12
Ветер, который гулял днем, расчистил небо от облаков и утих. В тишине и черноте сияли морозные звезды.
Серёжа отправился в клуб не в шапке, а в форменном берете, и холод хватал его за уши. Серёжа закрывал их ладонями и поддавал ходу. Но он торопился не только из-за мороза. Срочный сбор – дело нешуточное. Значит, что-то случилось.
Он проскочил арку подъезда, оказался во дворе и встревожился: окна клуба ярко горели, но не было слышно обычного гомона. Подбегая к двери, Серёжа заглянул в окно и успел заметить, что ребята стоят в строю.
Неужели опоздал? Но всего пятнадцать минут прошло с той поры, как позвонил Кузнечик. Да и что значит «опоздал»? Срочный сбор – не линейка, которую начинают минута в минуту. Сбор открывается, когда сбегутся все, а на это уходит минут сорок.
А тут не дождались даже капитана!
…Но он не опоздал.
Его-то как раз и ждали.
Серёжа понял это, едва ступил на порог спортзала.
У каждого бывают в жизни звездные часы. Пришёл такой час и к Серёже Каховскому.
Как только Серёжа показался в дверях, коротко пропела труба, ряды колыхнулись и замерли. А барабанщики грянули какой-то длинный незнакомый сигнал.
Они стояли отдельной шеренгой, слева от знаменной группы, шестеро лихих, подтянутых и удивительно славных мальчишек. Они сверкали нашивками, аксельбантами и белыми ремнями. Палочки в их тонких руках, с которых еще не сошел до конца летний загар, мелькали так, что казались размазанными в воздухе. Отражения ламп горели на алых боках и металлических обручах барабанов.
Барабанщики смотрели на Серёжу и улыбались. Они были разные: темноволосые и светлые, веснушчатые и смуглые, а улыбки у них были похожие: веселые, белозубые, добрые.
И Серёжа улыбнулся им в ответ.
В дальнем углу, позади строя, стояла группа взрослых, и с ними был Олег. Серёжа увидел там Юлю-вожатую, Митину маму и… директора школы. И отца.
Не было времени, чтобы удивиться или растеряться. Барабанщики оборвали сигнал, но барабаны их не смолкли совсем, а продолжали приглушенно рокотать. (Как это у них получается? Палочки почти неподвижны, а от барабанов идет ровный гул, словно голос прибоя в радиопостановке «Тайна Марии Целесты».)
И на фоне этого глухого рокота прозвучала команда Володи Огонькова – дежурного командира:
– Капитан Каховский – на середину!
Серёжа сделал несколько шагов и остановился прямо на черте, которая делила пополам фехтовальную дорожку. Он стоял лицом к знаменной группе, слегка щурился от яркого света и ждал. Ему казалось, что от больших ламп струится тепло, какое бывает летом, когда стоишь на горячем песке у синей воды.
– Отряд, внимание! – скомандовал Володя Огоньков.
Барабанщики стихли совсем. Олег вышел на дорожку и встал в трех шагах от Серёжи. Лицо у него было торжественное, почти строгое, но в глазах играли хорошие искорки.
Олег быстро улыбнулся Серёже. Затем стал строгим, вытянулся, развернул длинный лист ватманской бумаги, похожий на старинный пергаментный свиток. И прочитал:
За мужество при встрече с врагом
пионерский отряд фехтовальщиков «Эспада»
капитану группы Сергею Каховскому
вручает именную шпагу.
Вот этого Серёжа не ждал!
Он думал: может быть, благодарность, диплом, разрисованный братьями Ворониными, или даже похожий на орден значок – вроде Митиного чемпионского жетона.
Но шпага! Он никогда не посмел бы и мечтать о ней.
Барабанщики грянули марш-атаку. Строй раздвинулся, и со шпагой в руках сквозь шеренги вышел на середину Митька. Он встал перед Олегом. Олег свернул свиток, заправил его в кольцо из красной ленты и надел на клинок.
Митька встал к Серёже лицом и двумя руками протянул шпагу.
Да, это была не рапира, а тяжелая трехгранная спортивная шпага. С черной отшлифованной рукояткой, с большой сверкающей гардой, на ободке у которой Серёжа наполовину прочитал, наполовину угадал надпись: «Сергею Каховскому – отряд «Эспада». Смелость и честь».
«Стой! – вдруг словно кто-то неслышно крикнул ему. – Подожди. Можно не брать. Можно сказать, что еще не надо пока. Лучше потом. Будет небольшая заминка, но, наверно, все поймут».
«Зачем?»
«Но если ты возьмешь – это на всю жизнь. Ты никогда уже не сможешь отступить. Ни перед каким врагом. Ни разу в жизни…»
Серёжа прикусил нижнюю губу, глянул Митьке в глаза и вытянул навстречу ему руки. Он взял шпагу в раскрытые ладони. Потом сжал клинок, медленно согнул локти и прижал шпагу к груди.
Он обводил взглядом товарищей и встречался с ними глазами.
Володя Огоньков, Андрюшка Гарц, Алешка Смирняков… Валерик и Вовка Воронины… Ленька Мосин! Он стоит еще без нашивки, но смотрит честно и не отводит глаз… И Генка – самый хороший друг, самый лучший на свете Кузнечик (вот балда, не догадался позвать Наташку… Ой, нет, вон она, рядом с отцом!).
Барабанщики закончили марш.
Снова раздалась команда:
– Внимание, «Эспада»!
Капитаны и ассистенты у знамени в приветствии вскинули рапиры.
Тогда Серёжа перехватил шпагу за рукоять, вытянул клинок из ватманской трубки, как из ножен, и тоже поднял его перед собой.
В этот миг от тяжелого удара колыхнулся пол и дрогнули стекла. Казалось, за окнами сама темнота встряхнулась и по ней разбежались трещины. Это на реке от пристани до завода пробивали канал.
И маленький Вадик Воронин громким шепотом сказал:
– Как салют.
Часть третья. ФЛАГ-КАПИТАНЫ
1
Серёжа проснулся со смутной тревогой. Словно грозили какие-то неприятности. Какие? Он постарался сообразить.
Кажется, все в порядке. Вчера проявили пленку, на которую снимали драку в таверне «Жареный петух» – мушкетеры против гвардейцев. Получилось так, что даже сдержанный Олег улыбался весь вечер.
Может быть, что-то со Стаськой? Но отец у него уехал куда-то, а сам Стасик, скорее всего, ночует у Лесниковых: ему нравится, а мать не запрещает, ей все равно.
С оценками тоже все нормально, даже за контрольную по физике четверка.
Что еще?
Татьяна Михайловна звонила отцу, чтобы зашел в школу. Татьяне Михайловне кажется, что он, Серёжа, слишком часто лезет на рожон. Где надо и где не надо. Это уже не первый разговор. Но сам-то Серёжа знает, что не часто. Лишь там, где надо. И с отцом они понимают друг друга.
Серёжа спустил с постели ноги и громко сказал:
– Нок!
Застучали по паркету когти, и косматая голова сунулась в дверь.
– Здрасте, ваше лохматое высочество, – сказал Серёжа. – Гуляли?
Нок всем видом показал, что и рад бы, да не пускают.
Серёжа глянул на будильник.
– Я отпущу. Только на десять минут, а то обоим попадет. Понял?
Нок изобразил удовольствие и послушание.
Отпускать Нока одного не полагалось: мало ли что может случиться. Но у Серёжи для прогулки не было времени.
Он выпустил пса, рванул со стены шпагу, тремя свистящими взмахами посшибал на пол спичечные коробки, которые еще вечером расставил на столе и спинках стульев. Потом сделал несколько торопливых отжиманий и приседаний.
Отдышался, прикинул в уме: много ли уроков? Кроме алгебры, все сделаны. С алгеброй можно управиться на вахте. Сегодня занятий в отряде нет, работы у вахтенного командира немного. Серёжа крикнул в открытую форточку:
– Нок, домой! – и стал натягивать форменную рубашку.
Тревога слегка улеглась. Но совсем не исчезла.
Неприятности пошли с самого начала вахты. Прежде всего он целых пять минут искал под порогом ключ. Безголовый Андрюшка Гарц запихал его вчера в самый угол тайника и присыпал мусором.
Потом Серёжа обломал ногти, пытаясь открыть окно. Рама разбухла и не поддавалась. Серёжа чертыхнулся и стал искать глазами подходящую железяку. В углу кают-компании на полу стоял Серёжин рыцарский замок из пенопласта. Его принесли сюда для съемок. Холм, на котором возвышались башни и стены, был сделан из папье-маше. Для прочности внутрь этого холма ребята вставили упругий обломок рапирного клинка.
Серёжа приподнял макет, вынул обломок и снова подступил к оконной створке.
Домоуправление никак не хотело отключить лишние батареи, и в комнатах «Эспады» всегда стояла влажная жара. В самые лютые зимние дни ребята здесь занимались в летней форме. Но и это не спасало, приходилось постоянно распахивать окна. Проветрить помещение – это была первая обязанность каждой вахты.
Наконец створка поддалась, и морозными глыбами ввалился в окно февральский воздух.
Серёжа передохнул и посмотрел на часы.
Вот тут-то и начались главные неприятности. Оказалось, что старые отрядные ходики, которые притащили в «Эспаду» братья Воронины, показывают уже четверть десятого. А Димки нет. Помощник вахтенного командира, барабанщик «Эспады» Дмитрий Соломин, не изволил явиться на дежурство.
«Ну, подожди же…» – сердито и беспомощно подумал Серёжа.
Сердито – потому что опоздание на вахту штука серьезная, а ненаглядный Димочка выкидывал этот фокус уже третий раз. А беспомощно – потому что устроить помощнику заслуженную нахлобучку Серёжа никак не решался. Все-таки это же Димка…
Появился Димка только в половине десятого. Грохнула наружная дверь, потом в раздевалке послышалась торопливая возня: Димка освобождался от зимней амуниции. Наконец он появился в кают-компании, слегка взлохмаченный, розовый от мороза. На ходу протянул в петли белый ремень, щелкнул пряжкой и встал перед Серёжей, виновато махая желтыми ресницами.
– Ну? – сказал Серёжа.
Димка опустил нос, пальцами провел по стрелкам на шортиках, словно проверял их остроту, и честно ответил:
– Проспал.
– Очень уважительная причина, – язвительно заметил Серёжа.
Димка вздохнул:
– Я и не говорю, что уважительная…
– Третий раз опаздываешь… Может, объяснишь хотя бы, почему проспал? Мне про это в вахтенный журнал записывать.
Димка беззащитно поднял ясные глаза. Не хотел он ни оправдываться, ни молчать упрямо.
– Ну, я читал… Данилка книжку дал «Двадцать лет спустя». Она такая толстая, а дней мало, потому что очередь. Я вчера читал, читал, пока мама фонарик не отобрала. И говорит: «Если проспишь, будешь сам виноват». И не разбудила.
– Значит, мама виновата, – сказал Серёжа.
– Нет, конечно, – возразил Димка почти испуганно. – Это я виноват.
Он опять вздохнул и стал теребить аксельбант на рубашке. Серёжа начал злиться. И на Димку, и, главное, на себя – за нерешительность. Он был капитан и командир вахты – значит, следовало принимать меры.
– Оставь в покое шнур, – досадливо сказал он.
Димка послушно опустил руку.
Бессознательно отдаляя неприятный миг, Серёжа спросил:
– Может быть, у тебя есть еще какая-нибудь причина? Серьезная?
Не опуская глаз, Димка помотал головой: не было у него серьезной причины. Глядя мимо Димки, Серёжа деревянным голосом сказал:
– Два часа ареста.
Димка моргнул. Один раз. Потом заморгал часто. Потом в упор глянул на Серёжу: «Ты не пошутил?»
– Вот так, – мрачно сказал Серёжа, ощущая моментальное раскаяние.
Димкины глаза стали слегка влажными. Серёжа почти обрадовался: если Димка пустит хоть слезинку, можно будет сразу отменить наказание. Есть неписаное правило в «Эспаде»: если человек начинает плакать, никаких взысканий ему не дают. Слезы – и так дорогая расплата за вину. Если, конечно, человек этот не очень большой, а вина не очень страшная.
Но Димка не поддался слезам. Только голос его стал сипловатым. Он посмотрел на Серёжины ботинки и тихо спросил:
– А когда?
– Сейчас, – все так же хмуро сказал Серёжа. Отступать было некуда.
– Я же на вахте.
– Не нужен мне такой помощник. Обойдусь.
– А… где сидеть? – спросил Димка и слегка покраснел.
Конечно, специального помещения для «арестантов» не было. Если кто-то зарабатывал столь суровое взыскание, то отбыв свой час или два где-нибудь в уголке кают-компании или отправлялся в фотолабораторию.
– Иди в лабораторию, – сказал Серёжа. – Мне здесь надо пол мыть.
– Я могу сам вымыть. А потом отсижу, – почти шепотом сказал Димка.
– Ага. И опоздаешь в школу. Давай отправляйся.
Димка сделал шаг к двери и оглянулся. Он словно говорил глазами: «Может быть, ты все же пошутил? Ведь это же я – Димка. Тот, который с тобой в лагере был. Тот, который подарил тебе маленького синего краба…»
– Сними ремень, – сказал Серёжа, терзаясь все пуще.
Димка медленно потянул из петель пояс. Потом свернул его в тугое кольцо, сжал это кольцо в ладонях, понурил голову и шагнул в коридор.
– Куда ты с ним? Оставь ремень на столе, – сказал ему в спину Серёжа.
– Зачем? – откликнулся Димка слегка вызывающе.
Серёжа почувствовал, что Димка пытается отстоять свое достоинство и остаток свободы. Он будто говорил: «Арестовал ты меня? Ладно. Заставил снять ремень? Пусть. Но нигде не сказано, что нельзя снятый ремень брать с собой. Вот и беру».
– Ну и шут с тобой, – буркнул Серёжа.
В лаборатории Димка сел на табурет перед увеличителем, поставил пятки на сиденье, обнял колени и замер.
– Зажги свет, – сказал Серёжа.
– И так хорошо, – хмуро отозвался Димка.
Лаборатория была в крошечной комнатушке с окном, закрытым фанерой. Ветхая фанера сквозь щели и дырки пропускала солнце, и полумрак был пробит узкими лучами.
Серёжа постоял в дверях, потом снова на себя рассердился и ушел.
– Запирай, – сказал Димка вслед.
– Зачем? Сбежишь, что ли? – досадливо откликнулся Серёжа.
Дверь осталась полуоткрытой.
Надо было делать уборку, а потом браться за алгебру. А на душе кошки скребли. Конечно, Димка получил свои два часа за дело. Но Серёжа боялся. Просто-напросто боялся, что Димка обидится. Крепко обидится и, может быть, навсегда.
Ну что ему до Димки? И не такие уж друзья вроде бы. И встречались-то не чаще раза в месяц, пока не пришёл Димка в отряд. Да и в отряде виделись не часто. Главным образом на вахте. А вот надо же: грызет и грызет беспокойство.
«Сам притащил его в отряд. Вот и радуйся», – мстительно сказал себе Серёжа.
Действительно, сам привел Димку в «Эспаду»…
А что было делать?
Только раз в жизни видел Серёжа Димку грустного, с мокрыми глазами. Это случилось перед зимними каникулами. Димка сидел в опустевшей школьной раздевалке. Хотел, видно, одеться, да так и не собрался: бросил на колени пальтишко, уперся в него локтями, уткнулся в кулаки подбородком и, обиженно моргая, смотрел куда-то сквозь стену.
– Дим! – встревоженно сказал Серёжа. – Ты что?
Димка сердито дернул плечом: не приставай, мол, и так тошно. Но Серёжа не ушел, конечно.
– Что случилось?
– Ничего, – сипло сказал Димка.
Серёжа немного обиделся.
– Слушай-ка, – сказал он в упор. – Когда мне было плохо и ты мне помогал, я ведь не рычал на тебя, а наоборот… Что же ты? Я ведь тоже помочь хочу.
Димка глянул на него быстро и чуть виновато.
– Как ты поможешь? Никто уже ничего не сделает… Да и не надо.
– А вдруг? – упрямо сказал Серёжа. – Ты расскажи.
Димка сердито поморгал, стряхивая капли с ресниц.
Недоверчиво поднял глаза.
– А смеяться не будешь?
– Ты спятил!
Димка отвернулся и шепотом сказал:
– Я хотел быть барабанщиком…
Вот такая случилась история. Простая и невеселая. Всю жизнь мечтал Димка стать барабанщиком. Даже по ночам снился ему краснобокий барабан с тугой белой кожей. К такому барабану приблизишь ухо и сразу услышишь тихий-тихий, но неумолкающий гул. То ли топот далекой конницы, то ли голос океанских штормов.
Ни дошкольников, ни октябрят не берут в барабанщики. Димка рос, надеялся и ждал своего часа. И даже когда Клавдия Семеновна велела всем третьеклассникам написать в стенгазету, кто кем хочет быть, Димка решился и написал, что барабанщиком. И больше никем.
Когда третьеклассников стали готовить к приему в пионеры и пришла пора делать у них свой отряд, кое-кто из ребят вспомнил про заметку и сказал, что надо бы выбрать в барабанщики Димку Соломина. Однако Клавдия Семеновна обратила внимание класса на то, что у Соломина во второй четверти снизилась успеваемость: тройка по русскому грозит. А барабанщик всегда идет впереди отряда, с него все должны брать пример. Какой же здесь пример?
Будто у него на пузе эта тройка написана!
В общем, выбрали в барабанщики Вовку Быкова. У него тоже тройка, но не по русскому, а по физкультуре…
– Елки-палки, – сказал Серёжа, услыхав про такое дело, и повел Димку к старшей вожатой.
Юля была заморочена подготовкой к новогоднему вечеру. Димкину историю она выслушала без особого интереса.
– Ну и что? – сказала она. – Ты, Соломин, тройку постарайся исправить, а потом что-нибудь придумаем. На будущий год…
– Юля! – перебил Серёжа. – Человек столько лет ждал, а теперь еще целый год ждать! Разве в барабанщики за оценки берут?
Юля оглянулась на горестно отошедшего Димку и сказала полушепотом:
– Ну подумай: что я сделаю? Клавдия Семеновна меня еще в первом классе учила. Что я, пойду к ней и скажу: «Вы не правы»?
– Скажи что хочешь. Лишь бы Димке дали барабан.
– Но ведь ребята же голосовали, все решили… А куда этого Быкова девать?
– Быкову барабан нужен как ежу моторная лодка. Он и не хотел даже. Это во-первых. Во-вторых, можно дать им еще один барабан. Вон их сколько у тебя в хозяйстве. Пусть будет два барабанщика в отряде… Или запиши его в сводный отряд при знаменной группе.
– В сводный можно только с пятого класса… И если я Соломина возьму в барабанщики, Клавдия Семеновна сразу решит, что я подрываю ее авторитет.
– Все правильно! – накалено сказал Серёжа. – Все точно ты рассудила… Прямо как электронная машина. Разложила по полочкам. Только на фига твоя правильность, если от нее у Димки слезы!
Юля озадаченно помолчала.
– Слушай… – начала она растерянно. – Ты все-таки думай… Я все-таки старшая вожатая…
– Ну конечно, – откликнулся Серёжа. – Извини, пожалуйста. Но ты еще и сестра барабанщика. Надо бы понимать…
Юля хотела ответить. Но Серёжа ухватил Димку за руку и вытащил из пионерской комнаты.
– Потерпи до завтра, – попросил он.
А утром встретился в отряде с Данилкой.
– Можешь взять в команду хорошего человека?
Данилка глянул подозрительно. Он ревниво оберегал свою группу от всякого вмешательства.
– Зачем еще? – спросил он.
– В барабанщики хочет. Давно уже.
– Мало ли кто хочет в барабанщики, – уклончиво заметил Данилка. – Барабанов-то лишних нет. Вон Митьку и то не можем в группу взять. И Вадька Воронин ходит в запасных.
– Митька уже большой. А Вадька еще маленький. А этот в самый раз… Я твою сестру просил, чтобы в сводный отряд взяла, а она уперлась. Как стенка.
Данилка, однако, разгадал этот хитрый прием.
– Думаешь, если мы с Юлькой спорим, значит, я ей назло должен делать?
– Ничего я не думаю, – сердито сказал Серёжа. – Ты торгуешься, а там человеку плохо до слез.
Когда человеку очень плохо, спорить, конечно, нелегко.
– Где барабаны-то брать? – ворчливо произнес Данилка.
– Олег же обещал достать.
– Он сколько уж обещает…
– Данила… – укоризненно сказал Серёжа.
Данилка со вздохом спросил:
– Что хоть за человек-то?
– Знаешь какой парень! Он никогда не подведет!
…Через десять дней Серёжа поинтересовался у Данилки:
– Ну как мой Димка?
Данилка дерзко хмыкнул и ответил коротко:
– Не твой, а наш.
В общем, все было бы хорошо, если бы не эти дурацкие опоздания на вахту.
Серёжа вымыл пол в кают-компании и стал подметать в коридоре. В полуоткрытую дверь лаборатории он видел Димку.
Димка на дверь не смотрел и Серёжу не замечал. Он развлекался с ремнем. Пряжкой отпечатал на ладони звезду. Ладошку, словно зеркальце, подставил под солнечный луч и полюбовался на отпечаток. Потом зачем-то лизнул его. Подумал, оттиснул звезду на коленке, но лизать не стал, а запрокинул лицо и вытянул губы трубочкой, словно засвистел тихонько. Затем повесил ремень на увеличитель, обнял себя за плечи и задумался.
«Наверно, ему кажется, что уже целый час прошел», – подумал Серёжа. А прошло восемь минут.
Можно было бы и отпустить «арестанта», но Серёжа чувствовал, что Димка такую милость не примет.
И тут появился Данилка.
– Вот, полюбуйся на своего Соломина, – сказал Серёжа, чтобы хоть как-нибудь облегчить душу. – Сперва опаздывает, потом сидит за это, а я должен вкалывать.
– А может, он не виноват, что опоздал, – вредным голосом откликнулся Вострецов. Он своих людей в обиду не давал.
– А кто виноват? Я? Потому что книжку вам, обормотам, дал почитать, да? Для того, что ли, дал, чтоб читали до ночи, а потом дрыхли до обеда?
Данилка сразу потерял задор.
– Значит, из-за книжки, – сокрушенно произнес он. – Тогда, значит, из-за меня. Это я всех торопил, чтобы скорее тебе ее вернуть.
– А я и не просил, чтобы скорее! Выходит, я виноват? Может, мне вместо Димки сесть?
– Нет, что ты, – рассеянно отозвался Данилка. Он смотрел мимо Серёжи и теребил тесемки на шапке. – Это не ты. Это я…
– Спасибо, – с усмешкой сказал Серёжа.
– Нет, правда, – настойчиво повторил Данилка. – Я тоже виноват… Можно, я с Димкой сяду?
– На здоровье, – сказал Серёжа. И обрадовался: Димке будет веселее. – Снимай ремень и садись.
Но Данилка не спешил. Он что-то решал в уме.
– Случай-то один, – сказал он будто между прочим, – а виноватых-то двое. Значит, надо время пополам разделить.
– Ну и пожалуйста, – отозвался Серёжа с равнодушным видом, хотя обрадовался еще больше. – Сидите каждый по часу. Даже по пятьдесят пять минут. Потому что десять он уже отсидел.
Данилка начал было расстегивать пальто, но опять остановился.
– Вообще-то вся группа виновата. Все из-за этой книжки будто перебесились. Кричат: «Скорее, скорее!»
– Ты что, хочешь всю группу засадить? – удивился Серёжа.
– Ну ведь надо, чтобы справедливо… А можно? – ласковым голосом спросил хитрый Данилка.
– Вы не влезете в лабораторию.
– Обязательно влезем! Можно?
– Да мне-то что… – произнес Серёжа, едва сдерживая смех.
Данилка бросился к телефону.
– Я их сейчас по цепочке соберу!
– Не работает телефон, – сказал Серёжа. – Со вчерашнего дня еще. Звони с автомата.
Данилка выскочил на улицу.
Группа собралась за четырнадцать минут – все, кроме запасного барабанщика Вадика Воронина, который был в детском саду. Еще две минуты они под тихие понукания Данилки приводили в порядок форму.
Потом выстроились перед Серёжей.
Немножко похожие друг на друга и очень разные. Деловитый маленький Павлик Снегирев, темноглазый и всегда спокойный Коля Копыркин, похожий на каплю черной ртути Рафик Сараев, тоненький и лохматый Серёжа Лавренюк и светлоголовый, но загорелый даже зимой Василек Рыбалкин. Лихая Данилкина гвардия, первая шеренга «Эспады».
– Мы готовы, – сказал Данилка.
– Только не вздумайте там цирк устраивать – предупредил Серёжа.
Данилка отозвался очень серьезно:
– Что ты! Мы же понимаем.
– Двадцать шесть минут прошло, – сказал Серёжа. – Осталось девяносто четыре. Вас семеро. Примерно по тринадцать минут на каждого. Вот и давайте…
Они по очереди подошли к командиру вахты, отдали ремни и послушно отправились в «темницу». Только в глазах у каждого все же были чертики.
Данилка не обманул. Сидели они очень спокойно. Молча и почти неподвижно. Кто на полу, кто на столике, кто на верхней полке стеллажа. Лица были почти неразличимы в сумраке. Только блестящие носы и коленки барабанщиков светились, когда на них падали тонкие лучи. Словно кто-то рассыпал в полутемной столярной мастерской свежие деревянные кубики.
Серёжа усмехнулся и, почти успокоившись, отправился в спортзал, где после недавних киносъемок стоял кавардак.
Едва он взялся за швабру, как пришёл Олег.
Олег был чем-то озабочен.
– Случилось что-нибудь? – спросил Серёжа.
– Так… Мелкая суета и трепыханье, – сказал Олег. – Ты один?
– Хочешь, развеселю? – спросил Серёжа. – Увидишь редкое зрелище. Небывалое.
– Какое?
Серёжа помолчал и значительно произнес:
– Группа барабанщиков, которая не бузит, не пищит, не устраивает борьбу дзюдо, а сидит совсем спокойно и тихо.
Олег недоверчиво уставился на Серёжу. Тот поманил его к двери.
Олег с полминуты изумленно наблюдал замершую компанию барабанщиков, а потом даже испугался:
– Что случилось-то?
Серёжа рассказал. Олег действительно развеселился. Потом спросил:
– А долго им еще сидеть?
– Десять минут.
– Времени нет. Придется объявить амнистию. Дел много.
Он распахнул дверь лаборатории и сообщил:
– Ввиду срочных дел – всем полное прощение.
Услыхав такую новость, верхние барабанщики с радостным воплем упали со стеллажа. Образовалась куча, которая с грохотом и визгом выкатилась в коридор.
Олег вынул из этой кучи командира Вострецова.
– Тихо вы! Слушайте… Сергей и все барабанщики сейчас пойдут со мной в школу, будем грузить фанеру для декораций. Директор обещал.
– Есть! Ура! – ответил Данилка.
– Все, кроме Данилки и Димы, – сказал Олег. – Они останутся на вахте. Вострецов – командиром. Сергей мне нужен, потому что он посильнее. И школа как раз его.
Данилка озадаченно замигал.
– Как это командиром? Я же не капитан…
– Привыкай, – сказал Олег.
