УПП

Цитата момента



Хочешь быть умным, научись разумно спрашивать, внимательно слушать, спокойно отвечать и переставать говорить, когда нечего больше сказать.
Лев Толстой

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Есть в союзе двух супругов
Сторона обратная:
Мы — лекарство друг для друга,
Не всегда приятное.
Брак ведь — это испытанье.
Способ обучения.
Это труд и воспитанье.
Жизнью очищение.
И хотя, как два супруга,
Часто нелюбезны мы,
Все ж — лекарства друг для друга.
САМЫЕ ПОЛЕЗНЫЕ.

Игорь Тютюкин. Целебные стихи

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/abakan/
Абакан

– Как ты могла? – прошипела Эмили, втолкнув меня в приемную «Подиума». – Как старшая, я отвечаю за все происходящее в офисе. Да, ты новенькая, но я ведь тебе в самый первый день сказала: мы обязаны выполнять все ее поручения.

– Но ее тут нет, – пискнула я.

– Но она запросто могла позвонить, а в офисе не было никого, кто бы мог подойти к этому чертову телефону! – Эмили с треском захлопнула дверь приемной. – Наша первейшая обязанность – наша единственная обязанность – заботиться об интересах Миранды Пристли. Точка. Если ты не в состоянии осознать это, вспомни о том, что вокруг миллионы девушек, которые готовы на что угодно ради такой работы, как у тебя. А сейчас проверь автоответчик. Если она звонила, мы пропали. Ты пропала.

Мне хотелось заползти под стол и умереть. Ну как я могла все так испортить в первую же неделю? Миранды даже не было в офисе, а я уже подвела ее. Я была голодна – ну и что, могла бы и подождать. Люди занимаются серьезным делом, они рассчитывают на меня, а я только все порчу. Я проверила свой автоответчик.

«Привет, Энди, это я, Алекс. Ты где? Такого еще не было, чтобы ты не отвечала. Я насчет сегодняшнего вечера – мы ведь договорились, правда? Сама выбери, куда пойти. Звякни мне по возможности; после четырех я на кафедре. Целую».

Я почувствовала новые угрызения совести. После сегодняшней встряски я уже решила, что отложу это свидание. Первая неделя была совершенно безумной, мы с Алексом почти не виделись, вот и решили, что сегодня поужинаем где‑нибудь вместе, только он и я. Но выйдет не очень весело, если я за столом буду клевать носом. К тому же мне хотелось, чтобы сегодня ночью меня никто не беспокоил. Я хотела побыть одна. Позвоню ему, может, перенесем на завтра.

Эмили уже проверила свой автоответчик. Лицо у нее было более‑менее спокойным, и я поняла, что Миранда не оставила ей никаких особенно чудовищных угроз. Я помотала головой, чтобы показать, что еще не закончила.

«Привет, Андреа, это Кара (няня детей Миранды). Пару минут назад звонила Миранда, – у меня замерло сердце, – и сказала, что пыталась дозвониться до офиса, но никто не брал трубку. Я решила, что у вас что‑то случилось, и сказала ей, что только что разговаривала с вами обеими. Но ты не волнуйся. Она хотела, чтобы ей в „Ритц“ сбросили свежий номер „Женской одежды“, а у меня как раз нашелся экземпляр. Пришло подтверждение, что она его получила, так что побереги нервы. Я просто хотела, чтобы ты знала. В общем, отдохни за выходные как следует, потом поговорим. Пока».

Обошлось. Эта девушка сущий ангел. Мне трудно было поверить, что я знаю ее всего неделю – и даже не в лицо, поскольку мы общались только по телефону, – так я успела ее полюбить. Она была полной противоположностью Эмили; спокойная, очень практичная и абсолютно равнодушная ко всему, связанному с модой. Она, конечно же, осознавала всю нелепость притязаний Миранды, но не позволяла ей выводить себя из равновесия; у нее была редкая и очень ценная способность относиться с юмором к себе и к окружающим. В ее лице я нашла друга.

– Не‑а, она не звонила, – торжествующе улыбаясь, соврала я Эмили, – повезло нам.

– Это тебе повезло на этот раз! – отрезала она. – Помни, что, хоть мы и работаем вместе, ответственность лежит на мне. И если я выйду пообедать – а я имею на это право, – ты останешься здесь. Такое больше не повторится, ведь так?

Я удержалась от желания сказать ей какую‑нибудь гадость.

– Конечно, – ответила я, – разумеется.

К семи часам вечера мы управились со всеми оставшимися бутылками и отдали их рассыльным. Эмили больше не вспоминала о моем преступлении. В восемь я наконец‑то упала на заднее сиденье такси (это только сегодня!), в десять, не раздеваясь, распласталась на своей кровати. Я до сих пор ничего не ела, да и не собиралась, потому что сама мысль о необходимости отправляться на улицу в поисках съестного, рискуя при этом заблудиться (как это было четыре последних вечера), была мне невыносима. Я решила поплакаться Лили, позвонила ей по своему новому телефону.

– Привет! А я думала, ты сегодня с Алексом, – сказала она.

– Ну да, мы и собирались, но я умираю от усталости. Поэтому мы с ним решили перенести все на завтра. Ладно, что нового?

– Только одно: я на пределе. Просто нет слов. Ты ни за что не угадаешь, что случилось. Нет, угадаешь, конечно, у меня всегда так…

– Не тяни, Лили, я вот‑вот умру.

– Ладно. Сегодня ко мне на семинар пришел совершенно потрясающий парень. Все занятие просидел в полном восторге и остался меня ждать. Попросил прогуляться с ним, и тут выясняется, что он знаком с моими брауновскими публикациями.

– Здорово. И чем он занимается?

Лили каждый день знакомилась с разными парнями, но никак не могла найти свой идеал.

Она разработала «Шкалу достоинств идеального мужчины», после того как однажды наши знакомые парни оценивали при ней достоинства своих подружек по десятибалльной шкале. «Первое – шесть, второе – восемь, третье – Б» – так описал Джейк девушку, ассистента по рекламе, с которой встречался накануне вечером. Само собой, все вокруг поняли, что имелось в виду. В первую очередь по десятибалльной шкале оценивалась внешность, во вторую – фигура, в третью – характер, который обозначался буквами алфавита. Оценка парней требовала, конечно, более серьезного подхода, и Лили разработала свою «Шкалу», включавшую десять достоинств, каждое из которых измерялось особо. Идеальный мужчина должен был обладать пятью «приоритетными» достоинствами: интеллектом, чувством юмора, хорошей фигурой, привлекательной внешностью и работой, которая подпадала бы под широкое определение «нормальной». Поскольку возможность существования в природе подобного идеала была весьма сомнительной, выделялось пять «второстепенных» достоинств. Сюда входило отсутствие шизанутой «бывшей», ненормальных родителей или повернутых на сексе товарищей по комнате; кроме того, учитывалось наличие у парня каких‑либо жизненных интересов (не считая спорта и порнухи). До сих пор у самого идеального из ее парней набралось лишь девять таких качеств из десяти – но он ее бросил.

– Ну, сначала у него было крепкое семь из десяти. Он натурал, изучал драму в Йеле, рассуждал об израильской политике и ни разу не ляпнул, что «самое простое – шарахнуть по ним ядерной боеголовкой».

– Ясно‑понятно. Ну тогда в чем дело? Что не так? Он что, много говорил о любимой компьютерной игре?

– Хуже, – вздохнула она.

– Слишком худой?

– Хуже.

– Жуткий пошляк?

– Хуже. – В ее голосе звучала полнейшая безнадежность.

– Да брось ты, что может быть еще хуже?

– Он живет на Лонг‑Айленде.

– Ах вот как! Тебе не нравится его местожительство. Но это еще не значит, что с ним нельзя встречаться. Ты же знаешь…

– С родителями, – перебила она. Вот так.

– Все последние четыре года. Бог ты мой.

– И ему это очень нравится. Говорит, что не понимает, зачем жить одному в большом городе, если мама и папа такие замечательные.

– Ничего себе! Можешь не продолжать. Не припомню, чтобы экземпляр, набравший семь из десяти, свел бы все к нулю в первое же свидание. Это новый рекорд. Поздравляю. Денек у тебя был похуже моего.

Я вытянула ногу, чтобы пнуть приоткрытую дверь своей комнаты, и услышала, что Шанти и Кендра уже дома. Еще я услышала мужской голос, и мне стало интересно: неужели у одной из моих соседок есть парень? За последние десять дней я видела их в общей сложности десять минут, потому что им, похоже, приходилось работать еще больше, чем мне.

– Что значит «похуже»? У тебя‑то откуда взяться плохому дню? Ты работаешь в журнале мод.

В дверь тихонько постучали.

– Подожди секунду, кто‑то пришел. Войдите! – крикнула я чересчур громко для такого маленького пространства.

Я думала, это одна из моих застенчивых соседок хочет спросить, не звонила ли я нашему квартирному хозяину, чтобы внести свое имя в договор об аренде (не звонила), или не купила ли я бумажные тарелочки (не купила), или не звонил ли им кто‑нибудь в их отсутствие (не звонил), но в дверном проеме возник Алекс.

– Эй, я перезвоню тебе, ладно? Тут Алекс пришел.

Я была рада его видеть и взволнована его неожиданным появлением, но тоненький голосок в самой глубине души говорил, что лучше всего сейчас было бы принять душ и заползти под одеяло.

– Ну конечно, привет ему от меня. И помни, ты счастливица и парень у тебя на все сто. Просто классный. Береги его.

– Будто я не знаю. Он у нас просто ангел во плоти, – улыбнулась я ангелу.

– Ну пока.

– Привет.

Я заставила себя сначала сесть, потом встать и подойти к нему.

– Здорово ты придумал! – Я хотела обнять его, но он отступил назад и спрятал руки за спину. – Что‑то не так?

– Все в порядке. Просто я знаю, что ты вкалывала всю неделю. Немного изучил твои повадки и думаю, что на еду ты махнула рукой. Вот и принес кое‑что.

Оказалось, за спиной он прячет большой коричневый пакет наподобие тех, в которые раньше расфасовывали бакалею, – на бумаге успело расплыться ароматное жирное пятно. Я вдруг поняла, как я голодна.

– Не может быть! Но как ты догадался, что я сижу здесь, подыхаю от голода и никак не могу заставить себя пойти поискать чего‑нибудь съестного? Я уж почти перестала надеяться, что сегодня мне удастся что‑нибудь съесть.

– Ну так давай ешь. – Вид у него был очень польщенный; он открыл пакет, но на полу моей комнаты для нас двоих не хватило места. Я подумала, что можно поесть в гостиной, но Кендра и Шанти лежали перед телевизором, их нетронутые тарелочки с салатом стояли поодаль. Я думала, они ждут, когда кончится передача, но потом заметила, что они просто уснули. Хорошенькая же у нас жизнь.

– Не вешай нос, у меня есть идея, – прошептал Алекс и на цыпочках прошел на кухню. Он вернулся с двумя большими пакетами для мусора и постелил их поверх моего одеяла. Нырнув в свой жирный пакет, он достал оттуда два больших бургера и порцию картошки фри. Он не забыл о кетчупе, соли и даже салфетках. От восторга я захлопала в ладоши – хотя перед моим мысленным взором на миг предстало разочарованное лицо Миранды, и я словно услышала ее вопрос: «Как? Вы едите бургеры?»

– Это еще не все. Ну‑ка оцени. – Из пакета появились ванильное печенье, бутылка красного вина и два бумажных стаканчика.

– Ты шутишь, – прошептала я, все еще не веря, что он принес сюда все это после того, как я отменила наше свидание.

Он протянул мне вино, и мы чокнулись бумажными стаканами.

– Да нет, не шучу. Ты думала, я забыл, какое важное событие произошло в твоей жизни? За мою девочку, самую лучшую в мире.

– Спасибо, – сказала я, медленно делая глоток, – спасибо тебе.

– Ох, Боже ты мой, да неужели это наше модное светило собственной персоной? – насмешливо вскричала Джил, когда я открыла входную дверь. – Ну‑ка постой спокойно и дай своей глупой старшей сестре преклонить колена.

– Светило? – фыркнула я. – Это вряд ли. Скорее неудачница от моды. Поздравляю с возвращением в цивилизованный мир.

Я крепко ее обняла и долго не хотела отпускать. Мне было тяжело расставаться с ней, когда она уехала учиться в Стэнфорд, а я, девятилетняя, осталась с родителями, и еще тяжелее, когда она отправилась за своим парнем (сейчас уже мужем) в Хьюстон. Хьюстон? Сырое, кишащее москитами место, и, словно этого было еще недостаточно, моя сестра, утонченная красавица, влюбленная в неоклассическое искусство и проникновенно читавшая Байрона, умудрилась подцепить там южный акцент. И не нежную, почти неуловимую южную певучесть, нет – это была вульгарная манера растягивать гласные, от которой меня передергивало. Я не могла простить Кайлу, что он затащил ее в это ужасное место, и то, что он был вполне порядочным зятем, теряло всякое значение, стоило ему открыть рот.

– Привет, Энди, сестренка, ты все хорошеешь (ты все ха‑ра‑а‑шеешь). Они там, в «Подиуме», небось балуют тебя, а?

Мне захотелось засунуть зятю в рот теннисный мячик, чтоб оттуда уже больше не вылетело ни слова, но он улыбнулся, и я подошла и обняла его. Он, конечно, говорил как деревенщина, да и ухмылялся слишком широко и часто, но он старался вести себя прилично, а сестру просто обожал. Я приложила все усилия, чтобы не кривиться, когда он открывал рот.

– Ну, я бы не сказала, что это такая уж синекура, если ты понимаешь, о чем я. Это не молочные реки, кисельные берега. Но и ничего страшного. Кайл, ты сам здорово выглядишь. Надеюсь, ты не даешь сестре скучать в вашем Богом забытом Хьюстоне?

– Энди, голубушка, приезжай и посмотри. Захвати и Алекса – приезжайте вместе. Там не так уж плохо, сама увидишь. – Он улыбнулся сначала мне, потом Джил. Она улыбнулась в ответ и потрепала его по щеке. Просто смотреть противно, до чего они влюблены друг в друга.

– Нет, правда, Энди, это место с богатой культурой, ты бы там нашла чем заняться. Нам бы очень хотелось, чтобы ты приезжала к нам почаще. Это неправильно, что мы видимся только в этом доме, – сказала она и потащила меня в гостиную. – Если ты можешь вынести Эйвон, то, уж конечно, вынесешь и Хьюстон.

– Смотри‑ка, эта Энди Джей, наша большая занятая девочка вырвалась‑таки из Нью‑Йорка. Выйди поздороваться! – закричала мама, появляясь из кухни. – А я думала, ты позвонишь со станции.

– Миссис Майерс встречала Эрику, вот и подбросила меня. А когда будем есть? Я просто умираю с голоду.

– Сейчас и будем. А ты не хочешь помыться с дороги? Мы подождем, а то ты с поезда немножко взъерошенная. Ты же знаешь, будет лучше, если…

– Ну, мамочка! – бросила я на нее умоляющий взгляд.

– Энди! Сногсшибательно выглядишь. Ну‑ка дай твоему старику тебя обнять. – Мой папа, высокий и в свои пятьдесят с небольшим все еще очень красивый, улыбался мне из коридора. Я заметила, что за спиной он прятал коробку с набором для игры в скраббл. Подождав, пока все перестанут смотреть на него, он показал коробку мне и крикнул: – Достанется тебе от меня. Считай, что я предупредил.

Я улыбнулась и кивнула. Вопреки здравому смыслу я почувствовала такую радость от того, что следующие сорок восемь часов мне предстоит провести с семьей, какой не чувствовала ни разу за последние четыре года. День благодарения был моим любимым праздником, и в этом году я ждала его с особым нетерпением.

Мы собрались в столовой и увлеченно занялись грандиозным обедом, заказанным мамой и вполне соответствующим еврейским представлениям о пиршестве в канун Дня благодарения. Бейгели с копченой лососиной и брынза, сиг и картофельная запеканка – все профессионально разложено на сервировочных подносах, все дожидается бумажных тарелочек, пластмассовых вилок и ножей. Мама смотрела, как насыщается ее семейство, и ее лицо светилось такой гордостью, словно она сама всю неделю готовила, чтобы накормить своих крошек.

Я рассказывала о своей работе, изо всех сил стараясь описать ее суть, хотя сама еще до конца не разобралась в ней. Я подумала, не слишком ли отдает идиотизмом рассказ о юбочной мобилизации и о том, сколько часов я провела, пакуя подарки, и об электронном пропуске, который сообщает обо всем, что ты делаешь. Было нелегко убедить всех в целесообразности, необходимости и даже важности того, что я делаю. Я говорила и говорила, но мне не удавалось раскрыть перед ними этот мир, который был совсем близко, в часе езды на машине – и словно бы в другом измерении. Они кивали, улыбались, задавали вопросы, притворялись заинтересованными, но я знала, что все это чуждо им – чуждо и непонятно, как иностранная речь, – и это неудивительно, ведь они, как и я всего пару недель назад, никогда не слышали о Миранде Пристли. Меня их непонимание не слишком расстроило: пусть в моей работе порой было чересчур много театральных эффектов и благоговения перед начальством, она все же восхитительна. Просто высший класс. Против этого ведь никто не будет возражать?

– Ну как, Энди, думаешь, хватит тебя на год? Может, ты даже хочешь побыть там подольше, а? – Отец положил себе рыбку.

В моем контракте с «Элиас‑Кларк» было сказано, что я нанимаюсь к Миранде на год – если до этого меня не уволят (что вполне могло произойти). И если за это время я обнаружу высокий профессионализм и инициативность – это не было упомянуто в договоре, но подкреплялось словами Эмили, Элисон и десятка служащих из отдела кадров, – мне будет предоставлена возможность самой выбрать работу, которой я хотела бы заниматься в дальнейшем. Ожидалось, конечно, что это будет работа в «Подиуме» или по крайней мере в «Элиас‑Кларк», но я могла потребовать чего угодно – от места обозревателя отдела культуры до должности ответственного за контакты с голливудскими знаменитостями. Десять из десяти секретарш, которые работали у Миранды до меня, предпочли отдел моды «Подиума» или другого журнала «Элиас‑Кларк». Работа в офисе Миранды представляла собой кратчайший путь от незначительной должности к вполне достойному, престижному месту.

– Ну конечно. Пока все идет просто прекрасно. Эмили… хм… иногда придирается, но это не важно. А так все замечательно. Если послушать, что рассказывает Лили о своих экзаменах или Алекс – о своей проклятой работе, – так мне просто повезло. Ну где бы еще мне удалось в первый же день поездить по городу в автомобиле с шофером? Нет, правда. В общем, я с нетерпением жду возвращения Миранды. Думаю, я к нему готова.

Джил закатила глаза и бросила на меня взгляд, который означал: «Не заливай, Энди, мы обе знаем, что ты работаешь – если это можно назвать работой – на психопатку, окружившую себя свихнувшимися на моде доходягами, и сейчас рисуешь эту розовую картинку, только чтобы самой не сойти с ума», – но вместо этого она сказала:

– Здорово, Энди, правда здорово. Чудесная возможность.

Да, Джил единственная из сидящих за столом могла меня понять, ведь до того, как она поселилась у черта на рогах, она год проработала в небольшом частном музее в Париже и проявляла интерес к haute couture. Это был интерес скорее эстета, чем потребителя, но она неплохо узнала подноготную мира моды.

– У нас тоже есть хорошая новость, – продолжила она, взяв за руку Кайла; он положил бейгель и протянул ей обе руки.

– Ну слава Богу! – воскликнула мама, вздыхая, словно с ее плеч наконец сняли стокилограммовый груз, который она таскала лет двадцать. – Давно пора!

– Да уж, поздравляем вас обоих! Должен сказать, заставили вы мамочку поволноваться. Вы ведь давно не молодожены, мы уж думали… – Отец, сидящий во главе стола, выразительно поднял брови.

– Вот здорово! Давненько я хотела стать тетей! И когда ждать маленького?

Оба они выглядели растерянными, и я вдруг испугалась, что мы все не так поняли, что «хорошие» новости заключаются в том, что они решили перебраться в новый просторный дом в своем же дремучем Хьюстоне; а может, Кайл наконец решил бросить юридическую фирму своего папаши и открыть вместе с моей сестрой галерею, о которой она всегда мечтала. Может, мы слишком поторопились – потому что слишком уж хотели услышать, что вот‑вот у нас появится внучка или племянник. Родители в последнее время только об этом и говорили, то так, то эдак прикидывали, почему у сестры и Кайла – ведь им уже за тридцать и они женаты четыре года – все еще нет детей. За последние полгода этот вопрос из любимой семейной темы вырос до уровня назревшего кризиса.

Сестра, казалось, была встревожена. Кайл нахмурил брови. Родители словно воды в рот набрали. Напряжение росло, Джил встала со стула, подошла к Кайлу и села ему на колени. Она полуобняла его за шею и зашептала что‑то на ухо. Я взглянула на маму – она будто только что очнулась от обморока, между бровями у нее залегла глубокая складка.

Вдруг они захихикали, повернулись к столу и в один голос объявили:

– Мы ждем ребенка.

И у всех отлегло от сердца. И все захохотали как сумасшедшие. И стали обниматься. Мама сорвалась с места так стремительно, что перевернула стул, а потом и горшок с кактусом, примостившийся у двери. Отец крепко обнял Джил и поцеловал ее в обе щеки и в макушку, и – впервые со дня их свадьбы – он поцеловал и Кайла.

Я постучала вилкой о банку вишневой шипучки и заявила, что нам нужен тост.

– Давайте поднимем бокалы, все вместе поднимем бокалы за прибавление в семействе Сакс. – Кайл и Джил посмотрели на меня многозначительно. – Формально он Харрисон, но в душе, конечно, будет настоящим Саксом. За Кайла и Джил, будущих лучших в мире родителей лучшего в мире ребенка.

Мы чокнулись банками с газировкой и кружками с кофе и выпили за ухмыляющуюся парочку и сестрицыну талию, обхват которой пока еще составлял шестьдесят сантиметров. Я убирала со стола, бросая все, что на нем оставалось, в пакет для мусора, в то время как мама прилагала все усилия, чтобы убедить Джил назвать ребенка в честь какого‑нибудь умершего родственника. Кайл потягивал кофе и явно был доволен собой. Около полуночи мы с папой наконец уединились в его кабинете и приступили к игре.

Он включил стерео, и комнату заполнил мерный шум льющейся воды – так он делал всегда, когда у него были пациенты, чтобы до них не долетали звуки дома, а в доме не слышали, какие проблемы обсуждаются в кабинете. Как у любого уважающего себя психотерапевта, в дальнем углу кабинета у него стоял серый кожаный диван; он был очень мягкий, и я любила лежать на нем, положив голову на валик. Еще там стояли три стула; спереди сиденья у них были приподняты, и они поддерживали пациента в особом положении, которое мой отец называл «эмбриональным». Стол был полированый, черный, на нем возвышался монитор с плоским экраном; кресло – под стать столу: черное, кожаное, с высокой спинкой, очень удобное. Стеклянная стена стеллажей с книгами по психиатрии, коллекция бамбуковых тростей в высокой хрустальной напольной вазе и несколько цветных репродукций в рамках (единственное яркое пятно в комнате) довершали футуристическое убранство кабинета. Я уселась на пол между диваном и столом, отец сделал то же самое.

– Давай рассказывай, что происходит, Энди, – сказал он, передавая мне коробочку с буквами, – тебя, наверное, сейчас переполняют эмоции.

Я достала семь костяшек и аккуратно разложила их перед собой.

– Да, сумасшедшие были дни. Сначала переезд, потом работа. Это странное место, мне даже трудно объяснить. Все красивые, стройные, носят потрясающую одежду. И все вроде бы такие милые, такие дружелюбные. Похоже даже, что у них что‑то вроде медикаментозной эйфории. Я не знаю…



Страница сформирована за 0.89 сек
SQL запросов: 170