УПП

Цитата момента



Пока ты недоволен жизнью — она проходит.
Жизнь, ты мне нравишься!

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Где ты родился? Где твой дом? Куда ты идешь? Что ты делаешь? Думай об этом время от времени и следи за ответами - они изменяются.

Ричард Бах. «Карманный справочник Мессии»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/israil/
Израиль

Глава сороковая

Нэш ест чили. Он сидит за самым дальним столиком в баре на Третьей авеню. Бармен лежит вниз лицом на стойке, его руки еще покачиваются над высокими табуретами. Двое мужчин и две женщины лежат вниз лицом на столе в кабинке. Их сигареты еще дымятся в пепельницах, они сгорели только наполовину. Еще один мужчина лежит в дверях туалета. Еще один мертвый мужчина растянулся на бильярдном столе, кий так и остался у него в руках. За баром кухня, там включено радио, но в динамике - одни помехи. Кто-то в грязном, заляпанном жиром переднике лежит лицом вниз на гриле среди гамбургеров, гриль потрескивает и дымится. Жирный сладковатый дым поднимается к потолку от лица мертвого повара.

Свеча на столе у Нэша - единственный свет в помещении.

Нэш поднимает глаза. Его губы испачканы красным чили. Он говорит:

- Я подумал, что тебе захочется поговорить спокойно. Чтобы нам никто не мешал.

Он в своей белой форме. Мертвый мужчина рядом - в точно такой же форме.

- Мой партнер, - говорит Нэш, кивая на тело. Когда он кивает, его хвостик, который торчит на макушке, как чахлая пальмочка, слегка подрагивает. Вся грудь его белой рубашки заляпана красным чили. Нэш говорит: - Давно уже собирался его убаюкать.

У меня за спиной открывается дверь, и в бар входит мужчина. Он останавливается на пороге и обводит глазами зал. Машет рукой, разгоняя дым, и говорит:

- Какого хрена?

Дверь захлопывается за ним.

Нэш наклоняет голову и лезет пальцами в нагрудный карман. Достает белую картонную карточку в желтых и красных пятнах от соусов и читает баюльную песню вслух, ровно и монотонно, словно считает - словно это не слова, а цифры. Точно так же, как Элен.

Человек в дверях замирает и закатывает глаза, так что видны только белки. Его ноги подкашиваются, и он падает набок.

Я просто стою и смотрю.

Нэш убирает карточку обратно в карман и говорит:

- Ну вот.

И я говорю: где ты нашел стихотворение?

И Нэш говорит:

- Догадайся. - Он говорит: - В единственном месте, где ты не сможешь ее уничтожить.

Он берет со стола бутылку пива и тычет горлышком в мою сторону.

Он говорит:

- Подумай. - Он говорит: - Подумай как следует.

Книга “Стихи и потешки со всего света” всегда будет там. Доступна всем, для всеобщего пользования. Лежит буквально на глазах. Только в одном месте, говорит он. И оттуда ее не забрать.

Совершенно без всякой связи мне вспоминается костер кровельный. И речные мидии. И Устрица.

Нэш отпивает пива, ставит бутылку на стол и говорит:

- Подумай как следует.

Я говорю: манекенщицы, все эти убийства… Я говорю: то, что он делает, это неправильно.

И Нэш говорит:

- Ты сдаешься?

Он должен понять, что секс с мертвыми женщинами - это неправильно.

Нэш берет ложку и говорит:

- В старой доброй библиотеке Конгресса. Которая - на деньги налогоплательщиков.

Черт.

Он окунает ложку в миску с чили. Подносит ложку ко рту и говорит:

- Только не надо читать мне лекцию на тему: некрофилия - как это плохо. - Он говорит: - А то получится из серии “чья бы корова мычала”. - Нэш говорит с полным ртом чили: - Я знаю, кто ты.

Он глотает и говорит:

- Тебя все еще разыскивают для дознания.

Он облизывает губы, испачканные в красном чили, и говорит:

- Я видел свидетельство о смерти твоей жены. - Он улыбается и говорит: - Признаки сексуального контакта, произведенного после смерти?

Нэш указывает на пустой стул, и я сажусь. Он подается вперед, ложась грудью на стол, и говорит:

- И это был лучший секс в твоей жизни. И не говори мне, что нет.

И я говорю: заткнись.

- Ты не сможешь меня убить, - говорит Нэш. Он крошит сухарики в миску с чили и говорит: - Мы с тобой очень похожи.

Я говорю: в моем случае это - другое. Она была мне женой.

- Жена или нет, - говорит Нэш, - но мертвая есть мертвая. Как ни крути, это некрофилия.

Нэш зачерпывает ложкой сухарики в чили и говорит:

- Убить меня - для тебя это равносильно самоубийству.

Я говорю: заткнись.

- Расслабься, - говорит он. - Я никому ничего не рассказывал. - Он хрустит сухариками в чили. - Это было бы глупо. - Он говорит: - Сам подумай. - Он отправляет в рот очередную ложку чили. - Мне невыгодно, чтобы кто-то еще узнал. Мне не нужна конкуренция.

Несовершенный, безнравственный - вот мир, в котором я живу. Так далеко от Бога - вот люди, с которыми я остался. Все хотят власти. Мона и Элен, Нэш и Устрица. Те немногие, кто меня знает, - все меня ненавидят. Мы все ненавидим друг друга. Мы все друг друга боимся. Весь мир - мне враг.

- Мы с тобой, - говорит Нэш, - нам нельзя доверять никому.

Добро пожаловать в ад.

Если Мона права, если прав Карл Маркс, которого она цитировала, то убить Нэша означает его спасти. Вернуть его к Богу. Вернуть его к человечеству, искупив его грехи.

Наши взгляды встречаются, и губы Нэша вылепливают слова. Его дыхание пахнет чили.

Он читает баюльную песню. Каждое слово - с нажимом, словно надрывный собачий лай. Каждое слово - с нажимом, так что чили пузырится у него на губах. Летят капельки красной слюны. Он умолкает и лезет в нагрудный карман. Чтобы достать карточку. Он вынимает ее двумя пальцами и читает уже по карточке. Карточка вся заляпана соусом, так что он вытирает ее о скатерть и читает по новой.

Слова звучат мощно и сильно. Это звук смертного приговора.

Мой взор мутнеет, мир расплывается серыми пятнами. Все мышцы вдруг обмякают. Глаза закатываются, колени подгибаются сами собой.

Значит, вот как это - умирать. Чтобы спастись.

Но убийство - это уже рефлекс. Это - мои способ решать все проблемы.

Колени подгибаются, и я падаю на пол. Ударяюсь сначала задницей, потом - спиной, а потом - головой.

Все происходит само собой. Непроизвольно, как отрыжка, как чих, как зевок. Баюльная песня звучит у меня в голове. Пороховая бочка с дерьмом, которое я до сих пор не разгреб, - она всегда при мне.

Расплывчатый серый мир вновь обретает четкость. Я лежу на спине на полу и смотрю на жирный серый дым, клубящийся под потолком. Слышно, как трещит кожа мертвого повара, поджариваясь на гриле.

Нэш роняет карточку на стол. У него закатываются глаза. Плечи вдруг опускаются, и он падает вниз лицом - прямо в миску с чили. Красный соус выплескивается на скатерть. Его тело медленно валится набок, и он падает на пол рядом со мной. Его глаза широко открыты - смотрят мне прямо в глаза. Его лицо все измазано в чили. Его хвостик, который торчал на макушке, как чахлая пальмочка, растрепался, и волосы упали ему на лицо.

Он спасен, но я - нет.

Серый дым обволакивает меня, гриль шипит и шкварчит. Я поднимаю с пола карточку Нэша и подношу ее к пламени свечи на столе. Дым - к дыму. Я просто смотрю, как она горит.

Включается сирена, пожарная сигнализация. Сирена такая громкая, что я не слышу собственных мыслей. Как будто они вообще есть - мысли. Как будто я могу думать. Вой сирены распирает меня изнутри. Большой Брат. Он занимает мой разум, как армия - павший город. Пока я сижу - жду полицию, которая меня спасет. Вернет меня к Богу и воссоединит с человечеством. Вой сирены заглушает все. И я этому рад.

Глава сорок первая

Уже после того как полицейские зачитали мне мои права. После того как на меня надели наручники и привезли в участок. После того как в бар вошел первый патрульный, увидел тела и сказал: “Господи Иисусе”. После того как полицейские врачи сняли мертвого повара с гриля, увидели его сожженное лицо и проблевались прямо себе в ладони. После того как мне разрешили сделать один звонок, и я позвонил Элен и сказал, что мне очень жаль, но вот оно и случилось. Я арестован. И Элен сказала:

- Не волнуйся. Я тебя вытащу.

После того как у меня взяли отпечатки пальцев и сфотографировали меня анфас и в профиль. После того как у меня отобрали бумажник, ключи и часы. Мою одежду, мою спортивную куртку и синий галстук сложили в пластиковый пакет, надписанный не именем, а моим новым криминальным номером. После того как меня - голого - провели по холодному коридору из шлакобетонных блоков в холодную бетонную комнату. После того как меня оставили наедине с деловитым пожилым офицером - дородным и крепким, с руками размером с бейсбольные рукавицы. В комнате, где только стол, мешок с моей одеждой и большая банка с вазелином.

После того как меня оставили наедине с этим седым старым буйволом, он надевает хирургическую перчатку и говорит:

- Пожалуйста, повернитесь лицом к стене, наклонитесь вперед и раздвиньте руками ягодицы.

Я говорю: что?!

И этот хмурый гигант опускает два пальца в перчатке в банку с вазелином и говорит:

- Обыск на теле. - Он говорит: - Пожалуйста, повернитесь.

И я считаю - раз, я считаю - два, я считаю - три…

И поворачиваюсь к стене. И наклоняюсь вперед. Хватаюсь руками за ягодицы и раздвигаю их.

И считаю - четыре, считаю - пять, считаю - шесть…

Я со своей неудачной убогой этикой. Как и Вальтруда Вагнер, как Джеффри Дамер и Тед Банди, я - серийный убийца, и так начинается мое наказание. Доказательство свободы воли. Моя дорога к спасению.

Голос у копа прокуренный, хриплый. Он говорит:

- Стандартная процедура для всех задержанных, считающихся опасными.

Я считаю - семь, я считаю - восемь, считаю - девять…

И коп говорит:

- Будет не больно, но неприятно. Так что расслабьтесь.

Я считаю - десять, считаю - одиннадцать, считаю… И черт.

Черт!

- Расслабьтесь, - говорит коп.

Черт. Черт. Черт. Черт. Черт. Черт!

Больно. Больнее, чем когда Мона ковырялась у меня в ноге раскаленным пинцетом. Больнее, чем медицинский спирт, смывающий с ноги кровь. Я впиваюсь ногтями себе в ягодицы и сжимаю зубы, по ногам течет пот.

Пот стекает со лба и капает на пол с кончика носа. У меня перехватывает дыхание. Капли пота падают на пол у меня между ног. Ноги расставлены широко.

Что-то твердое и огромное вонзается еще глубже в меня, и коп говорит своим жутким голосом:

- Давай, приятель, расслабься.

Я считаю - двенадцать, считаю - тринадцать…

Шевеление у меня внутри прекращается. То самое твердое и огромное медленно вынимается, почти до конца. Но потом снова вонзается глубоко-глубоко. Медленно, как часовая стрелка на циферблате, а потом все быстрее. Смазанные вазелином пальцы входят в меня, почти вынимаются, снова входят.

И прямо мне в ухо коп говорит своим хриплым голосом:

- Эй, приятель… может, того… по-быстрому?

Спазм сотрясает все тело.

А коп говорит:

- Ух ты, как мы все сжались-то.

Я говорю: офицер. Пожалуйста. Вы не понимаете. Я могу вас убить. Пожалуйста, не надо.

А коп говорит:

- Дай мне вытащить пальцы, и я сниму с тебя наручники. Это я, Элен.

Элен?

- Элен Гувер Бойль? Не забыл еще? - говорит коп. - Позавчера ночью ты мне почти так же вставлял внутри люстры.

Элен?

Это самое твердое и огромное по-прежнему копошится у меня внутри.

И коп говорит:

- Называется “заклинание временного захвата”. Я его только что перевела, буквально пару часов назад. Сам офицер тоже здесь, но глубоко в подсознании. А телом управляю я.

Мне в голую задницу упирается холодный и твердый ботинок, и огромные твердые пальцы рывком выходят из меня. На полу у меня между ног - лужица пота. Я выпрямляюсь, по-прежнему сжимая зубы.

Офицер смотрит на свои пальцы и говорит:

- Я уже испугалась, что они так и останутся в том интересном месте. - Он нюхает пальцы и морщится.

Замечательно, говорю я. Я стараюсь дышать глубоко, глаза закрыты. Сначала она управляла мной, а теперь я еще должен переживать за то, что она управляет другими. Делать мне больше нечего.

И коп говорит:

- Последние пару часов я была в теле Моны. Просто чтобы проверить, как действует заклинание, и чтобы сравнять счет за то, что она тебя напугала, я ее чуточку реконструировала. В смысле внешности.

Коп хватает себя за яйца.

- Поразительно. Я тут так с тобой возбудилась, что у меня эрекция. - Он говорит: - Я, конечно, не женофоб, но я всегда мечтала о том, чтобы у меня был пенис.

Я говорю: замолчи, не хочу это слушать.

И Элен говорит, ртом старого копа она говорит:

- Я думаю, что посажу тебя в такси, а сама задержусь в теле этого дядьки и кого-нибудь трахну. Ради нового опыта.

И я говорю: если ты думаешь, что таким образом сможешь заставить меня полюбить тебя, то ты глубоко ошибаешься.

По щеке копа стекает слеза.

Я стою перед ней голый и говорю: я тебя не хочу. Я тебе не доверяю.

- Ты не можешь меня любить, - говорит коп, говорит Элен его хриплым прокуренным голосом, - потому что я женщина и у меня больше власти.

И я говорю: Элен, еб твою мать. Уходи. Чтобы я тебя больше не видел. Ты мне не нужна. Я хочу заплатить за свои преступления. Я устал портить мир просто ради того, чтобы оправдать свое мерзкое поведение.

Коп уже даже не плачет - рыдает в голос. В комнату входит еще один коп. Этот - совсем еще молодой. Он смотрит на старого копа, заливающегося слезами, потом - на меня, голого. Молоденький коп говорит:

- У вас все нормально, Сержант?

- Все замечательно, - говорит старый коп, вытирая глаза. - Мы тут славно проводим время. - Только теперь он замечает, что вытер глаза рукой в перчатке, теми самыми пальцами, которые побывали у меня в заднице, он кривится и сдирает перчатку. Его аж передернуло от омерзения. Он швыряет перчатку через всю комнату.

Я говорю молодому копу: мы тут просто беседуем.

А он сует кулак мне под нос и говорит:

- А ты, бля, заткнись.

Старый коп, Сержант, присаживается на край стола и сжимает колени. Он шмыгает носом, сдерживая слезы, запрокидывает голову, как это делается, когда надо отбросить с лица длинные волосы, и говорит:

- Слушай, если ты не возражаешь, нам бы очень хотелось остаться одним.

Я просто смотрю в потолок. Молоденький коп говорит:

- Нет проблем, Сержант.

Сержант хватает бумажную салфетку и вытирает глаза.

И тут молоденький коп подлетает ко мне, хватает под подбородок и впечатывает меня в стену. Мои ноги и спина прижимаются к холодному бетону. Молоденький коп запрокидывает мне голову и сжимает горло. Он говорит:

- И не вздумай мне тут обижать Сержанта! - Он кричит мне в лицо: - Ты понял?

Сержант поднимает глаза и говорит со слабой улыбкой:

- Ага. Слушай, что тебе говорят. - Он шмыгает носом.

Молоденький коп отпускает меня. Он идет к выходу и говорит:

- Я буду в соседней комнате, если вдруг… если вдруг что-то понадобится.

- Спасибо, - говорит Сержант. Он хватает второго копа за руку, крепко ее пожимает и говорит: - Ты такой славный.

Молодой коп вырывает руку и быстро уходит.

Элен внутри этого человека. Чем-то похоже на ту заразу, которую телевидение впихивает нам в мозги. На то, как костер кровельный вытесняет собой остальные растения. На привязчивую мелодию, которая звучит и звучит у тебя в голове. На дом с привидениями. На вирус гриппа. На то, как Большой Брат занимает твое внимание.

Сержант, Элен, отрывается от стола. Расстегивает кобуру и достает пистолет. Держа пистолет обеими руками, он целится в меня и говорит:

- Давай доставай свои шмотки и одевайся. - Сержант шмыгает носом и пинает мне пластиковый пакет с одеждой. Он говорит: - Одевайся, тебе говорят. Я пришла, чтобы тебя спасти.

Пистолет дрожит у него в руке, и Сержант говорит:

- Чем скорее ты выйдешь отсюда, тем скорее я освобожусь и пойду все-таки потрахаюсь.

Глава сорок вторая

Повсюду - слова смешиваются друг с другом. Слова, лирические монологи и диалоги - гремучая смесь, способная вызвать цепную реакцию. Может быть, форсмажорные обстоятельства - это просто правильная комбинация информационного мусора, выброшенного в эфир. Дурные слова сталкиваются друг с другом и вызывают землетрясение. Точно так же, как заклинатели дождя вызывают грозу, правильная комбинация слов может вызвать торнадо. Может быть, глобальное потепление вызвано критической массой рекламных роликов. Многочисленные телевизионные повторы вызывают разрушительные ураганы. Рак. СПИД.

В такси, по дороге к “Элен Бойль. Продажа недвижимости”, я смотрю на газетные заголовки и объявления, написанные от руки. Листовки, приклеенные к телефонным столбам, смешиваются с макулатурной почтой. Песни уличных музыкантов смешиваются с песнями из музыкальных автоматов, смешиваются с воплями уличных продавцов, смешиваются с радио.

Мы живем в шаткой башне бессвязного бормотания. В зыбкой реальности слов. В биомассе, генетически запрограммированной на болезнь. Простой и естественный мир давно уничтожен. Нам остался лишь беспорядочный мир языка.

Большой Брат поет и пляшет, а нам остается только смотреть и слушать. Палки и камни могут и покалечить, но наша роль - быть хорошими зрителями. Внимательно слушать, смотреть и ждать новой болезни.

Мне неудобно сидеть в такси. Ощущение такое, что задница до сих пор жирная и растянутая.

Осталось найти еще тридцать три экземпляра книги с баюльной песней. Нужно пойти в библиотеку Конгресса. Нужно закончить начатое и сделать так, чтобы ничего подобного больше не повторилось.

Нужно предостеречь людей. Моя прежняя жизнь закончилась. Вот - моя новая жизнь.

Такси подъезжает к зданию. Мона стоит на крыльце у входа и запирает дверь ключом из большой связки. Это может быть и Элен. Ее красно-черные дреды распущены, волосы зачесаны назад и взбиты в высокую прическу. На ней - коричневый костюм, но коричневый не как шоколад. Скорее - как шоколадный трюфель с орехами, сервированный на атласной салфетке в ресторане дорогого отеля.

У ног Моны - картонная коробка. Сверху на коробке - какая-то книга в красном переплете. Гримуар.

Я иду через стоянку, Мона видит меня и кричит:

- Элен здесь нет.

По радиосканеру передавали о баре на Третьей авеню, говорит Мона. Что там все мертвы, а я арестован. Она ставит коробку в багажник своей машины и говорит:

- Ты буквально на пару минут опоздал. Миссис Бойль только что убежала в слезах.

Сержант.

Машины Элен на стоянке нет.

Мона смотрит на свои коричневые туфли на шпильках, на свой облегающий пиджак с подкладными плечами - кукольная одежда с огромными пуговицами из топазов, - на свою мини-юбку и говорит:

- И не спрашивай, как это случилось. - Она протягивает мне руки. Ее обычно черные ногти теперь покрашены ярко-розовым лаком с белыми кончиками. Она говорит: - Пожалуйста, передай миссис Бойль, что мне не нравится, когда мое тело берут без спроса и творят над ним всякие гадости. - Она указывает на свою взбитую прическу, щеки, подкрашенные румянами, и розовую помаду. - Это равносильно стилистическому изнасилованию.

Мона захлопывает багажник, надавив на него рукой с розовыми ногтями.

Она показывает на мою рубашку и говорит:

- Разборка с другом была кровавой?

Я говорю: эти красные пятна - от чили.

Я говорю: гримуар. Я его видел. Красная человеческая кожа. Татуировка-пентаграмма.

- Она мне его отдала, - говорит Мона. Она открывает свою коричневую сумочку и запускает туда руку. Она говорит: - Сказала, что ей он больше не нужен. Как я уже говорила, она была очень расстроена. Она плакала.

Двумя пальцами с розовыми ногтями Мона выуживает из сумочки сложенный листок бумаги. Это страница из гримуара. Страница с моим именем. Мона дает листок мне и говорит:

- Ты осторожнее. Как я понимаю, кому-то в каком-то правительстве очень хочется твоей смерти.

Мона говорит:

- Как я понимаю, приворотные чары Элен неожиданно привели к обратным результатам. - Она пошатывается на высоких шпильках и приваливается спиной к машине. Она говорит: - Хочешь - верь, хочешь - нет, но мы это делаем, чтобы тебя спасти.

На заднем сиденье лежит Устрица. Лежит неподвижно и тихо, вроде бы спит, но он слишком спокойный и совершенный для того, чтобы просто спать. Его длинные белые волосы разметались по всему сиденью. Его мешочек для талисманов по-прежнему висит у него на шее. Сейчас он открыт, и из него вываливается пачка сигарет. Красные шрамы у него на щеках - от ключей Элен.

Я спрашиваю: он что, мертвый?

И Мона говорит:

- Не дождетесь. - Она говорит: - С ним все в порядке. - Она садится за руль и заводит машину. Она говорит: - Тебе лучше поторопиться и разыскать Элен. Боюсь, она может сейчас совершить какой-нибудь отчаянный поступок.

Она захлопывает свою дверцу, и машина трогается с места.

Мона кричит мне, приоткрыв окно:

- Медицинский центр “Новый континуум”. - Она кричит, выезжая со стоянки: - Надеюсь, еще не поздно.



Страница сформирована за 0.65 сек
SQL запросов: 173