ЛиР Москва, 9 декабря 2017

Цитата момента



Большая часть нашей жизни уходит на ошибки и дурные поступки; значительная часть протекает в бездействии, и почти всегда вся жизнь в том, что мы делаем не то, что надо.
Эх… Сенека.

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Мужчиной не становятся в один день или в один год. Это звание присваиваешь себе сам, без приказа министра. Но если поспешил, всем видно самозванца. Как парадные погоны на полевой форме.

Страничка Леонида Жарова и Светланы Ермаковой. «Главные главы из наших книг»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/
Мещера

Аркадий и Борис Стругацкие. Град обреченный

Купить и скачать книгу можно на ЛитРес

- Как живете, караси?
- Ничего себе, мерси.

В. Катаев. «Радиожираф»

…Знаю дела твои и труд твой, и терпение твое и то, что ты не можешь сносить развратных, и испытал тех, которые называют себя апостолами, а они не таковы, и нашел, что они лжецы…

Откровения Иоанна Богослова (Апокалипсис)

КНИГА ПЕРВАЯ

Часть первая. Мусорщик

Баки были ржавые, помятые, с отставшими крышками. Из-под крышек торчали обрывки газет, свешивалась картофельная шелуха. Это было похоже на пасть неопрятного, неразборчивого в еде пеликана. На вид они казались неподъемно тяжелыми, но на самом деле вдвоем с Ваном ничего не стоило рывком вздернуть такой бак к протянутым рукам Дональда и утвердить на краю откинутого борта. Нужно было только беречь пальцы. После этого можно было поправить рукавицы и немного подышать носом, пока Дональд ворочает бак, устанавливая его в глубине кузова.

Из распахнутых ворот тянуло сырым ночным холодом, под сводом подворотни покачивалась на обросшем грязью шнуре голая желтая лампочка. В ее свете лицо Вана было как у человека, замученного желтухой, а лица Дональда не было видно в тени его широкополой техасской шляпы. Серые облупленные стены, исполосованные горизонтальными бороздами; темные клочья пыльной паутины под сводами; непристойные женские изображения в натуральную величину; а около дверей в дворницкую - беспорядочная толпа пустых бутылок и банок, которые Ван собирал, аккуратно рассортировывал и сдавал в утиль…

Когда остался последний бак, Ван взял совок и метлу и принялся собирать мусор, оставшийся на асфальте.

- Да бросьте вы копаться, Ван, - раздраженно произнес Дональд. - Каждый раз вы копаетесь. Все равно ведь чище не будет.

- Дворник должен быть метущий, - наставительно заметил Андрей, крутя кистью правой руки и прислушиваясь к своим ощущениям: ему показалось, что он немного растянул сухожилие.

- Ведь все равно же опять навалят, - сказал Дональд с ненавистью. - Мы и обернуться не успеем, а уже навалят больше прежнего.

Ван ссыпал мусор в последний бак, утрамбовал совком и захлопнул крышку.

- Можно, - сказал он, оглядывая подворотню. В подворотне теперь было чисто.

Ван посмотрел на Андрея и улыбнулся. Потом он поднял лицо к Дональду и проговорил:

- Я только хотел напомнить вам…

- Давайте, давайте! - нетерпеливо прикрикнул Дональд.

Раз-два. Андрей и Ван рывком подняли бак. Три-четыре. Дональд подхватил бак, крякнул, ахнул и не удержал. Бак накренился и боком грохнулся на асфальт. Содержимое вылетело из него метров на десять, как из пушки. Активно опорожняясь на ходу, он с громом покатился во двор. Гулкое эхо спиралью ушло к черному небу между стенами.

- Мать вашу в бога, в душу и святого духа, - сказал Андрей, едва успевший отскочить. - Руки ваши дырявые!..

- Я только хотел напомнить, - кротко проговорил Ван, - что у этого бака отломана ручка.

Он взял метлу и совок и принялся за дело, а Дональд присел на корточки на краю кузова и опустил руки между колен.

- Проклятье… - пробормотал он глухо. - Проклятая подлость.

С ним было явно что-то не в порядке в последние дни, а в эту ночь - в особенности. Поэтому Андрей не стал ему говорить, что он думает о профессорах и об их способности заниматься настоящим делом. Он сходил за баком, а потом, вернувшись к грузовику, снял рукавицы и вытащил сигареты. Из пустого бака смердело нестерпимо, и он торопливо закурил и только после этого предложил сигарету Дональду. Дональд молча покачал головой. Надо было поднимать настроение. Андрей кинул горелую спичку в бак и сказал:

- Жили-были в одном городишке два ассенизатора - отец и сын. Канализации у них там не было, а просто ямы с этим самым. И они это самое вычерпывали ведром и заливали в свою бочку, причем отец, как более опытный специалист, спускался в яму, а сын сверху подавал ему ведро. И вот однажды сын это ведро не удержал и обрушил обратно на батю. Ну, батя утерся, посмотрел на него снизу вверх и сказал ему с горечью: «Чучело ты, - говорит, - огородное, тундра! Никакого толка в тебе не видно. Так всю жизнь наверху и проторчишь».

Он ожидал, что Дональд хотя бы улыбнется. Дональд вообще-то был человек веселый, общительный, никогда не унывал. Было в нем что-то от студента-фронтовика. Однако сейчас Дональд только покашлял и глухо сказал: «Всех ям не выгребешь». А Ван, возившийся около бака, реагировал и вовсе странно. Он вдруг с интересом спросил:

- А почем оно у вас?

- Что - почем? - не понял Андрей.

- Дерьмо. Дорого?

Андрей неуверенно хохотнул.

- Да как тебе сказать… Смотря чье…

- Разве оно у вас разное? - удивился Ван. - У нас - одинаковое. А чье у вас самое дорогое?

- Профессорское, - немедленно сказал Андрей. Просто невозможно было удержаться.

- А! - Ван высыпал в бак очередной совок и покивал. - Понятно. Но у нас в сельской местности не было профессоров, поэтому и цена была одна - пять юаней за ведро. Это - в Сычуане. А в Цзянси, например, цены доходили до семи и даже до восьми юаней.

Андрей наконец понял. Ему вдруг захотелось спросить, правда ли, что китаец, пришедший в гости на обед, обязан потом опорожниться на огороде хозяина, однако спрашивать это было, конечно, неловко.

- А как у нас сейчас, я не знаю, - продолжал Ван. - Последнее время я не жил в деревне… А почему профессорское ценится у вас дороже?

- Это я пошутил, - сказал Андрей виновато. - У нас этим делом вообще не торгуют.

- Торгуют, - сказал Дональд. - Вы даже этого не знаете, Андрей.

- А вы даже это знаете, - огрызнулся Андрей.

Еще месяц назад он ввязался бы с Дональдом в яростный спор. Его ужасно раздражало то, что американец то и дело рассказывает о России такие вещи, о которых он, Андрей, и понятия не имеет. Андрей был тогда искренне уверен, что Дональд просто берет его на пушку или повторяет злопыхательскую болтовню Херста. «Да шли бы вы с вашей херстовиной!» - отмахивался он. Но потом появился этот недоносок Изя Кацман, и Андрей спорить перестал, огрызался только. Черт их знает, откуда они всего этого набрались. И бессилие свое он объяснял тем обстоятельство, что он-то пришел сюда из пятьдесят первого года, а эти двое - из шестьдесят седьмого.

- Счастливый вы человек, - сказал вдруг Дональд, поднялся и пошел к бакам у кабины.

Андрей пожал плечами и, надеясь избавиться от неприятного осадка, вызванного этим разговором, надел рукавицы и принялся сгребать вонючий мусор, помогая Вану. Ну, и не знаю, думал он. Подумаешь, дерьмо-то. А что ты знаешь об интегралах? Или, скажем, о постоянной Хаббла? Мало ли кто чего не знает…

Ван запихивал в бак последние остатки мусора, когда в воротах с улицы появилась ладная фигура полицейского Кэнси Убукаты.

- Сюда, пожалуйста, - сказал он кому-то через плечо и двумя пальцами откозырял Андрею. - Привет, мусорщики!

Из уличной тьмы в круг желтого света вступила девушка и остановилась рядом с Кэнси. Была она совсем молоденькая, лет двадцати, не больше, и совсем маленькая, едва по плечо маленькому полицейскому. На ней был грубый свитер с широченным воротом и узкая короткая юбка, на бледном мальчишеском личике ярко выделялись густо намазанные губы, длинные светлые волосы падали на плечи.

- Не пугайтесь, - вежливо улыбаясь, сказал ей Кэнси. - Это всего лишь наши мусорщики. В трезвом состоянии совершенно безопасны… Ван, - позвал он. - Это Сельма Нагель, новенькая. Приказано поселить у тебя в восемнадцатом номере. Восемнадцатый свободен?

Ван, снимая на ходу рукавицы, подошел к ним.

- Свободен, - сказал он. - Давно уже свободен. Здравствуйте, Сельма Нагель. Я - дворник, меня зовут Ван. Если что-нибудь понадобится, вот - дверь в дворницкую, приходите сюда.

- Давай ключ, - сказал Кэнси. - Пойдемте, я вас провожу, - сказал он девушке.

- Не надо, - проговорила она устало. - Сама найду.

- Как угодно, - сказал Кэнси и снова откозырял. - Вот ваш чемодан.

Девушка взяла у Кэнси чемодан, а у Вана - ключ, мотнула головой, отбрасывая упавшие на глаза волосы, и спросила:

- Который подъезд?

- Прямо, - сказал Ван. - Вон тот, под освещенным окном. Пятый этаж. Может быть, вы хотите есть? Чаю?

- Нет, не хочу, - сказала девушка, снова тряхнула головой и, цокая каблуками по асфальту, пошла прямо на Андрея.

Он отступил, пропуская ее. Когда она проходила, он ощутил крепкий запах духов и еще какой-то парфюмерии. И он все смотрел ей вслед, пока она шла по желтому освещенному кругу, юбка у нее была совсем короткая, чуть длиннее свитера, а ноги были голые, белые, и Андрею показалось, что они светятся, когда она вышла из-под арки в темноту двора, и в этой темноте был виден только ее белый свитер и белые мелькающие ноги.

Потом заныла, завизжала и грохнула дверь, и тогда Андрей снова машинально достал сигареты и закурил, представляя, как эти нежные белые ноги ступают по лестнице, ступенька за ступенькой… гладкие икры, ямочки под коленями, обалдеть можно. Как она поднимается выше и выше, этаж за этажом, и останавливается перед дверью восемнадцатой квартиры - как раз напротив шестнадцатой квартиры… ч-черт, надо хоть белье постельное переменить, три недели уже не менял, наволочка серая сделалась, как портянка… А какое у нее лицо? Надо же - совсем не помню, какое у нее лицо. Только ноги и запомнил.

Он вдруг осознал, что молчат все, даже женатый Ван, и в ту же секунду заговорил Кэнси:

- У меня есть двоюродный дядя, полковник Маки. Он был адъютантом господина Осимы и два года просидел в Берлине. Потом его назначили исполняющим обязанности нашего военного атташе в Чехословакии, и он присутствовал при вступлении немцев в Прагу…

Ван кивнул Андрею, они рывком подняли бак и благополучно переправили его в кузов.

- …Потом, - продолжал Кэнси неторопливо, закуривая сигаретку, - он немного повоевал в Китае, по-моему, где-то на юге, на Кантонском направлении. Потом он командовал дивизией, высадившейся на Филиппинах, и организовал «марш смерти» пяти тысяч американских военнопленных - извините меня, Дональд… Потом его направили в Маньчжурию и назначили начальником Сахалинского укрепрайона, где он, между прочим, в целях сохранения секретности загнал в шахту и взорвал восемь тысяч китайских рабочих… извини меня, Ван… Потом он попал к русским в плен, и они, вместо того чтобы повесить его или, что то же самое, передать его Китаю, всего-навсего упрятали его на десяток лет в концлагерь…

Пока Кэнси все это рассказывал, Андрей успел слазить в кузов, помог там Дональду расставить баки, поднял и закрепил борт грузовика, снова спрыгнул на землю, угостил Дональда сигаретой, и теперь они втроем стояли перед Кэнси и слушали его. Дональд Купер, длинный, сутулый, в выцветшем комбинезоне, длинное лицо со складками возле рта, острый подбородок, поросший редкой седой щетиной; и Ван, широкий, приземистый, почти без шеи, в стареньком, аккуратно заштопанном ватнике, широкое бурое лицо, курносый носик, благожелательная улыбка, темные глаза в щелках припухших век; и Андрея вдруг пронизала острая радость при мысли, что все эти люди из разных стран и даже из разных времен собрались здесь вместе и делают одно, очень нужное дело, каждый на своем посту.

- …Теперь он уже старый человек, - закончил Кэнси. - И он утверждает, что самые лучшие женщины, каких он когда-либо знал, - это русские женщины. Эмигрантки в Харбине.

Он замолчал, уронил окурок и старательно растер его подошвой блестящего штиблета. Андрей сказал:

- Какая же она русская? Сельма, да еще Нагель.

- Да, она шведка, - сказал Кэнси. - Но все равно. Это был рассказ по ассоциации.

- Ладно, поехали, - сказал Дональд и полез в кабину.

- Слушай, Кэнси, - сказал Андрей, берясь за дверцу. - А кем ты был раньше?

- Контролером на литейном заводе, а до того - министром коммунального…

- Да нет, не здесь, а там…

- А-а, там? Там я был литсотрудником в издательстве «Хаякава».

Дональд завел двигатель, и старенький грузовик затрясся и залязгал, испуская густые клубы синего дыма.

- У вас правый подфарник не горит! - крикнул Кэнси.

- Он у нас сроду не горел, - отозвался Андрей.

- Так почините! Еще раз увижу - оштрафую!

- Понасажали вас на нашу голову…

- Что? Не слышу!

- Бандитов, говорю, лови, а не шоферов! - проорал Андрей, стараясь перекричать лязг и дребезг. - Дался тебе наш подфарник! И когда только вас всех разгонят, дармоедов!

- Скоро! - крикнул Кэнси. - Теперь уже скоро - не пройдет и ста лет!

Андрей погрозил ему кулаком, махнул Вану и ввалился на сиденье рядом с Дональдом. Грузовик рванулся вперед, чиркнул бортом по стене в арке ворот, выкатился на Главную улицу и круто повернул направо.

Устраиваясь поудобнее, так, чтобы пружина, вылезшая из сиденья, не колола в зад, Андрей искоса поглядел на Дональда. Дональд сидел прямо, положив левую руку на баранку, а правую - на рычаг переключения скоростей, надвинув шляпу на глаза и выставив острый подбородок, и гнал во всю мощь. Он всегда ездил так, «с максимальной разрешенной скоростью», не думая даже тормозить перед выбоинами на асфальте, и на каждой такой выбоине в кузове тяжело ухали баки с мусором, дребезжал проржавевший капот, а сам Андрей, как не старался упираться ногами, подлетал и падал в точности на острие проклятой пружины. Только раньше все это сопровождалось веселой перебранкой, а сейчас Дональд молчал, тонкие губы его были крепко сжаты, на Андрея он не смотрел вовсе, и потому чудился в этой обычной тряске какой-то злой умысел.

- Что это с вами, Дон? - спросил Андрей наконец. - Зубы болят?

Дональд коротко дернул плечом и ничего не ответил.

- Правда, вы какой-то сам не свой последние дни. Я же вижу. Может быть, я вас обидел как-нибудь нечаянно?

- Бросьте, Андрей, - проговорил Дональд сквозь зубы. - При чем здесь вы?

И опять Андрею почудилось в этих словах какое-то недоброжелательство и даже что-то обидное, оскорбительное: где уже тебе, сопляку, меня, профессора, обидеть?.. Но тут Дональд заговорил снова:

- Я ведь не зря сказал вам, что вы счастливый. Вам и в самом деле можно только позавидовать. Все это идет как-то мимо вас. А по мне это идет, как паровой каток. Ни одной целой кости не осталось.

- О чем вы? Ничего не понимаю.

Дональд молчал, искривив губы. Андрей посмотрел на него, невидящими глазами поглядел вперед на дорогу, снова покосился на Дональда, почесал себе макушку и расстроено сказал:

- Честное слово, ничего не понимаю. Так вроде все хорошо идет…

- Потому я вам и завидую, - жестко сказал Дональд. - И хватит от этом. Не обращайте внимания.

- То есть как не обращать внимания? - сказал Андрей, совсем расстроившись. - Как это я могу не обращать внимания? Мы здесь вместе… вы, я, ребята… Конечно, дружба - это большое слово, слишком большое… Ну, просто товарищи… Я бы, например, рассказал, если что… Ведь никто не откажется помочь! Ну, сами скажите: если бы со мной что-нибудь случилось и я бы попросил у вас помощи, вы бы мне отказали? Ведь не отказали бы, верно?

Правая рука Дональда оторвалась от рычага и легонько потрепала Андрея по плечу. Андрей замолчал. Его переполняли чувства. Снова все было хорошо, все было в порядке. Дональд был в порядке. Просто обычная хандра. Может же быть у человека хандра. Просто у него самолюбие взыграло. Все-таки как-никак профессор социологии, а тут баки с мусором, а до этого он был грузчиком на складе. Конечно, ему это неприятно и обидно, тем более что никому об этих обидах не расскажешь - никто его сюда не гнал, и жаловаться неудобно… Это только сказать просто: выполняй хорошо любое дело, на которое тебя поставили… Ну и ладно. И хватит об этом. Сам справится.

А грузовичок уже катился по диабазу, скользкому от осевшего тумана, и здания по сторонам стали ниже, дряхлее, и цепочки фонарей, протянувшиеся вдоль улицы, стали тусклее и реже. Цепочки эти впереди сходились в туманное расплывчатое пятно, на мостовой и на тротуарах не было ни души, даже дворники почему-то не попадались, только на углу Семнадцатого переулка, перед приземистой старой гостиницей, известной более под названием «Клопиный вольер», стояла телега с понурой лошадью, и в телеге кто-то спал, закутавшись с головой в брезент. Было четыре часа ночи - время самого крепкого сна, и ни одно окно не светилось в черных этажах.

Впереди слева из подворотни высунулся грузовик. Дональд помигал ему фарами, промчался мимо, а грузовик, такой же мусорщик, вывернув на дорогу, попытался их перегнать, но не на таковских напал, где ему было тягаться с Дональдом, - так, посветил фарами через заднее стекло и отстал безнадежно. Еще одного мусорщика они обогнали в горелых кварталах, и вовремя, потому что сразу за горелыми начался булыжник, и Дональду пришлось-таки снизить скорость, чтобы грузовичок невзначай не развалился.

Здесь стали попадаться встречные машины, уже пустые, - они шли со свалки и больше никуда не торопились. Потом от фонаря впереди отделилась неясная фигура, вышла на мостовую, и Андрей, сунув руку под сиденье, вытащил было тяжелую монтировку, но оказалось, что это полицейский, который попросил подбросить его до Капустного переулка. Ни Андрей, ни Дональд не знали, где это, и тогда полицейский, здоровенный мордастый дядька со светлыми лохмами, беспорядочно торчащими из-под форменной фуражки, сказал, что покажет.

Он встал на подножку рядом с Андреем и, держась за раму, всю дорогу недовольно крутил носом, словно бог весть что унюхал, хотя от самого от него так и шибало застаревшим потом, и Андрей вспомнил, что эта часть города уже отключена от водопровода.

Некоторое время ехали молча, полицейский насвистывал из оперетки, а потом ни с того ни с сего сообщил, что на углу Капустного и Второй Левой нынче в полночь кокнули какого-то беднягу, все золотые зубы повыдергивали…

- Плохо работаете, - зло сказал ему Андрей.

Такие случаи выводили его из себя, а тон у полицейского был такой, что так и надавал бы ему по шее: сразу было видно, что ему совершенно безразличны и убийство, и убитый, и убийцы.

Полицейский озадаченно повернул широкую пряжку и спросил:

- Ты, что ли, меня учить будешь, как работать?

- Может быть, и я, - сказал Андрей.

Полицейский нехорошо прищурился, посвистел и сказал:

- Учителей то, учителей!.. Куда ни харкни - везде учителя. Мусор уже возит, а все учит.

- Я тебя не учу… - начал было Андрей, повысив голос, но полицейский говорить ему не дал.

- Вот вернусь сейчас в участок, - спокойно сообщил он, - и позвоню к тебе в гараж, что у тебя подфарник правый не горит. Подфарник у него, понимаешь, не горит, а туда же - учит полицию, как работать. Молокосос.

Дональд вдруг рассмеялся сухим скрипучим смехом. Полицейский тоже ржанул и сказал совсем уже миролюбиво:

- Я один на сорок домов, понял? И оружие запретили носить. Чего же ты от нас хочешь? Тебя скоро дома резать начнут, не то что в переулках.

- Так а чего же вы? - ошеломленно сказал Андрей. - Протестовали бы, требовали бы…

- «Протестовали», - повторил полицейский. - «Требовали»… Новичок, что ли? Эй, шеф, - позвал он Дональда. - Притормози-ка. Мне здесь.

Он спрыгнул с подножки и вразвалку, не оглядываясь, направился в темную щель между покосившимися деревянными домами, где в отдалении горел одинокий фонарь, а под фонарем стояла кучка людей.

- Да что они, ей богу, сдурели, что ли? - возмущенно сказал Андрей, когда машина снова тронулась. - Как это так - в городе полно шпаны, а полиция без оружия! Не может этого быть. У Кэнси же кобура на боку, что он в ней - сигареты носит?

- Бутерброды, - сказал Дональд.

- Ничего не понимаю, - сказал Андрей.

- Было разъяснение, - сказал Дональд. - «В связи с участившимися случаями нападения гангстеров на полицейских с целью захвата оружия»… и так далее.

Некоторое время Андрей размышлял, изо всех сил упираясь ногами, чтобы не подбрасывало над сиденьем. Булыжник практически уже кончился.

- По моему, это ужасно глупо, - сказал он наконец. - А по вашему?

- И по-моему, тоже, - отозвался Дональд, неловко закуривая одной рукой.

- И вы об этом так спокойно говорите?

- Я уже свое отбеспокоился, - сказал Дональд. - Это очень старое разъяснение, вас еще здесь не было.

Андрей почесал макушку, наморщился. Черт его знает, может, и был какой-то смысл в этом разъяснении? В конце концов, полицейский-одиночка действительно соблазнительная приманка для этих гадов. Если уж изымать оружие, то изымать надо, конечно, у всех. И конечно, дело не в этом дурацком разъяснении, а в том, что полиции мало, и облав мало, а надо было бы устроить одну хорошенькую облаву и вымести эту нечисть одним махом. Население привлечь. Я бы, например, пожалуйста, пошел… Дональд бы, конечно, пошел… Надо будет написать мэру. Потом мысли его приняли вдруг новое направление.

- Слушайте, Дон, - сказал он. - Вот вы социолог. Я, конечно, считаю, что социология - это никакая не наука… я вам уже говорил… и вообще не метод. Но вы, конечно, много знаете, гораздо больше меня. Вот вы мне объясните: откуда в нашем городе вся эта дрянь? Как они сюда попали - убийцы, насильники, ворье… Неужели Наставники не понимали, кого сюда приглашают?

- Понимали, наверное, - равнодушно ответил Дональд, с ходу проскакивая страховидную яму, наполненную черной водой.

- Так зачем же тогда?..

- Вором не рождаются. Вором становятся. А потом, как известно: «Откуда нам знать, что нужно Эксперименту? Эксперимент есть Эксперимент…»

- Дональд помолчал. - Футбол есть футбол, мяч круглый, поле квадратное, пусть победит достойнейший…

Фонари кончились, жилая часть города осталась позади. Теперь по сторонам разбитой дороги тянулись заброшенные развалины - остатки нелепых колоннад, просевшие в скверные фундаменты, подпертые балками стены с зияющими дырами вместо окон, бурьян, штабели гниющих бревен, заросли крапивы и колючек, чахлые, полузадушенные лианами деревца среди нагромождений почерневшего кирпича. А потом впереди опять возникло туманное сиянье. Дональд свернул вправо, осторожно разминулся со встречным пустым грузовиком, пробуксовал в глубоких колеях, забитых грязью и, наконец, затормозил вплотную к красным огонькам последнего в очереди мусорщика. Он заглушил двигатель и посмотрел на часы. Андрей тоже посмотрел на часы. Было около половины пятого.

- Часок простоим, - бодро сказал Андрей. - Пошли посмотрим, кто там впереди.

Сзади подошла и остановилась еще одна машина.

- Идите один, - сказал Дональд, откинулся на спинку сиденья и сдвинул поля шляпы на лицо.

Тогда Андрей тоже откинулся на спинку, поправил под собой пружину и закурил. Впереди полным ходом шла разгрузка - лязгали крышки баков, высокий голос учетчика кричал: «…Восемь… десять…», на столбе покачивалась тысячесвечовая лампа под плоской жестяной тарелкой. Потом вдруг заорали сразу в несколько глоток: «Куда, куда, мать твою? Сдай назад! Сам ты - слепая!.. По зубам захотел?..» Справа и слева громоздились горы мусора, слежавшегося в плотную массу, ночной ветерок наносил ужасную тухлятину.

Знакомый голос вдруг сказал над ухом:

- Здорово, дерьмовозы! Как идет великий Эксперимент?

Это был Изя Кацман, в натуральную величину, - встрепанный, толстый, неопрятный и, как всегда, неприятно жизнерадостный.

- Слыхали? Есть проект окончательного решения проблемы преступности. Полиция упраздняется! Вместо нее будут по ночам выпускать на улицы сумасшедших. Бандитам и хулиганам конец - теперь только сумасшедший решится ночью выйти из дома.

- Неостроумно, - сказал Андрей сухо.

- Неостроумно? - Изя встал на подножку и просунул голову в кабину. - Наоборот! Чрезвычайно остроумно! Никаких же дополнительных расходов. Водворение сумасшедших на место постоянного жительства по утрам возлагается на дворников…

- За что дворникам выдается дополнительный паек в размере литра водки, - подхватил Андрей, чем и привел Изю в необъяснимый восторг: Изя принялся хихикать, издавая странные горловые звуки, брызгать и мыть ладони воздухом.



Страница сформирована за 1.09 сек
SQL запросов: 172