды.

Наверное, очень важно - убедить себя в этом. Тогда и будешь счастливым… Я и есть счастливый… А что?

Спи, счастливец… Спи…

Нет, не так легко уснуть. Новые мысли приходят строй за строем. Сегодня уже принадлежит прошлому. Саша будет жить… наверное. Еще один клапан есть. Это здорово - клапан. На каждый прием приходят несчастные с митральной недостаточностью, и мы отправляем их, безнадежно разводя руками. Горький осадок от прежних попыток. Теперь это позади.

Даже если одну операцию в неделю, то многих можно вылечить. А можно - две. Такие, как сегодня?

Нет, не вытянуть. Ребята все замучились. И сам тоже. Ничего - наладится. Пожалуй, нужно вшивать по Жениной методике - это легче. Толковый парень. Думает он о смысле жизни? Наверное, еще нет. Он добрый - у него смысл есть.

Если даже по одному клапану в неделю, то за год можно прооперировать человек сорок. Это уже цифра, о которой можно говорить. Цифра? Говорить? Животные программы неистребимы. Черт с ними! Какой есть. Святым уже не быть.

Что мы завтра оперируем? Операцию с АИКом отменили. Зря поддались слабости. Может быть, еще можно вернуть? Не стоит. Матери уже сказали, что не будет. Материнское сердце не игрушка - взад да вперед. Вместо этого Лени возьмем взрослого. Сорокина, с сужением аорты. Его Петро прооперирует. Кровь той же группы. Да, возьмем. Только, кажется, там есть отложения извести в клапане. Придется самому побыть, чтобы включиться, если будет трудно.

Да, я же хотел завтра пораньше уйти, чтобы пописать. Статью давно нужно отправить. Ничего, подождет еще. Подождет… Как хорошо вот так устать, а потом лежать вытянувшись… Если бы не завтрашний день… не заботы… постоянно новые заботы…



Страница сформирована за 0.7 сек
SQL запросов: 171