АСПСП

Цитата момента



Если ты родился без крыльев - не мешай им расти.
Коко Шанель

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Дети цветы, но вы – не навоз на грядке. Цветок растет и стремится все из почвы вытянуть. А мудрость родителей в том и состоит, чтобы не все соки отдать, надо и для себя оставить. Тут природа постаралась: хочется отдать всё! Особенно женщину такая опасность стережет. Вот где мужчине надо бы ее подстраховать. Уводить детей из дома, дать жене в себя прийти, с подружкой поболтать, телевизор посмотреть, книжку почитать, а главное – в тишине подумать.

Леонид Жаров, Светлана Ермакова. «Как быть мужем, как быть женой. 25 лет счастья в сибирской деревне»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/israil/
Израиль

Запись 5-я.

Конспект: КВАДРАТ. ВЛАДЫКИ МИРА. ПРИЯТНО-ПОЛЕЗНАЯ ФУНКЦИЯ.

Опять не то. Опять с вами, неведомый мой читатель, я говорю так, как будто вы… Ну, скажем, старый мой товарищ, R-13, поэт, негрогубый, - ну да все его знают. А между тем вы - на Луне, на Венере, на Марсе, на Меркурии - кто вас знает, где вы и кто.

Вот что: представьте себе - квадрат, живой, прекрасный квадрат. И ему надо рассказать о себе, о своей жизни. Понимаете, квадрату меньше всего пришло бы в голову говорить о том, что у него все четыре угла равны: он этого уже просто не видит - настолько это для него привычно, ежедневно. Вот и я все время в этом квадратном положении. Ну, хоть бы розовые талоны и все с ними связанное: для меня это - равенство четырех углов, но для вас это, может быть, почище, чем бином Ньютона.

Так вот. Какой-то из древних мудрецов, разумеется, случайно, сказал умную вещь: "Любовь и голод владеют миром". Ergo: чтобы овладеть миром - человек должен овладеть владыками мира. Наши предки дорогой ценой покорили, наконец, Голод: я говорю о Великой Двухсотлетней Войне - о войне между городом и деревней. Вероятно, из религиозных предрассудков дикие христиане упрямо держались за свой "хлеб" *(2). Но в 35-м году - до основания Единого Государства - была изобретена наша теперешняя, нефтяная пища. Правда, выжило только 0,2 населения земного шара. Но зато, очищенное от тысячелетней грязи, каким сияющим стало лицо земли. И зато эти ноль целых и две десятых вкусили блаженство в чертогах Единого Государства.

* 2. Это слово у нас сохранилось только в виде поэтической метафоры: химический состав этого вещества нам неизвестен.

Но не ясно ли: блаженство и зависть - это числитель и знаменатель дроби, именуемой счастьем. И какой был бы смысл во всех бесчисленных жертвах Двухсотлетней Войны, если бы в нашей жизни все-таки еще оставался повод для зависти. А он оставался, потому что оставались носы "пуговицей" и носы "классические" (наш тогдашний разговор на прогулке), потому что любви одних добивались многие, других - никто.

Естественно, что, подчинив себе Голод (алгебраический=сумме внешних благ), Единое Государство повело наступление против другого владыки мира - против Любви. Наконец и эта стихия была тоже побеждена, т. е. организована, математизирована, и около 300 лет назад был провозглашен наш исторический "Lex sexualis": "всякий из нумеров имеет право - как на сексуальный продукт - на любой нумер".

Ну, дальше там уж техника. Вас тщательно исследуют в лабораториях Сексуального Бюро, точно определяют содержание половых гормонов в крови - и вырабатывают для вас соответственный Табель сексуальных дней. Затем вы делаете заявление, что в свои дни желаете пользоваться нумером таким-то (или таким-то), и получаете надлежащую талонную книжечку (розовую). Вот и все.

Ясно: поводов для зависти нет уже никаких, знаменатель дроби счастья приведен к нулю - дробь превращается в великолепную бесконечность. И то самое, что для древних было источником бесчисленных глупейших трагедий, у нас приведено к гармонической, приятно-полезной функции организма так же, как сон, физический труд, прием пищи, дефекация и прочее. Отсюда вы видите, как великая сила логики очищает все, чего бы она ни коснулась. О, если бы и вы, неведомые, познали эту божественную силу, если бы и вы научились идти за ней до конца.

…Странно, я писал сегодня о высочайших вершинах в человеческой истории, я все время дышал чистейшим горным воздухом мысли, а внутри как-то облачно, паутинно и крестом - какой-то четырехлапый икс. Или это мои лапы, и все оттого, что они были долго у меня перед глазами - мои лохматые лапы. Я не люблю говорить о них - и не люблю их: это след дикой эпохи. Неужели во мне действительно - -

Хотел зачеркнуть все это - потому что это выходит из пределов конспекта. Но потом решил: не зачеркну. Пусть мои записи, как тончайший сейсмограф, дадут кривую даже самых незначительных мозговых колебаний: ведь иногда именно такие колебания служат предвестником - -

А вот уже абсурд, это уж действительно следовало бы зачеркнуть: нами введены в русло все стихии - никаких катастроф не может быть.

И мне теперь совершенно ясно: странное чувство внутри - все от того же самого моего квадратного положения, о каком я говорил вначале. И не во мне икс (этого не может быть) - просто я боюсь, что какой-нибудь икс останется в вас, неведомые мои читатели. Но я верю - вы не будете слишком строго судить меня. Я верю - вы поймете, что мне так трудно писать, как никогда ни одному автору на протяжении всей человеческой истории: одни писали для современников, другие - для потомков, но никто никогда не писал для предков или существ, подобных их диким, отдаленным предкам…

Запись 6-я.

Конспект: СЛУЧАЙ. ПРОКЛЯТОЕ "ЯСНО". 24 ЧАСА.

Повторяю: я вменил себе в обязанность писать, ничего не утаивая. Поэтому, как ни грустно, должен отметить здесь, что, очевидно, даже у нас процесс отвердения, кристаллизации жизни еще не закончился, до идеала еще несколько ступеней. Идеал (это ясно) там, где уже ничего не случается, а у нас… Вот не угодно ли: в Государственной Газете сегодня читаю, что на площади Куба через два дня состоится праздник Правосудия. Стало быть, опять какой-то из нумеров нарушил ход великой Государственной Машины, опять случилось что-то непредвиденное, непредвычислимое.

И, кроме того, нечто случилось со мной. Правда, это было в течение Личного Часа, т. е. в течение времени, специально отведенного для непредвиденных обстоятельств, но все же…

Около 16 (точнее, без десяти 16) я был дома. Вдруг - телефон.

- Д-503? - женский голос.

- Да.

- Свободны?

- Да.

- Это я, I-330. Я сейчас залечу за вами, и мы отправимся в Древний Дом. Согласны?

I-330… Эта I меня раздражает, отталкивает - почти пугает. Но именно потому-то я и сказал: да.

Через 5 минут мы были уже на аэро. Синяя майская майолика неба и легкое солнце на своем золотом аэро жужжит следом за нами, не обгоняя и не отставая. Но там, впереди, белеет бельмом облако, нелепое, пухлое, как щеки старинного "купидона", и это как-то мешает. Переднее окошко поднято, ветер, сохнут губы, поневоле их все время облизываешь и все время думаешь о губах.

Вот уже видны издали мутно-зеленые пятна - там, за Стеною. Затем легкое, невольное замирание сердца - вниз, вниз, вниз, как с крутой горы, - и мы у Древнего Дома.

Все это странное, хрупкое, слепое сооружение одето кругом в стеклянную скорлупу: иначе оно, конечно, давно бы уже рухнуло. У стеклянной двери - старуха, вся сморщенная и особенно рот: одни складки, сборки, губы уже ушли внутрь, рот как-то зарос - и было совсем невероятно, чтобы она заговорила. И все же заговорила.

- Ну что, милые, домик мой пришли поглядеть? - И морщины засияли (т. е., вероятно, сложились лучеобразно, что и создало впечатление "засияли") .

- Да, бабушка, опять захотелось, - сказала ей I.

Морщинки сияли:

- Солнце-то, а? Ну что, что? Ах, проказница, ах, проказница! Зна-ю, знаю! Ну, ладно: одни идите, я уж лучше тут, на солнце…

Гм… Вероятно, моя спутница - тут частый гость. Мне хочется что-то с себя стряхнуть - мешает: вероятно, все тот же неотвязный зрительный образ: облако на гладкой синей майолике.

Когда поднимались по широкой, темной лестнице, I сказала:

- Люблю я ее - старуху эту.

- За что?

- А не знаю. Может быть - за ее рот. А может быть - ни за что. Просто так.

Я пожал плечами. Она продолжала, улыбаясь чуть-чуть, а может быть, даже совсем не улыбаясь:

- Я чувствую себя очень виноватой. Ясно, что должна быть не "просто-так-любовь", а "потому-что-любовь". Все стихии должны быть…

- Ясно… - начал я, тотчас же поймал себя на этом слове и украдкой заглянул на I: заметила или нет?

Она смотрела куда-то вниз; глаза были опущены - как шторы.

Вспомнилось: вечером, около 22, проходишь по проспекту, и среди ярко освещенных, прозрачных клеток - темные, с опущенными шторами, и там, за шторами - == Что у ней там, за шторами? Зачем она сегодня позвонила, и зачем все это?

Я открыл тяжелую, скрипучую, непрозрачную дверь - и мы в мрачном, беспорядочном помещении (это называлось у них "квартира"). Тот самый, странный, "королевский" музыкальный инструмент - и дикая, неорганизованная, сумасшедшая, как тогдашняя музыка, пестрота красок и форм. Белая плоскость вверху; темно-синие стены; красные, зеленые, оранжевые переплеты древних книг; желтая бронза - канделябры, статуя Будды; исковерканные эпилепсией, не укладывающиеся ни в какие уравнения линии мебели.

Я с трудом выносил этот хаос. Но у моей спутницы был, по-видимому, более крепкий организм.

- Это - самая моя любимая… - и вдруг будто спохватилась - укус-улыбка, белые острые зубы. - Точнее: самая нелепая из всех их "квартир".

- Или еще точнее: государств, - поправил я. - Тысячи микроскопических, вечно воюющих государств, беспощадных, как…

- Ну да, ясно… - по-видимому, очень серьезно сказала I.

Мы прошли через комнату, где стояли маленькие, детские кровати (дети в ту эпоху были тоже частной собственностью). И снова комнаты, мерцание зеркал, угрюмые шкафы, нестерпимо пестрые диваны, громадный "камин", большая, красного дерева кровать. Наше теперешнее - прекрасное, прозрачное, вечное - стекло было только в виде жалких, хрупких квадратиков-окон.

- И подумать: здесь "просто-так-любили", горели, мучились… (опять опущенная штора глаз). - Какая нелепая, нерасчетливая трата человеческой энергии. не правда ли?

Она говорила как-то из меня, говорила мои мысли. Но в улыбке у ней был все время этот раздражающий икс. Там, за шторами, в ней происходило что-то такое - не знаю что, что выводило меня из терпения, мне хотелось спорить с ней, кричать на нее (именно так), но приходилось соглашаться - не согласиться было нельзя.

Вот остановились перед зеркалом. В этот момент я видел только ее глаза. Мне пришла идея: ведь человек устроен так же дико, как эти вот нелепые "квартиры", - человеческие головы непрозрачны, и только крошечные окна внутри: глаза. Она как будто угадала - обернулась. "Ну, вот мои глаза. Ну?" (Это, конечно, молча.)

Передо мною два жутко-темных окна, и внутри такая неведомая, чужая жизнь. Я видел только огонь - пылает там какой-то свой "камин" - и какие-то фигуры, похожие…

Это, конечно, было естественно: я увидел там отраженным себя. Но было неестественно и непохоже на меня (очевидно, это было удручающее действие обстановки) - я определенно почувствовал себя пойманным, посаженным в эту дикую клетку, почувствовал себя захваченным в дикий вихрь древней жизни.

- Знаете что, - сказала I, - выйдите на минуту в соседнюю комнату. - Голос ее был слышен оттуда, изнутри, из-за темных окон-глаз, где пылал камин.

Я вышел, сел. С полочки на стене прямо в лицо мне чуть приметно улыбалась курносая асимметрическая физиономия какого-то из древних поэтов (кажется, Пушкина). Отчего я сижу вот - и покорно выношу эту улыбку, и зачем все это: зачем я здесь, отчего это нелепое состояние? Эта раздражающая, отталкивающая женщина, странная игра…

Там стукнула дверь шкафа, шуршал шелк, я с трудом удерживался, чтобы не пойти туда, и - == точно не помню: вероятно, хотелось наговорить ей очень резких вещей.

Но она уже вышла. Была в коротком, старинном ярко-желтом платье, черной шляпе, черных чулках. Платье легкого шелка - мне было ясно видно: чулки очень длинные, гораздо выше колен, и открытая шея, тень между…

- Послушайте, вы, ясно, хотите оригинальничать, но неужели вы…

- Ясно, - перебила I, - быть оригинальным - это значит как-то выделиться среди других. Следовательно, быть оригинальным - это нарушить равенство… И то, что на идиотском языке древних называлось "быть банальным", у нас значит: только исполнять свой долг. Потому что…

- Да, да, да! Именно. - Я не выдержал. - И вам нечего, нечего…

Она подошла к статуе курносого поэта и, завесив шторой дикий огонь глаз, там, внутри, за своими окнами, сказала на этот раз, кажется, совершенно серьезно (может быть, чтобы смягчить меня), сказала очень разумную вещь:

- Не находите ли вы удивительным, что когда-то люди терпели вот таких вот? И не только терпели - поклонялись им. Какой рабский дух! Не правда ли?

- Ясно… То есть я хотел… (это проклятое "ясно"!).

- Ну да, я понимаю. Но ведь, в сущности, это были владыки посильнее их коронованных. Отчего они не изолировали, не истребили их? У нас…

- Да, у нас… - начал я. И вдруг она рассмеялась. Я просто вот видел глазами этот смех: звонкую, крутую, гибко-упругую, как хлыст, кривую этого смеха.

Помню - я весь дрожал. Вот - ее схватить - и уж не помню что… Надо было что-нибудь - все равно что - сделать. Я машинально раскрыл свою золотую бляху, взглянул на часы. Без десяти 17.

- Вы не находите, что уже пора? - сколько мог вежливо сказал я.

- А если бы я вас попросила остаться здесь со мной?

- Послушайте: вы… вы сознаете, что говорите? Через десять минут я обязан быть в аудиториуме…

- …И все нумера обязаны пройти установленный курс искусства и наук… - моим голосом сказала I. Потом отдернула штору - подняла глаза: сквозь темные окна пылал камин. - В Медицинском Бюро у меня есть один врач - он записан на меня. И если я попрошу - он выдаст вам удостоверение, что вы были больны. Ну?

Я понял. Я наконец понял, куда вела вся эта игра.

- Вот даже как! А вы знаете, что как всякий честный нумер я, в сущности, должен немедленно отправиться в Бюро Хранителей и…

- А не в сущности (острая улыбка-укус). Мне страшно любопытно: пойдете вы в Бюро или нет?

- Вы остаетесь? - Я взялся за ручку двери. Ручка была медная, и я слышал: такой же медный у меня голос.

- Одну минутку… Можно?

Она подошла к телефону. Назвала какой-то нумер - я был настолько взволнован, что не запомнил его, и крикнула:

- Я буду вас ждать в Древнем Доме. Да, да, одна…

Я повернул медную холодную ручку:

- Вы позволите мне взять аэро?

- О да, конечно! Пожалуйста…

Там, на солнце, у выхода, как растение, дремала старуха. Опять было удивительно, что раскрылся ее заросший наглухо рот и что она заговорила:

- А эта ваша - что же, там одна осталась?

- Одна.

Старухин рот снова зарос. Она покачала головой. По-видимому, даже ее слабеющие мозги понимали всю нелепость и рискованность поведения этой женщины.

Ровно в 17 я был на лекции. И тут почему-то вдруг понял, что сказал старухе неправду: I была там теперь не одна. Может быть, именно это - что я невольно обманул старуху - так мучило меня и мешало слушать. Да, не одна: вот в чем дело.

После 21.30 у меня был свободный час. Можно было бы уже сегодня пойти в Бюро Хранителей и сделать заявление. Но я после этой глупой истории так устал. И потом законный срок для заявления двое суток. Успею завтра: еще целых 24 часа.

Запись 7-я.

Конспект: РЕСНИЧНЫЙ ВОЛОСОК. ТЭЙЛОР. БЕЛЕНА И ЛАНДЫШ.

Ночь. Зеленое, оранжевое, синее; красный королевский инструмент; желтое, как апельсин, платье. Потом - медный Будда; вдруг поднял медные веки - и полился сок: из Будды. И из желтого платья - сок, и по зеркалу капли сока, и сочится большая кровать, и детские кроватки, и сейчас я сам - и какой-то смертельно-сладостный ужас…

Проснулся: умеренный, синеватый свет; блестит стекло стен, стеклянные кресла, стол. Это успокоило, сердце перестало колотиться. Сок, Будда… что за абсурд? Ясно: болен. Раньше я никогда не видел снов. Говорят, у древних это было самое обыкновенное и нормальное - видеть сны. Ну да: ведь и вся жизнь у них была вот такая ужасная карусель: зеленое - оранжевое - Будда - сок. Но мы-то знаем, что сны - это серьезная психическая болезнь. И я знаю: до сих пор мой мозг был хронометрически выверенным, сверкающим, без единой соринки механизмом, а теперь… Да, теперь именно так: я чувствую там, в мозгу, какое-то инородное тело - как тончайший ресничный волосок в глазу: всего себя чувствуешь, а вот этот глаз с волоском - нельзя о нем забыть ни на секунду…

Бодрый, хрустальный колокольчик в изголовье: 7, вставать. Справа и слева сквозь стеклянные стены я вижу как бы самого себя, свою комнату, свое платье, свои движения - повторенными тысячу раз. Это бодрит: видишь себя частью огромного, мощного, единого. И такая точная красота: ни одного лишнего жеста, изгиба, поворота.

Да, этот Тэйлор был, несомненно, гениальнейшим из древних. Правда, он не додумался до того, чтобы распространить свой метод на всю жизнь, на каждый шаг, на круглые сутки - он не сумел проинтегрировать своей системы от часу до 24. Но все же как они могли писать целые библиотеки о каком-нибудь там Канте - и едва замечать Тэйлора - этого пророка, сумевшего заглянуть на десять веков вперед.

Кончен завтрак. Стройно пропет Гимн Единого Государства. Стройно, по четыре - к лифтам. Чуть слышное жужжание моторов - и быстро вниз, вниз, вниз - легкое замирание сердца…

И тут вдруг почему-то опять этот нелепый сон - или какая-то неявная функция от этого сна. Ах да, вчера так же на аэро - спуск вниз. Впрочем, все это кончено: точка. И очень хорошо, что я был с нею так решителен и резок.

В вагоне подземной дороги я несся туда, где на стапеле сверкало под солнцем еще недвижное, еще не одухотворенное огнем, изящное тело "[Интеграла]". Закрывши глаза, я мечтал формулами: я еще раз мысленно высчитывал, какая нужна начальная скорость, чтобы оторвать "[Интеграл]" от земли. Каждый атом секунды - масса "[Интеграла]" меняется (расходуется взрывное топливо). Уравнение получалось очень сложное, с трансцендентными величинами.

Как сквозь сон: здесь, в твердом числовом мире, кто-то сел рядом со мной, кто-то слегка толкнул, сказал "простите".

Я приоткрыл глаза - и сперва (ассоциация от "[Интеграла]") что-то стремительно несущееся в пространство: голова - и она несется, потому что по бокам - оттопыренные розовые крылья-уши. И затем кривая нависшего затылка - сутулая спина - двояко-изогнутое - буква S…

И сквозь стеклянные стены моего алгебраического мира - снова ресничный волосок - что-то неприятное, что я должен сегодня - -

- Ничего, ничего, пожалуйста, - я улыбнулся соседу, раскланялся с ним. На бляхе у него сверкнуло: S-4711 (понятно, почему от самого первого момента был связан для меня с буквой S: это было не зарегистрированное сознанием зрительное впечатление). И сверкнули глаза - два острых буравчика, быстро вращаясь, ввинчивались все глубже, и вот сейчас довинтятся до самого дна, увидят то, что я даже себе самому…

Вдруг ресничный волосок стал мне совершенно ясен: один из них, из Хранителей, и проще всего, не откладывая, сейчас же сказать ему все.

- Я, видите ли, вчера был в Древнем Доме… - Голос у меня странный, приплюснутый, плоский, я пробовал откашляться.

- Что же, отлично. Это дает материал для очень поучительных выводов.

- Но, понимаете, был не один, я сопровождал нумер I-330, и вот…

- I-330? Рад за вас. Очень интересная, талантливая женщина. У нее много почитателей.

…Но ведь и он - тогда на прогулке - и, может быть, он даже записан на нее? Нет, ему об этом - нельзя, немыслимо: это ясно.

- Да, да! Как же, как же! Очень, - я улыбался все шире, нелепей и чувствовал: от этой улыбки я голый, глупый…

Буравчики достали во мне до дна, потом, быстро вращаясь, взвинтились обратно в глаза; S - двояко улыбнулся, кивнул мне, проскользнул к выходу.

Я закрылся газетой (мне казалось, все на меня смотрят) и скоро забыл о ресничном волоске, о буравчиках, обо всем: так взволновало меня прочитанное. Одна короткая строчка: "По достоверным сведениям, вновь обнаружены следы до сих пор неуловимой организации, ставящей себе целью освобождение от благодетельного ига Государства".

"Освобождение"? Изумительно: до чего в человеческой породе живучи преступные инстинкты. Я сознательно говорю: "преступные". Свобода и преступление так же неразрывно связаны между собой, как… ну, как движение аэро и его скорость: скорость аэро=0, и он не движется; свобода человека=0, и он не совершает преступлений. Это ясно. Единственное средство избавить человека от преступлений - это избавить его от свободы. И вот едва мы от этого избавились (в космическом масштабе века это, конечно, "едва"), как вдруг какие-то жалкие недоумки…

Нет, не понимаю: почему я немедленно, вчера же, не отправился в Бюро Хранителей. Сегодня после 16 иду туда непременно…

В 16.10 вышел - и тотчас же на углу увидал О, всю в розовом восторге от этой встречи. "Вот у нее простой круглый ум. Это кстати: она поймет и поддержит меня…" Впрочем, нет, в поддержке я не нуждался: я решил твердо.

Стройно гремели Марш трубы Музыкального Завода - все тот же ежедневный Марш. Какое неизъяснимое очарование в этой ежедневности, повторяемости, зеркальности! О схватила меня за руку.

- Гулять, - круглые синие глаза мне широко раскрыты - синие окна внутрь, - и я проникаю внутрь, ни за что не зацепляясь: ничего - внутри, т. е. ничего постороннего, ненужного.

- Нет, не гулять. Мне надо… - я сказал ей куда. И, к изумлению своему, увидел: розовый круг рта сложился в розовый полумесяц, рожками книзу - как от кислого. Меня взорвало.

- Вы, женские нумера, кажется, неизлечимо изъедены предрассудками. Вы совершенно неспособны мыслить абстрактно. Извините меня, но это просто тупость.

- Вы идете к шпионам… фу! А я было достала для вас в Ботаническом Музее веточку ландышей…

- Почему "А я" - почему это "А"? Совершенно по-женски. - Я сердито (сознаюсь) схватил ее ландыши. - Ну вот он, ваш ландыш, ну? Нюхайте: хорошо, да? Так имейте же логики хоть настолько вот. Ландыш пахнет хорошо: так. Но ведь не можете же вы сказать о запахе, о самом понятии "запах", что это хорошо или плохо? Не мо-же-те, ну? Есть запах ландыша - и есть мерзкий запах белены: и то и другое запах. Были шпионы в древнем государстве - и есть шпионы у нас… да, шпионы. Я не боюсь слов. Но ведь ясно же: там шпион - это белена, тут шпион - ландыш. Да, ландыш, да!

Розовый полумесяц дрожал. Сейчас я понимаю: это мне только показалось, но тогда я был уверен, что она засмеется. И я закричал еще громче:

- Да, ландыш. И ничего смешного, ничего смешного.

Круглые, гладкие шары голов плыли мимо и оборачивались. О ласково взяла меня за руку:

- Вы какой-то сегодня… Вы не больны?

Сон - желтое - Будда… Мне тотчас стало ясно: я должен пойти в Медицинское Бюро.

- Да ведь и правда я болен, - сказал я очень радостно (тут совершенно необъяснимое противоречие: радоваться было нечему).

- Так вам надо сейчас же идти к врачу. Ведь вы же понимаете: вы обязаны быть здоровым - смешно доказывать вам это.

- Ну, О, милая, - ну, конечно же, вы правы. Абсолютно правы!

Я не пошел в Бюро Хранителей: делать нечего, пришлось идти в Медицинское Бюро; там меня задержали до 17.

А вечером (впрочем, все равно вечером там уже было закрыто) - вечером пришла ко мне О. Шторы не были спущены. Мы решали задачи из старинного задачника: это очень успокаивает и очищает мысли. О-90 сидела над тетрадкой, нагнув голову к левому плечу и от старания подпирая изнутри языком левую щеку. Это было так по-детски, так очаровательно. И так во мне все хорошо, точно, просто…

Ушла. Я один. Два раза глубоко вздохнул (это очень полезно перед сном). И вдруг какой-то непредусмотренный запах - и о чем-то таком очень неприятном… Скоро я нашел: у меня в постели была спрятана веточка ландышей. Сразу все взвихрилось, поднялось со дна. Нет, это было просто бестактно с ее стороны - подкинуть мне эти ландыши. Ну да: я не пошел, да. Но ведь не виноват же я, что болен.



Страница сформирована за 0.89 сек
SQL запросов: 170