АСПСП

Цитата момента



Пессимист видит только бесконечный тоннель.
Оптимист видит свет в конце тоннеля.
Реалист видит тоннель, свет и поезд, идущий навстречу.
Самая маленькая декларация о принятии реальности

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Как сделать так, чтобы собеседник почувствовал себя легко и непринужденно? Убедив его или ее, что у них все в порядке и что вы оба чем-то похожи и близки друг другу. Когда вам удается это сделать, вы разрушаете стены страха, подозрительности и недоверия.

Лейл Лаундес. «Как говорить с кем угодно и о чем угодно. Навыки успешного общения и технологии эффективных коммуникаций»


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/d3354/
Мещера

ШАГИ К РАЗУМУ

Господу богу вряд ли имело смысл наделять смертных таким великолепным механизмом: способность предвидеть была в исключительном пользовании создателя, о грядущем знал и заботился лишь он сам, изредка благосклонно передавая советы через земных наместников — служителей религиозных культов. Что касается наместников, они вовсе не нуждались в личной славе провидцев: служить передаточной инстанцией легче и безответственней. Когда же прогнозы оказывались идиотскими, а обещания — пустым звуком, было весьма удобно молчаливо валить на бога, советуя по‑прежнему на него же уповать. А уповающим предвидеть не рекомендовалось: способность видеть будущее — первый признак прозрения, а беспрекословие прочней стоит на слепоте.

И все— таки механизм возник и развился. Трезвые материалисты, мы обязаны подумать, как это произошло.

Чтобы уцелеть в безостановочной и беспощадной борьбе за существование, каждое живое существо должно было научиться как‑то охранять себя от воздействий непрерывно меняющейся среды (сюрпризы среды — не только чередование тепла и холода, но и конкуренты в поисках пищи, и враги‑хищники, и колебания в количестве самой пищи, и стихийные силы, и десяток других смертельных опасностей — контролирующее оружие естественного отбора). Один из простейших выходов — паразитное существование. Гарантия собственной безопасности обеспечивалась внутри, в организме (или на теле) другого живого создания — уже один только хозяин боролся с природой за свою сохранность и целость, попутно содержа на иждивении паразитов.

Но паразитное существование — жизнь трудная и более рискованная, чем это может сначала показаться. Прежде всего необходимы гибкость, смирение и неприхотливость (отсюда червеобразность многих из них — червеобразность как вида, так и поведения). А затем — полная зависимость от хозяина: смерть покровителя означает гибель всех питающихся его соками и охраной паразитов (если они не успели сменить хозяина, что сделать им весьма трудно ввиду закоснелости образа жизни и замшелости собственного аппарата деятельности, не применяемого за ненадобностью). Отсюда — крайняя заинтересованность паразитов в благополучии и незыблемости режима хозяина: многие из них даже активно включаются в его систему обмена веществ, помогая ему жить и, в частности, уничтожая других паразитов. Это не выручает: слишком уж далека борьба, которую ведет хозяин, от способностей его иждивенцев. Поэтому класс паразитов так недалеко продвинулся по лестнице эволюции — хотя они есть, их мириады, но развитие их застыло на первобытном уровне. Добровольное рабство спасает жизнь временно, а отучает жить навсегда.

Промежуточный способ сохранности от капризов и колебаний среды — панцирь. Броня, стена неучастия, которой отгораживается существо от реальных и мнимых опасностей, тоже не абсолютный способ — сам посильный размер брони кладет предел развитию вида. Кроме того, нельзя не отметить, что все эти черепашки и рачки‑отшельники составляют любимую пищу паразитов, ибо соблазнительно беззащитны внутри ненадежной скорлупы.

Поэтому основной способ, постоянно культивируемый эволюцией и утверждаемый естественным отбором, — борьба. Бегство, кстати, тоже борьба, как и нападение: это разновидности разумного реагирования на мир. Существа, нашедшие этот способ, продвинулись по лестнице эволюции до высшей ступени развития — человека, способного к предельному воплощению способа: к борьбе осознанной.

Борьба — это непрерывная игра с враждебной средой, и лучший образ, ярчайший пример борьбы — фехтовальщик. Он — олицетворение понятия «борьба», ее живое подвижное воплощение. В арсенале его средств есть нападение и отступление, непрерывное наблюдение за противником, постоянный анализ его методики и характера — чтобы успеть и суметь прореагировать (ответить уходом, защитой или точным выпадом). Главное в борьбе — скорость ответа. В арсенале развитых существ огромное разнообразие реакций, для каждой из которых жизненно важна быстрота. Однако времени реагирования положен естественный предел: он определен инерцией, скоростью прохождения нервных импульсов — сигналов и приказов к действию, длительностью анализа ситуации, подвижностью двигательного аппарата. Как же уменьшить это время, обмануть положенную природой границу? А очень просто: прореагировать еще до того, как совершено действие, на которое реагируешь! Предвосхитить это ожидаемое будущее и заранее привести себя в готовность к ответу. То есть ответить мгновенно, еще не разобравшись наверняка, верно ли было предугадано действие. Риск значительно повышается, но насколько же возрастает выигрыш!

И естественный отбор миллионы лет назад закрепил штампом «жизнеспособно» те виды живых существ, которые научились на основе прошлого опыта составлять вероятностную картину ближайшего будущего — через мгновение, секунду или час. Жизнь одобрила игровые механизмы. На уровне человека к этой способности добавилось еще осознанное предвидение, а у существ, лишенных сознания, развился автоматический механизм вероятностного прогнозирования будущего. И скорость реакции — основа борьбы — уменьшилась до возможного минимума.

Так осваивается и постигается мир. Он требует активности — неподвижные и недеятельные безжалостно отсекаются косой естественного отбора. Эта активность, это постоянное движение против уничтожающих, нивелирующих, стирающих воздействий среды и есть жизнь с осуществлением основного принципа ее сохранности — боевой самоорганизацией.

Итак, жизнь, самоорганизация, готовность встретить любые удары судьбы — это обязательное предвосхищение возможных превратностей. А с другой стороны, степень жизнеспособности несомненно вырастает с увеличением разумности живого существа. Из двух последних фраз без труда извлекается вывод о возможности найти соответствие между уровнем разума и способностью к предвидению.

Соответствие нашлось. Уже сравнительно давно построенный анатомами ряд все более сложных, все гуще ветвящихся нейронов — от рыбы до обезьяны, — этот ряд не находил своего четкого отражения в перечне проявлений явно возраставшего разума. Не было критерия разумности, неизвестно было, как и чем измерить умственную способность. Податливость к выработке условных рефлексов тоже не давала возможности построить лестницу повышения разума — он явственно не вмещался в узкие рамки задач на заученные навыки. А мера способности из деталей сиюминутной ситуации составить картину ближайшего будущего отчетливо ставит живые существа в строй, точно и жестко соответствующий усложнению их нервных структур.

Сегодня эксперименты, поверяющие эту идею, растут как вширь — по количеству и разнообразию живых подопытных, так и вглубь — по усложнению задач. В этих опытах — обещание вскрыть и сделать явной строгую красоту ступеней возрастающего разума, непрерывной активностью одолевающего превратности среды.

ПРОЖЕКТОР ВНИМАНИЯ

В конце первой мировой войны в Европе вспыхнула эпидемия болезни — редкой и безжалостной. Одним из самых странных психических спутников болезни была поразительная сонливость пострадавших: они спали неделями, просыпаясь лишь затем, чтобы поесть, и тут же выключаясь опять. Полное безразличие к миру и окружающим, неспособность сосредоточить внимание, отсутствующий взгляд, абсолютное безволие.

О проявлениях этих вспомнили лет пятнадцать назад, когда волосок электрода добрался до одной глубинной области, лежащей почти на границе головного и спинного мозга. Анатомический рисунок этой области, где крупные и мелкие нейроны раскинуты в виде сети, был известен уже давно. В соответствии с формой область называли сетчатой структурой. Впервые ее открыл и детально описал еще молодой Бехтерев. Второй раз, уже совсем по‑новому, ее открыли в середине века.

На электрод, вживленный в сетчатую структуру, подается ток, и дремлющая кошка мгновенно поднимает голову. Она явно встревожена: обострено зрение, слух, чутье — что‑то взбудоражило ее заторможенный мозг, Обезьяна, до момента раздражения спокойно сидевшая в углу клетки, недоуменно оглядывается, будто кто‑то невидимый властно велел ей приготовиться. Но к чему? И кто?

Надо сказать, что такое же чувство пробуждения охватило исследователей всего мира — еще бы, рушилось одно из их фундаментальных представлений о мозге: о том, что сверху, от коры — тонкого поверхностного слоя, покрывающего оба полушария, — исходят все начальственные приказы сосредоточить внимание, насторожиться или успокоиться. Оказалось, что какая‑то крохотная, ранее безвестная область в самом низу мозга легко будоражила его целиком. Совершенно буквально (который уже раз!) оправдывалась усмешливая, печальная фраза о том, что физиология мозга — излюбленный всеми склад для загадок и противоречий.

Азарт новизны, стремление удержаться на привычной почве, размываемой новыми фактами, заставили сотни ученых, бросив текущую работу, исследовать сетчатую структуру. Ничего удивительного, заметил один из пионеров поиска: когда люди ищут выход из горящего дома, стоит ли упрекать их в суетливости?

Никакие сигналы внешнего мира до конца жизни уже не могли вывести из глубокой безразличной дремоты животных, у которых повреждали сетчатую структуру. А раздражение ее мгновенно приводило весь мозг в состояние боевой готовности: будило внимание, обостряло органы чувств.

Кора, этот тонкий поверхностный слой, верховный правитель мозга, блестяще организовала свою работу. Все сигналы, попадающие в мозг из внешнего мира, подходят к коре, а дубликаты заворачивают в сетчатую структуру. Неизвестным пока образом взвесив важность новости, кора сообщает: впускать! И залп нервных импульсов снизу немедленно будоражит нужные системы.

Сетчатая, структура, как электростанция, выборочно дает свет в разные области мозга. Она властно и заботливо вмешивается в работу головного и спинного мозга, через нее проходят все сигналы, поступающие из внешнего мира. Она то включает разные отделы мозга, то дает им время для отдыха и восстановления сил. Сигналы действительно серьезные мгновенно попадают по назначению, да еще усиленные ее воздействием. Ни бесцельно суетиться, хватаясь за все подряд, ни пускать неотложные дела на самотек не дает коре заботливый секретарь. Лень и амбиция, равнодушие, высокомерие и чванство, трусость, чинопочитание и барство — слова, не известные ни одной стороне в этих взаимоотношениях. Когда общая цель — решение, а средство — деловитость, такое сотрудничество — единственно возможный вариант.

Очевидно, заботами сетчатой структуры будет сполна объяснено частое наличие у отдыхающего мозга недремлющего участка, чуткого сторожевого пункта. Так, уставшая за день мать может уснуть под грохот приемника и шум возбужденного разговора, но мгновенно проснется от еле слышного плача своего ребенка. Так, опытные корабельные механики, паровозные машинисты, настройщики станков и конвейеров могут из общего шума, лязга и грохота безошибочно выделить крохотный необычный звук сработавшейся детали.

Сетчатая структура, выборочно, но согласованно с корой мобилизующая залпами импульсов нужные участки мозга, а остальные погружающая во тъму, подвела очень твердую базу под одну идею, уже давно получившую признание, но долго ждавшую конкретного объяснения.

Проницательность физиолога Ухтомского еще в тридцатых годах привела его к гипотезе о наличии так называемой доминанты — временно господствующего местного очага возбуждения. Если представить себе кору в виде большого небесного свода, то по своду этому, непрерывно перемещаясь, скользил бы столб света, на короткий или длительный момент ярко освещающий (и побуждающий этим к работе) разные группы нейронов, неподвижные облака на этом своде. Их было бы одновременно несколько: так сколачиваются коллективы специалистов, когда надо решить проблему, требующую совместных усилий. И уже ничто не собьет внимания с этой работы — недремлющий секретарь задержит отвлекающие сведения.

Обязательно ли внимание осознается нами? Конечно, нет. Сидит человек, неподвижно смотрит в одну точку и машинально не выпускает зажатый пальцами карандаш. Ого‑го, какая мыслительная буря бушует сейчас под сводами его черепа! Отвлечь очень трудно — обращаться надо куда громче, чем обычно, лишь тогда он обернется, переключив внимание на внешний мир: энергия вмешательства была достаточно высока, чтобы поверить в важность переключения.

Вот почему всегда звучит нотка почтения в снисходительных анекдотах о рассеянности ученых. Еще со времен Сократа, которого друзья видели то гуляющим босиком, то застывшим посреди поля с глазами, устремленными в небо. А на Свифтовой Лапуте ученые настолько уходили в себя, что специально приставленные мальчики били их по голове надутым пузырем с горохом, лишь бы вернуть к жизни! Неисчерпаем поток таких рассказов.

— Приходите, — якобы сказал Эйнштейн, однажды встретив знакомого, — приходите обязательно сегодня вечером. Будет профессор такой‑то.

— Но я и есть профессор такой‑то! — обиженно возразил приглашенный.

— Это неважно, — добродушно повторил гостеприимный хозяин. — Все равно приходите.

Без смешной и высокой способности наглухо выключаться из будничной суеты человек не создал бы самолетов и реакторов, холстов и сонат, станков и книг, кораблей и песен.

А сейчас нам интересно и важно одно: господствующие очаги возбуждения создает, очевидно, по заказу коры сетчатая структура, и она же страхует их от помех, намеренно заглушая на время свою отзывчивость к другим сигналам.

Иногда очень существенным. Известно бесчисленное количество случаев, когда сосредоточенное внимание не отвлекалось даже на жизненно важные сведения извне или изнутри. Был известен очень талантливый адвокат, кричавший в голос от болей, причиняемых камнями в почках. В суде он начинал говорить (и делал это великолепно), и боль исчезала. Прекратив речь, он падал в обморок.

Психологи говорят сегодня, что внимание — не какое‑то особенное состояние, а просто рабочее проявление деятельности мозга. Чем глубже сосредоточенность, тем плодотворнее работает мозг, тем полнее вовлечены в дело его структуры, не реагируя на другие сигналы.

Этот принцип концентрации внимания очень забавно пытаются сейчас использовать зубные врачи. Чтобы обмануть бдительную сетчатую структуру (а сообщения с мест о боли она пропускает без очереди: боль — сигнал опасности), врачи применяют сильное отвлекающее средство: назойливые магнитофонные записи. Многие из программ так отвлекают на себя внимание, что ощущение боли значительно снижается. Кроме того, отвлекается внимание от блеска зубоврачебных инструментов, вид которых для многих еще страшнее, чем боль.

Но тут (и это очень важно) следует вспомнить, что сигналы, которым сетчатой структурой отказано в приеме — внимании, не пропадают впустую, погибая где‑то у порога безжалостного фильтра. Многочисленные эксперименты исчерпывающе показали: мимо наших органов чувств ничто не проходит бесследно, полученные сведения все же проникают в мозг и остаются там, хотя сплошь и рядом не осознаются нами. До поры.

Так что можно представить себе, какое количество информации ежесекундно обрушивается на наш мозг, и поблагодарить природу за мудрое устройство, отсеивающее от внимания многочисленные ненужности.

Как неминуемы крайние проявления сосредоточенности, неизбежны и ослабления этого свойства. Отвлекаемость, соскальзывание внимания — частый и пагубный спутник расстроенной психики. Когда внимание срывается с заданного или намеченного действия, в дело немедленно включаются движения и поступки, свойственные автоматической работе мозга, усвоенные им так прочно, что они уже производятся машинально. Больному дают спички и просят зажечь свечу. Он чиркает спичкой, успевает поджечь фитилек — и внимание соскочило со стержня задания: больной эту свечу, как привычную папиросу, сует в рот и пытается раскурить.

При повреждении области, где сосредоточено большое количество клеток внимания, начинают пользоваться преимуществом древние механизмы бдительности — немедленное бездумное реагирование на новизну. Опыты проводили на крысе, заботливо следящей за потомством, копошащимся возле нее в гнезде. Если крысят выпустить и рассадить по разным углам ящика, обеспокоенная крыса немедленно начинает вновь собирать потомство. Она берет за шиворот каждого по очереди крысенка, относит его в гнездо и спешит за следующим. После разрушения в лобной области мозга ее поведение меняется: внимание уже не в силах до конца сопутствовать действию. Крыса хватает детеныша, тащит его в гнездо, но взгляд ее падает на другого, она на полпути бросает первого и бежит за вторым. И снова повторяется та же история — почти до бесконечности.

Соскользнувшее внимание может ввести в действие не обязательно затверженные автоматические действия, но и те, что неглубоко лежат в памяти, как будто память еще не успела их стереть или спрятать: оставшиеся на поверхности, под рукой, они идут в ход без надобности.

— Нарисуйте крестик.

Больной рисует.

— Треугольник.

Больной рисует.

— Окно.

Больной рисует окно и… продолжает уже сам, не ожидая просьбы врача. Рисует жирную точку, солнце, дом, стол. Врач привычно заглядывает в историю болезни. Так и есть: вчера с больным занимались писанием слов по порядку: окно, зерно, солнце, дом, стол.

Великолепно устроена и отлажена эта часть механизмов мозга — ощупывать, обонять, слышать, видеть и осязать, чтобы из полученных сообщений строить картину мира и программу собственных поступков.

Все сведения от внешних (органы чувств) и бесчисленных внутренних приборов мозга передаются на станцию управления по миллионам нервных проводов. Но бывает, что где‑то неведомо замыкаются эти провода или прихотливо расстраиваются механизмы анализа сигналов таким образом, что вместо реально приходящих сведений эти линии связи и аппарат приема начинают нести отсебятину. По неизвестным каналам подключаются архивы памяти и пружины воображения. На весь этот хаос не может не направиться сосредоточенное внимание — но уже оно имеет дело не с картиной, отражающей реальную обстановку, а с причудливым смешением действительности и миража.

МИР, КОТОРОГО НЕТ

Человек стоял посреди комнаты и, не отвечая на вопросы — даже не замечая, впрочем, спрашивающих, — размахивал руками, пытаясь поймать в воздухе что‑то невидимое. Но он‑то видел! С потолка на него непрерывным потоком падали живые цветы. Они стекали откуда‑то сверху, радовали глаза расцветкой, легкими касаниями щекотали руки и грудой скапливались на полу. Часть из них человек ловил, прижимал к груди, утыкался в них лицом, нюхал. И ощущал аромат!

Другой искал жуков в складках пижамы. Только что он заметил их (штук двадцать, быстрые, черные), ощутил всей кожей щекочущие движения лапок, но вот они попрятались, и никак не найти. А поперек комнаты висела густая паутина, и серые нити ее чуть колебались под дуновением ветра из распахнутой форточки.

По стене косыми зигзагами зловеще зазмеилась трещина, и в страхе перед обвалом больной забился в угол. Изо рта он пытается достать почему‑то застрявшие в зубах зеленые травинки (откуда они? На дворе зима!), а травинки мешают, раздражают, не дают сосредоточиться.

Четвертый держит в руках лист белой бумаги. Как он не видел раньше? По листу мерным шагом движется военный оркестр! Надутые щеки трубачей, быстрые руки барабанщиков, серые мундиры, стандартизирующие фигуры идущих. А если лист поднести к уху? Слышен грохот оркестра! Барабан, геликон, труба.

Между двумя светлыми окнами больничной палаты — чистый пустой простенок, заклеенный обоями нехитрого рисунка. Из простенка непрерывно слышатся голоса. Они угрожают, критикуют, издеваются, смеются. Они обсуждают предыдущую жизнь больной, осуждают ее, обещают, что еще придет расплата. Больная стучит в стену кулаками, плачет, просит, чтобы ее хоть на минуту оставили в покое. Голоса не унимаются, порой тон их становится повелительным, и сопротивляться бесполезно. Больная сидит на кровати и без устали монотонно кричит. На вопрос «зачем?» отвечает, что должна кричать — так велел голос.

А рисунок обоев на стене превратился в седого угрюмого старика. Старик размеренно перечисляет преступления, которые совершила больная, внимательно слушает ее возражения и оправдания и начинает с прерванного места. По комнате причудливым роем кружатся черные и белые мухи.

Психиатр Кандинский, идя. по коридору клиники, увидел одного из своих больных, судьба которого особенно интересовала его: предвиделось просветление. Грамотный и наблюдательный, хорошо излагающий свои мысли и ощущения пациент мог по выздоровлении рассказать много ценного лечащему врачу (впоследствии так и произошло).

А сейчас больной, согнув колени, всем корпусом яростно подавшись вперед, почти на корточках двигался по коридору, с таким видимым усилием работая локтями, будто преодолевал вязкую густую среду. На оклик врача он не ответил. Широко открытые, куда‑то пристально уставленные глаза просто не видели врача.

Позднее он рассказывал: одной из частей его бреда была уверенность, что в канале, с двух сторон огибающем больницу, живет огромный крокодил. Задумав побег, он более всего боялся попасться в зубы чудовищу, которому расстроенное воображение придало облик и размеры дракона. И вдруг среди бела дня ощутил, что заживо проглочен! Локти его упирались в скользкие покатые бока, тело с трудом протискивалось между непонятным нагромождением внутренностей, было душно и трудно дышать, впереди виднелся какой‑то свет, казавшийся выходом. Самое поразительное, что больной отчетливо помнил: он видел в то же время стены больничного коридора, но они проходили где‑то мимо сознания, и он не узнавал их.

Галлюцинации. Многовековая загадка психики. Они так достоверны, столь реальны и явственны, что им нельзя не верить. Психиатры знают: больного бесполезно уверять, что призраков нет, — все его внимание поглощено ими, органы чувств фантазируют и лжесвидетельствуют убедительно и ощутимо.

Они обманывают сознание коллективно: зрение, слух, осязание, вкус, обоняние и десятки приборов слежения за внутренним состоянием тела.

Среди многочисленных голосов мнимых преследователей больной услышал повелительный голос: «Перемени подданство», и послушно подумал, что примет английское гражданство. Неведомые механизмы ассоциаций тотчас породили новую галлюцинацию: по комнате мягко прошел огромный лев и вскинул лапы на плечи больного, тот явственно ощутил тяжесть и почувствовал смрадный запах пасти.

Это галлюцинации сложные, они встречаются несравнимо реже, чем простые: крики, шумы, слова, искры, цветные пятна, светящиеся шары, странные запахи, мурашки по коже — следы быстрых прикосновений. В сознание те и другие врываются внезапно, властно завладевают им. Больные по-разному относятся к галлюцинациям: со страхом, безразлично, с любопытством.

Особенно часты голоса. Громкие и тихие, угрожающие и дружеские (порой одновременно), знакомые и незнакомые. Большей частью это угрозы, брань, обвинения и упреки. В редких случаях необъяснимая раздвоенность сознания сказывается и на голосах: в одно ухо больной шептали проклятия мнимые враги, а через другое неизвестные друзья говорили слова поддержки и одобрения. Иногда больные слышат собственные мысли — голоса издевательским тоном излагают вслух самое сокровенное из того, что думает больной. Они настолько реальны, что больные затыкают уши, просят перестать, вступают с ними в беседу. Когда голоса приказывают, отказать им невозможно, они сильней, чем реальная обстановка, — они бывают причиной поджогов и убийств. Голоса звучат от стен, от радиатора отопления, из подушки, от водопроводных труб и молчащих телевизоров. А зачастую изнутри — из живота или прямо в голове.

То сопутствуют галлюцинациям, то возникают отдельно иллюзии — когда расстроенный мозг улавливает слова и целые фразы в неоформленном, случайном шуме внешнего мира. В тиканье часов слышится ругань или похвала, из грохота трамвая, рокота самолета, хрипов радио, телефонных звонков, случайной музыки, воя ветра и шума машин доносятся упреки, сообщения, окрики, издевательства и приказы. Вода из крана торопила больную на работу, ткацкий станок неустанно повторял, что мастер цеха хочет на ней жениться, скрип форточки монотонно рассказывал об опасности, которая ее подстерегает. Пятна на столе, рисунок ковра или обоев, просто потолок и стены становятся экраном, на котором возникают знакомые и незнакомые лица, страшные рожи, движущиеся фигуры животных.

Черный человек Есенина, ворон Эдгара По, лесной царь Гёте — яркие продукты уставшего или заболевшего воображения. Галлюцинации и иллюзии — результат больного творчества мозга, и реальные образы реального мира служат лишь глиной, из которой лепится нечто произвольное, но воспринимаемое сознанием как реальность.

Невыносимо тяжела жизнь людей, общающихся с призраками: все внимание, все время, самое существование их подчинено то равнодушному созерцанию галлюцинаций безобидных, то гнетущим мукам страха и тоски от галлюцинаций угрожающих.

Особенно при искажении ощущений, которые мы обычно не замечаем (пока все нормально): чувства нормального положения тела в пространстве, наличия рук, ног, туловища и головы, равновесия и прочности окружающего мира.

А больные в страхе кричат — на них, раскачиваясь, рушатся потолки и стены. Наклоняется и падает в пропасть кровать, предметы то стремительно удаляются и становятся меньше, то угрожающе вырастают и надвигаются. Маятник от часов идет через всю комнату, прицеливаясь ударить по голове, тело становится невесомым, поднимается и переворачивается в воздухе, вещи и дома движутся, колеблются и мерцают. Ноги тонут то в густом клее, то в вязком песке. Нарушается так называемая схема тела — ощущение наличия и соразмерности его частей. Увеличивается и занимает всю комнату нога, пропадает рука, голова проваливается в туловище, возникает чувство, что внутри нет скелета, желудка, сердца или что там пустота, змея, человек, любые придуманные предметы — архивы памяти услужливо предлагают выбор, соответствующий больным ощущениям.

Весь строй, содержание, направленность и правдоподобие галлюцинаций определяются памятью и знаниями человека.

Но ведь подобным образом часто выглядят сны. Вопрос о сходной причудливости снов и галлюцинаций давно уже волновал исследователей мозга. Ибо трактовка снов только как отходов дневной работы разума малоубедительна — очень уж стройны и жизненны наши сны. Года два назад на группе добровольцев был проделан довольно жестокий эксперимент, проложивший новый путь для сопоставления снов и галлюцинаций, показавший, что их механизмы, возможно… Впрочем, вот опыт.

Людей лишали сновидений. Момент, когда приходят сны, уже научились фиксировать, пользуясь тем, что сновидения сопровождаются активным движением глаз под сомкнутыми веками. Несмотря на то что спящий видит нечто, зарождающееся в глубинах его мозга, мышцы, движущие глаза, получают сигналы для сокращения, как будто глаз пытается рассмотреть происходящее внутри. Этим недосмотром природы, забывшей о выключении ненужного в такое время зрительного прибора, и пользуются исследователи для фиксации момента сновидений.

Испытуемых тут же безжалостно будили. Довольно скоро выяснилось, что видеть сны человеку необходимо: в поисках возможности прокрутить ленту сновидений мозг начал запускать ее в необычное время — на других фазах сна, немедленно по засыпании. Его сразу обрывали — как только прибор сообщал о движении глаз, людей поднимали.

Лишение мозга сновидений длилось несколько суток. Мозг ответил на это галлюцинациями! Теперь наяву, в бодрствующем состоянии, испытуемым являлись видения, которые в нормальных условиях мозг, очевидно, отработал бы во сне. Приступ галлюцинаций проходил безвозвратно, если человеку давали спать, не прерывая приходящие сны.

Столь же убедительны были эксперименты психологов, показавших пути возникновения иллюзий. Было очень точно замечено однажды, что галлюцинации относятся к иллюзиям, как клевета — к злословию; у иллюзий и злословия есть (в отличие от галлюцинаций и клеветы) хоть крохотные, но реально существующие зацепки, которые вкривь и вкось толкует больное или озлобленное воображение.

Иллюзии вызывались у больных с помощью реальных шумов, которые им предложено было описать. За ширмой слышались едва различимые звуки: булькала вода, шелестела бумага, звенели осколки стекла, тикали часы, дерево терли о металл. Больные истолковывали эти звуки в строгом соответствии со своей бывшей профессией, интересами и тревогами, немедленно включая воображение и память. Моряк говорил, что скребут палубу, бьют склянки, бегут по трапу, даже разливают водку — пьют за победу.

Бывший пожарный с первых минут эксперимента воспринимал все как тушение пожара. Лишенный возможности включиться в эту воображаемую работу, он охрип от волнения, вспотел, потерял голос, метался по комнате. Он слышал, слышал, как плакали погорельцы, ломом крушили стену, заливали огонь водой, карабкались по дрожащей лестнице!

Другие, уловив в шелесте бумаги стрельбу из пулемета, активно включались в возникавшую перед ними картину боя: кричали, командовали, бегали по комнате, принимая участие в штыковой атаке.

Для одного больного ширма врачебного кабинета вдруг стала стеной его комнаты, где он жил с семьей. Он слышал, как жена убирала посуду, сын учил уроки, играло радио. Потом кто‑то пришел, долго выколачивал золу из трубки, почему‑то доставал из‑под кровати чемодан. По прекращении опыта больной тоскливо сказал: «Кажется, он ей брошку подарил?»

Записи об иллюзиях, галлюцинациях, расстройстве чувства собранности и целости своего тела (психологи шутят, что у женщин это ощущение включает даже кончик пера на шляпке) заполняют истории болезни. Они невероятно разнообразны по проявлениям, общее у них — правдоподобие, реальность, четкость и явственность.

После болезни (познав ее на собственном опыте) прекрасный русский психиатр Кандинский, очень много сделавший для изучения галлюцинаций, описал собственные переживания: он летал по комнате в различных направлениях, стены расходились, смыкались и наклонялись вслед его движению. Его вертело и поворачивало, обдувал ветер, пол исчезал из виду, комната становилась бесконечной. Мастерская воображения, мобилизуя расстроенные ощущения, работала на болезнь.

Дидро писал, что наши ощущения — это свидетели в суде, а разум — судья, обобщающий их показания. Но если все свидетели лгут и разоблачить их невозможно, какое мнение может возникнуть у беспристрастно подводящего итоги судьи?

И вот уже в присутствии больного нельзя дышать — он невесом, он легок, как пылинка, — он, просто сам пылинка. Нельзя ставить что‑нибудь на огонь — больной, утерявший ощущение границ своего тела, слился с миром, ему больно, когда что‑нибудь ставится на огонь. А другому огонь опасен: он из дерева — хотите удостовериться?

Вкривь и вкось истолкованные больным разумом и без того ложные сообщения органов чувств порождают бред. Но об этом — чуть дальше. А сейчас я расскажу биографию больного, галлюцинации которого послужили основой для зарождения одной из величайших религий. Социальные условия, характер эпохи были фундаментом и двигателем возникшей религии, а болезнь основателя — только спусковым крючком, камешком, породившим лавину.



Страница сформирована за 0.55 сек
SQL запросов: 170