УПП

Цитата момента



Если ты голодному дал рыбу, ты накормил его на один день. Если ты дал ему удочку и научил удить — ты накормил его на всю жизнь.
Слушай, ты, с рыбой — не компостируй мозги, ну дай поесть!

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



«Твое тело подтверждает или отрицает твои слова. Каждое движение, каждое положение тела раскрывает твои мысли. Твое лицо принимает семь тысяч различных выражений, и каждое из них разоблачает тебя, показывая всем и каждому, кто ты и о чем думаешь, в каждое мгновение!»

Лейл Лаундес. «Как говорить с кем угодно и о чем угодно. Навыки успешного общения и технологии эффективных коммуникаций»


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/d542/
Сахалин и Камчатка

Сегодня все еще нельзя однозначно ответить на вопрос, был ли прав Генри Кессиди, утверждавший, что здоровье Сталина серьезно ухудшилось в конце 1944 г. Зато бесспорно другое. За всеми перемещениями на вершине власти стоял тогда не кто иной, как Иосиф Виссарионович, и, судя по всему, отстаивал при этом отнюдь не государственные, а сугубо личные интересы, стремился таким образом восстановить авторитет, прежнее положение лидера ради одного — проведения именно своего, действительно умеренно-консервативного курса, как предполагал Кессиди и как доказало будущее. Ну а добиваться этого, если исходное предположение верно, Сталину позволили два обстоятельства.

Прежде всего, продолжавшееся успешное наступление Красной Армии, почти полное освобождение страны — части вермахта оставались только в «Курляндском котле», в Западной Латвии, занятие значительных территорий в Европе — полностью Румынии, Болгарии, восточных районов Польши и Югославии, вступление в Венгрию. Стремясь снять с себя вину за неподготовленность СССР к войне, сублимировать собственные страх и отчаяние, порожденные катастрофой в июне 1941 г., Сталин непременно должен был делать все возможное для отождествления побед с собственной ролью в руководстве Красной Армии как председателя ГКО, как Верховного Главнокомандующего. Он должен был настойчиво убеждать и себя, и всех в том, что успехи советских войск неразрывно связаны только с ним. Поэтому он принял, хотя и был сугубо гражданским человеком, звание маршала — 6 марта 1943 г., после завершения Сталинградской битвы. Не отказался он 28 июля 1944 г., когда практически завершилось изгнание врага из страны, и от ордена Победы, посчитал все эти знаки доблести и геройства честно заслуженными.

Во-вторых, на действия Сталина, а вместе с тем и на его самооценку не менее сильно могли повлиять и столь же блестящие успехи советской дипломатии. В меньшей степени — вывод из войны без излишних боев и жертв Финляндии, Румынии, Болгарии, в несоизмеримо большей — соглашение поначалу только с Черчиллем, а затем уже и с Рузвельтом о самом важном для СССР — обеспечении национальных интересов, национальной безопасности после победы. Вероятно, он представлял, чего также нельзя исключать, что достигнутое во время встречи на высшем уровне является его личной заслугой. Наконец, решающим здесь обязательно должно было стать и общее признание его, Сталина, законным членом «большой тройки», наравне с британским премьером и президентом США, то есть признание тем самым главою одной из трех великих держав мира.

Вместе с тем при поиске объяснений происходившего не следует забывать и о чисто человеческой черте — гордыне, об унижении, испытанном Сталиным 30 июня 1941 г., когда его заставили согласиться с созданием ГКО, с разделом власти с Молотовым, Берия, Маленковым, людьми, хотя и полностью лояльными ему, но далеко не во всем разделявшими его взгляды, его планы на ближайшее и отдаленное будущее. Вполне возможно, что Иосиф Виссарионович опасался несогласия Молотова с решительным отказом от революционно-интернационального курса, что могло быть расценено Молотовым выражением если и не контрреволюционных, то, во всяком случае, ревизионистских взглядов, сползанием на позиции оппортунистической социал-демократии. Мог опасаться Сталин и Берия, скорее всего, возражавшего бы против дальнейшего усиления унитаризма, умаления практических прав национальных союзных республик, низведения их до уровня областей, краев. Нельзя исключить и того, что серьезные расхождения могли обнаружиться у Сталина и с Маленковым, твердым и последовательным сторонником быстрейшего свертывания после победы оборонной промышленности, как это показали все последующие события.

Уверен Сталин мог быть только в тех, кого именно он выдвинул, надежно оградив своим именем, постоянной и неуклонной поддержкой. В «молодых» — Вознесенском, Булганине, Косыгине, которым еще предстояло оправдать доверие вождя безоговорочной поддержкой при всех возможных разногласиях в узком руководстве. В «старых» — Андрееве, Жданове, Микояне, Швернике, уже доказавших, и не раз, верность и преданность лично ему, Сталину. В тех, кто, «молодой» или «старый» — безразлично, являлся «управляемым», не желал, да и не мог выдвигать собственные, оригинальные идеи и планы.

Трудно сомневаться в том, что именно эти причины и обусловили прежде всего кадровые перестановки в узком руководстве, приведшие к новому балансу сил, к усилению позиции Сталина. Столь же уверенно можно говорить и о том, что умеренно-консервативный курс, по выражению Кессиди, получил воплощение в результате кропотливой работы, Г.Ф. Александрова и возглавляемого им УПиА, по формированию и закреплению принципиально новых идеологических ориентиров; по созданию новой оси координат, призванной разделять население СССР не по старому принципу — на сторонников и противников социализма, «белых» и «красных», а на «патриотов» и «космополитов», под которыми, используя непривычный еще эвфемизм, тогда подразумевали националистов, в равной степени и сепаратистов на западных землях, и тех, кто выступал за сохранение прав союзных республик.

Сталин важнейшую, если не единственную конечную цель войны видел в надежном ограждении страны от потенциальной угрозы со стороны милитаристской Германии, которая должна была, по его мнению, сохраниться и после ее разгрома, даже в самом ближайшем, обозримом будущем. Еще в Тегеране он уверенно заявлял: «Германия может скоро восстановиться. Для этого ей потребуется всего 15—20 лет. Какие бы запреты мы ни налагали на Германию, немцы будут иметь возможность их обойти… Поэтому Германия снова восстановится и начнет агрессию»18. Полагая так, Иосиф Виссарионович основывался на горьком опыте прошлого, а выход искал прежде всего в международном признании новых границ с Польшей, в превращении этой страны в надежного и верного союзника. И лишь затем, во вторую очередь, пытался добиться максимальных репараций, которые следовало взыскать с поверженного противника для восстановления народного хозяйства СССР, а также принятия членами ООН нескольких союзных республик, чьи голоса до некоторой степени обеспечили бы отстаивание советских предложений в создаваемой всемирной организации.

Но именно эти-то вопросы и оказались наиболее сложными, крайне спорными и уже на предварительной стадии выявили расхождение взглядов Черчилля, Рузвельта — с одной стороны и Сталина — с другой. И если по второму и третьему вопросам еще можно было надеяться на компромисс, то первый, польский, вернее — признание легитимности люблинского правительства Объединенными нациями, грозил стать камнем преткновения на пути достижения согласия, обещал омрачить и без того уже далеко не безоблачные отношения Москвы с Вашингтоном и Лондоном, повлиять в худшую сторону на результат обсуждения всего круга проблем, которые предстояло рассмотреть в Крыму.

Еще 30 декабря 1944 г., за месяц до встречи в Ялте, Рузвельт настойчиво рекомендовал Сталину отказаться от безоговорочной поддержки ПКНО и Осубки-Моравского. «Я всегда считал, — писал американский президент, — что г-н Миколайчик, как я убежден, искренне стремится к решению всех вопросов, остающихся не решенными между Советским Союзом и Польшей, является единственным польским деятелем на примете, который, кажется, может обеспечить подлинное решение трудного и опасного польского вопроса». Не скрывал своей заинтересованности в том же и Черчилль. Более того, он готов был в любую минуту оказать на Сталина необходимое давление вместе с Рузвельтом. Черчилль сообщал Рузвельту 31 декабря: «Мы, конечно, направим послание в поддержку Вашего, как только вы скажете, что это будет полезным»19.

Ко всему прочему, в январе 1945 г., обозначилась и еще одна спорная проблема — положение, складывавшееся в Иране. Там СССР пытался добиться от шахского правительства всего лишь того, что давным-давно имела Великобритания, — права на разведку и концессию на разработку в случае открытия месторождений нефти в северных провинциях, в Иранском Азербайджане. Но такое, вполне естественное в международной практике стремление неожиданно натолкнулось на категорическое возражение союзников. Черчилль предложил Рузвельту занять непримиримую позицию, ни в коем случае не подавая Москве даже надежды на возможность экономически закрепиться в Иранском Азербайджане. «Мы не хотим, — объяснял он президенту свою позицию, — чтобы русские могли потом заявить, что их своевременно не предупреждали о том, насколько серьезно мы относимся к этому вопросу». Столь же решительно выступал и госдепартамент. В своем меморандуме, адресованном Рузвельту и основанном на высказываниях посла Ирана в США, он так формулировал оценку ситуации: «Русские… действуют таким образом, что в скором времени окажутся невозможными любые административные акции иранских властей»20. Однако тогда совместный демарш Великобритании и США все же не последовал, его во имя достижения иных, более важных целей отсрочили до конца года.

Повестка дня, которую приняли главы трех великих держав для Ялтинской встречи 4 февраля, несмотря ни на что оказалась приемлемой для всех. Ограничились самым неотложным: судьбой Германии, польским вопросом, уставом ООН. Предопределило же возможность достижения либо согласия, либо компромисса не только стремление продемонстрировать всему миру сохраняющееся единство, но и весьма сильное желание Рузвельта вовлечь Советский Союз в войну с Японией. Четырехмиллионная японская армия находилась на островах, что, безусловно, могло привести к огромным потерям американцев при высадке.

8 февраля на сепаратной встрече со Сталиным Рузвельт пообещал получить от Чан Кайши признание независимости Внешней Монголии (Монгольской Народной Республики), договориться о передаче Советскому Союзу в аренду Порт-Артура для военно-морской базы, о восстановлении прав на КВЖД и ЮМЖД. Кроме того, президент гарантировал возвращение СССР Курильских островов и южной части Сахалина. Тогда же была достигнута договоренность об участии СССР в войне на Тихом океане. В свою очередь, советская сторона, помимо участия в вооруженных действиях против Японии, обязалась заключить с Китаем договор о дружбе и союзе, признав его суверенитет над Маньчжурией21.

После этого Рузвельт поддержал большинство предложений Сталина, высказанных тем в ходе дискуссий. Потому и удалось быстро, без особых разногласий договориться по многим пунктам: о децентрализации административного управления Германии, выделении, за счет американской и британской, зоны оккупации Франции и включении ее представителя в союзный контрольный совет, на чем особенно настаивал Черчилль. Приняли предложение Сталина о праве на вхождение в число членов ООН Белоруссии и Украины, хотя отказали в том Литве. В остальных же случаях, при возникновении серьезных расхождений во мнениях, вопросы лишь обозначили, откладывая на будущее и их решение, и окончательные формулировки. Так поступили при обсуждении проблемы расчленения Германии, устава ООН и процедуры голосования в ней, судьбы правительства Югославии, возможности пересмотра конвенции Монтрё, регулировавшей судоходство в черноморских проливах, окончательную величину Германских репараций.

Предельно осторожно, стремясь к компромиссу, поступили при обсуждении польского вопроса, которым фактически занимались каждый день конференции, с 4 по 11 февраля. Пошли навстречу требованиям Сталина, признав новые границы Польши: на востоке — по линии Керзона, на севере и западе — включая Померанию и Данциг, по рекам Одеру и Нейсе. От создания же во время встречи временного национального правительства и регентского совета в составе Берута, Грабского и Сапеги, чего поначалу настойчиво добивался Рузвельт, отказались и передали решение по данному вопросу специальной комиссии, включившей Молотова и послов в Москве: США — Гарримана, Великобритании — Керра. Но при обязательном соблюдении двух условий. Новое, единое — взамен лондонского и люблинского, ставшего тем временем варшавским, — временное национальное правительство следовало сформировать не расширением, как того хотел Сталин, а реорганизацией варшавского. После этого примерно через месяц в Польше обязательно провести выборы, свободные и демократические22. Полагаясь на верность Сталина своему слову, Черчилль упорно отстаивал именно такое решение польского вопроса в палате общин. «Судьба поляков, — заявил он там 27 февраля, — будет в их собственных руках с единственным ограничением, которое они должны будут честно соблюдать совместно с их союзниками, — проводить политику, дружественную России»23. Защищая Ялтинские соглашения, принятые при его непосредственном участии, от критики, британский премьер не учел лишь одного — возникновения трений между союзниками, и отнюдь не по вине Сталина, а из-за нарушения американской и британской сторонами соглашения с СССР, запрещавшего сепаратное ведение переговоров с германскими властями.

Омрачили отношения с союзниками, возродили прежнее недоверие к ним Сталина и его опасения, что рано или поздно США и Великобритания станут преследовать сугубо собственные интересы, не совпадающие с интересами СССР, тайные встречи представителя Управления стратегических служб в Берне (Швейцария), Аллена Даллеса с эмиссарами командующего силами вермахта в Северной Италии генерал-фельдмаршала Кессельринга. Встречи в первых числах марта приняли уже форму переговоров офицеров союзнической ставки, возглавляемой британским фельдмаршалом Александером, с генералом ваффен-СС Вольфом, обсуждения ими условий капитуляции 25 германских дивизий. Об этом сразу стало известно в Москве. И хотя, спохватившись, американцы через своего посла Гарримана 12 марта попытались оправдать свои действия перед советским руководством, исправить ошибку они оказались не в состоянии. Не сумел сделать этого ни Рузвельт в своем слишком запоздавшем послании — от 25 марта — Сталину, ни Черчилль24. Они так и не развеяли подозрений Иосифа Виссарионовича.

Ко всему прочему, осложнили сложившуюся ситуацию и ухудшившиеся отношения между Сталиным и Молотовым. В Крыму на конференции могло сложиться впечатление, что Вячеслав Михайлович является сторонником более жесткого курса, нежели его шеф. Но к тому наркома иностранных дел вынуждала его профессия со всем свойственным ей «крючкотворством». Как никто иной из узкого руководства, Молотов слишком хорошо понимал роль формулировок, тончайших смысловых оттенков в них, которые могли при недоработке привести к любому истолкованию документов, даже в прямо противоположном смысле. После одобрения «большой тройкой» проектов он столь же педантично начинал осуществлять решения практически. Именно так Молотов поступил на первых заседаниях московской комиссии по делам Польши — заявил о возможности поездки наблюдателей от США и Великобритании в Варшаву для изучения положения дел на месте. Однако такое предложение, не шедшее вразрез с мнением Сталина во время Ялтинской встречи, но позже наложившееся на разведывательную информацию о сепаратных переговорах в Берне, и породило, как можно предположить с большой долей уверенности, недоверие вождя к своему старому соратнику, подозрение, что неспроста тот слишком охотно идет на уступки неверным союзникам.

Чтобы не выпускать инициативу из своих рук, Сталин полностью взял на себя дальнейшее ведение внешней политики, отстранив от традиционного, коллегиального обсуждения ее ключевых проблем остальных членов узкого руководства. И сделал он это весьма своеобразно, провел через ПБ 9 марта постановление, по которому все шифротелеграммы НКИД отныне поступали для ознакомления только ему да, чего избежать никак было нельзя, Молотову. Не ограничившись этим, Сталин вынудил Молотова публично отказаться от сделанного им ранее приглашения в Польшу американских и британских представителей. Наконец, он внезапно исключил Молотова из состава советской делегации для участия в конференции, созываемой в Сан-Франциско, где предполагалось провозгласить создание ООН, и заменил его послом в США А.А. Громыко, отлично сознавая оскорбительность подобного решения для союзников. Только в последнюю минуту, под давлением Черчилля и Рузвельта, не желая раскрывать перед ними тайны закулисной кремлевской политики, отказался от прежнего мнения и все же разрешил Молотову возглавить делегацию СССР. Одновременно Сталин сменил мягкую линию на жесткую в трех восточноевропейских странах.

27 февраля заместитель наркома иностранных дел А.Я. Вышинский прибыл в Бухарест с важной и ответственной, схожей с той, что выполнял в 1940 г. в Латвии, миссией. От имени советского правительства объявил о возвращении Трансильвании под юрисдикцию Румынии. Сделал то, на что не имел никакого права до подписания мирного договора, который только и мог установить границы недавнего сателлита нацистской Германии. Зато в обмен Вышинский сумел получить подписи короля Михая под выгодными для Советского Союза указами: 28 февраля — об отставке премьера генерала Радеску, а 6 марта — о назначении на этот пост коммуниста Петру Грозу Правда, формальная демократичность — коалиционность нового кабинета сохранялась. Кабинет включал представителей всех разрешенных политических партий Румынии: национал-либеральной, национал-царанистской, социал-демократической, коммунистической, национал-народной, фронта земледельцев, союза патриотов.

Не стал больше Сталин противиться и властолюбивым устремлениям маршала Тито и поддержал его официальным признанием, когда тот, нарушив прежние соглашения, занял 7 марта пост главы правительства Югославии, назначив прежнего премьера, Шубашича, министром иностранных дел.

Однако самыми серьезными, угрожавшими разрывом дружественных отношений с Черчиллем и Рузвельтом, стали действия Советского Союза в Польше. Туда советниками министерства общественной безопасности направили сохранявших основные свои должности И.А. Серова — замнаркома внутренних дел СССР и П.Я. Мешика — зам. начальника Главного управления контрразведки («СМЕРШ») НКО СССР25. И далеко не случайно практически сразу же после их прибытия была арестована большая группа польских военных и политических деятелей, ориентировавшихся исключительно на Лондон, представлявших несомненную опасность для КРН как вполне реальные конкуренты и при формировании временного национального правительства, и при проведении всеобщих выборов.

Среди взятых под стражу работниками спецслужб СССР и немедленно депортированных в Москву оказался бригадный генерал Л. Окулицкий, с сентября 1944 г. командующий АК, а после ее формального роспуска 19 января 1945 г. возглавивший аналогичную по задачам подпольную боевую организацию «НЕ» («Неподлеглость» — «Независимость»), открыто объявившую Красную Армию оккупационной. Кроме того, среди арестованных находились вице-премьер лондонского правительства с пребыванием в Польше Я. Янковский, члены подпольного «совета министров» А. Беня, С. Ясюкевич, А. Пайдак, еще одиннадцать человек, входивших в руководство партий Стронництво народове, Стронництво людове, Стронництво праци, Союз демократов215.

Давая санкцию на столь необычные репрессии — на территории независимого государства, Сталин сделал то, о чем, но только как всего лишь о возможном, предупреждал в Ялте. Он объяснял свои действия началом гражданской войны в Польше, жертвами которой становились прежде всего бойцы и командиры Красной Армии, и потому поначалу встретил понимание и поддержку со стороны Черчилля, вряд ли догадывавшегося о возможных масштабах арестов27. Еще не зная о размахе политической акции, начатой Сталиным, информированный лишь о смене правительств в Бухаресте и Белграде, британский премьер спокойно воспринял происходившее, даже попытался оправдать поведение Иосифа Виссарионовича в послании Рузвельту от 8 марта:

«Уверен, что Вы будете также огорчены, как и я, недавними событиями в Румынии. Русским удалось установить правление коммунистического меньшинства с помощью силы и обмана. Протестовать против этих событий нам помешало то обстоятельство, что когда мы с Иденом находились в Москве в октябре, то, чтобы развязать себе руки в деле спасения Греции, признали, что Россия должна иметь преобладающее влияние в Румынии и Болгарии, в то время как мы возьмем на себя руководящую роль в Греции. Сталин строго придерживался этого соглашения в период тридцатидневных боев против коммунистов и ЭЛАС в Афинах, несмотря на то что все это было крайне неприятно для него и его окружения…

Сталин формально следует принципам Ялтинской конференции, которые, безусловно, были растоптаны румынами. Тем не менее мне бы очень не хотелось в такой степени подчеркивать этот вывод, чтобы Сталин мог сказать: «Я не препятствовал вашим действиям в Греции. Почему же вы не хотите предоставить мне такую же свободу действий в Румынии?»

Это снова привело бы к сравнению целей его действий и наших. И ни одна сторона не может убедить другую в своей правоте. Учитывая характер моих личных взаимоотношений со Сталиным, я уверен, что для меня было бы ошибкой в данный период вступать на путь споров»24.

Не захотели ни Черчилль, ни Рузвельт осудить Сталина и тогда, когда узнали об арестах в Польше, все их внимание тогда оказалось прикованным к завершению боевых действий на территории Германии. А затем все затмила эйфория, порожденная встречей на Эльбе, взятием Берлина, подписанием акта о безоговорочной капитуляции. Победа, с ее долгим и тяжким, обильно политым кровью путем к ней, отодвинула на задний план, хотя и на довольно короткий срок, все остальное.

Правда, в конце марта Черчилль все же решил посоветоваться с Рузвельтом и уточнить: «Не настал ли момент направить нам обоим послание Сталину по вопросу о Польше?» Но американский президент счел время для того еще неподходящим и предложил отложить совместный демарш. Ненадолго. Он ответил 6 апреля: «Мы не должны допускать, чтобы у кого-то сложилось неверное представление, будто мы боимся. Буквально через несколько дней наши армии займут позиции, которые позволят нам стать "более жесткими", чем до сих пор казалось выгодным для участия в войне»29.

Внезапная смерть Рузвельта 12 апреля 1945 г. не повлияла на доверительные отношения глав Великобритании и США, на их стремление согласовывать — что, как и когда следует предпринимать для сдерживания Сталина. В немалой степени послужила тому позиция госдепартамента, выраженная в меморандуме Гарри Трумэну, ставшему президентом и нуждавшемуся в своего рода подсказке. Глава американского внешнеполитического ведомства Стеттиниус разъяснял: «Соединенное королевство. Политика м-ра Черчилля основывается, прежде всего, на сотрудничестве с Соединенными Штатами. Вместе с тем базируется она и на сохранении единства трех великих держав, но британское правительство уже демонстрирует растущее опасение Россией и ее намерениями… После Ялтинской конференции советское правительство придерживается твердой и бескомпромиссной позиции по большинству вопросов, возникающих в наших отношениях. Наиболее важные среди них польский вопрос, выполнение крымских соглашений на освобождаемых территориях, договоренности об обмене освобожденными военнопленными и гражданскими лицами, конференция в Сан-Франциско…»30.

Потому-то Трумэн и поспешил последовать совету Черчилля и сделал то, чего не успел Рузвельт. Уже 18 апреля главы США и Великобритании направили Сталину самое, пожалуй, жесткое за все четыре года войны совместное послание, разумеется, посвященное польской проблеме, «с тем, чтобы не было недоразумений в связи с нашей позицией по этому вопросу». Фактически ультимативно они потребовали «немедленно» пригласить в Москву для запланированных в Ялте переговоров о формировании правительства национального единства представителей трех политических группировок и сделать это обязательно, «для того, чтобы предотвратить крушение, со всеми неисчислимыми последствиями, наших усилий разрешить польский вопрос»31.

Как показал ответ Сталина, прогноз, сделанный Кессиди в ноябре 1944 г., начинал сбываться, но пока отчасти — применительно только к внешней политике. Иосиф Виссарионович действительно стал проводить «умеренно-консервативный» курс, если понимать под ним стремление добиваться любыми способами собственных целей, далеко не всегда совпадающих с теми, что преследовали его союзники. Он поступал не менее решительно и безоглядно, нежели Черчилль или Рузвельт в Западной Европе, ставил у власти, всячески поддерживал, и притом вполне открыто, верные Советскому Союзу режимы в Польше и Румынии — в основных сопредельных странах, призванных, по замыслу Сталина, способствовать обеспечению национальной безопасности СССР. Он закреплял сложившееся положение юридически, на десятилетия, союзами о дружбе и взаимопомощи с ними, поначалу, естественно, с Польшей — 21 апреля, а заодно, использовав предоставившуюся возможность, с Югославией — 11 апреля. 24 апреля Сталин решительно и твердо объяснил Трумэну и Черчиллю мотивы своего поведения: «Польша граничит с Советским Союзом, чего нельзя сказать о Великобритании и США. Вопрос о Польше является для безопасности Советского Союза таким же, каким для безопасности Великобритании является вопрос о Бельгии и Греции.

Вы, видимо, не согласны с тем, что Советский Союз имеет право добиваться того, чтобы в Польше существовало дружественное Советскому Союзу правительство, и что советское правительство не может согласиться на существование в Польше враждебного ему правительства. К этому обязывает, кроме всего прочего, та обильная кровь советских людей, которая пролита на полях Польши во имя освобождения Польши. Я не знаю, создано ли в Греции действительно представительное правительство и действительно ли является демократическим правительство в Бельгии. Советский Союз не спрашивали, когда там создавались эти правительства. Советское правительство и не претендовало на то, чтобы вмешиваться в эти дела, так как оно понимает все значение Бельгии и Греции для безопасности Великобритании».

Не удержался Сталин в своем ответе и от того, чтобы подчеркнуть появившийся разлад в прежних отношениях. «Надо признать, — писал он, — необычными условия, когда два правительства — Соединенные Штаты и Великобритания — заранее сговариваются по вопросу о Польше, где СССР прежде всего и больше всего заинтересован, и ставят представителей СССР в невыносимое положение, пытаясь диктовать ему свои требования. Должен констатировать, что подобная обстановка не может благоприятствовать согласованному решению вопроса о Польше»32.

И все же, тщательно взвесив все возможные последствия прекращения, даже временного ослабления налаженных отношений с Вашингтоном и Лондоном, Сталин вынужден был пойти на определенные уступки, явно смягчив свои натиск. Он сделал это ради того, чтобы не потерять главную позицию, занятую за годы войны, — одного из трех вершителей судеб мира, которую очень легко можно было утратить на конференции в Сан-Франциско.

При окончательном определении устава ООН, то есть принципиально новой политической структуры, призванной обеспечить координацию международного сотрудничества на весьма продолжительный срок, развернулась изощренная дипломатическая борьба. Четко и недвусмысленно обозначился переход от прежнего, хорошо изученного, успешно использовавшегося Сталиным и Молотовым механизма принятия решений по всем вопросам консенсусом к новому, непредсказуемому — процедуре открытого голосования, при которой СССР не мог даже надеяться на поддержку большинства Генеральной Ассамблеи, органа, должного стать по замыслу США и Великобритании, основным для ООН.

Причина такого устремления разгадывалась просто. Англо-американский блок мог располагать как минимум поддержкой половины из 50 стран, весною 1945 г. и составивших Объединенные нации: 25 голосами — их собственными, пятью — британских доминионов и 18 — латиноамериканских стран (сложность для Вашингтона представляло возможное поведение только Аргентины, где у власти находился его непримиримый противник Хуан Перон). А если учесть, что, скорее всего, блок по принципиальным проблемам будут поддерживать и шесть западноевропейских стран — Франция, Бельгия. Нидерланды, Люксембург, Дания, Норвегия, то складывалось твердое постоянное большинство в 31 голос. Советскому Союзу приходилось довольствоваться только тремя — собственно своим, Белорусской ССР и Украинской ССР, да надеяться еще на два — Чехословакии и Югославии.

Такие простые выкладки и заставили Молотова, Громыко и остальных членов советской делегации на конференции приложить немало сил для кардинального изменения намеченных принципиальных основ структуры ООН и добиться того, чтобы важнейшие решения принимались бы не на заседаниях Генеральной Ассамблеи, а в более узком кругу, в Совете Безопасности. Они стремились превратить последний в главный орган ООН, а пять его постоянных членов — Великобританию, Китай, СССР, США и Францию — наделить правом вето, необходимым при сложившихся условиях лишь Москве. Ведь только таким образом она могла в случае необходимости отвергнуть любое, направленное против ее интересов, предложение.

При всем том требовалось не прекращать борьбу за каждый голос в свою поддержку, сделать все возможное, дабы союзники признали польское правительство, а его представителя допустили наконец в ООН, и пойти хотя бы здесь на видимые уступки.

Сохранить Сталину при явно вынужденном компромиссе свою роль члена «большой тройки», или, по его выражению, «клуба пятимиллионных армий», помог неожиданный визит в Москву Гарри Гопкинса, до 12 апреля советника и личного помощника Рузвельта, согласившегося перед отставкой выполнить еще одну привычную ему миссию улаживателя самых сложных проблем.

Гопкинс пробыл в Москве две недели — с 25 мая по 7 июня и успел сделать очень многое. На трех встречах со Сталиным и Молотовым он согласовал очередную встречу в верхах, а также урегулировал остававшиеся со времен Ялты спорными вопросы — о создании союзнического контрольного совета для поверженной Германии, величине репараций, разделе германского флота, даже о назначении не кого-либо, а пренепременно маршала Жукова членом контрольного совета. Обсуждалось в деталях и предстоявшее вскоре вступление СССР в войну с Японией. Но, как и на Крымской встрече, больше всего времени пришлось потратить на обсуждение положения в Польше, ибо, как вполне серьезно заметил Гопкинс, она «стала символом нашей способности разрешать проблемы с Советским Союзом»33.

Сталин уступил. Всего через пять дней после отъезда Гарри Гопкинса, 12 июня, московская комиссия по делам Польши — Молотов, Гарриман, Керр — полностью согласовала все вопросы, находившиеся на ее рассмотрении. Сумели договориться, правда с запозданием в четыре месяца, о принципах формирования временного правительства национального единства. А 17 июня в советскую столицу прибыли представители трех польских политических группировок — от варшавского правительства — Б. Берут, В. Ковальский, Э. Осубка-Моравский, В. Гомулка; от внутренней оппозиции — В. Керник, Г. Колодзейский, А. Кржижановский, С. Кутшба, 3. Жулавский; от эмигрантских кругов — С. Миколайчик, Д. Колодзей, Я. Стенчик. Их переговоры завершились 21 июня долгожданной договоренностью: в президиум КРН вводились В. Витос и С. Грабский, в состав будущего правительства — Н. Керник и Ч. Вытех от внутренней оппозиции, С. Миколайчик, Я. Стенчик и М. Тугутт — от «лондонцев». Текст соглашения без каких-либо замечаний и оговорок был одобрен Молотовым, Гарриманом и Керром.

В полном соответствии с московскими решениями утром 28 июня уже в Варшаве правительство Осубки-Моравского подало в отставку, а во второй половине дня Болеслав Берут как председатель КРН (то есть временный президент Польши) утвердил временное правительство национального единства. Осубка-Моравский сохранил пост премьера, а Миколайчик стал первым вице-премьером34. Пожелание Черчилля и Трумэна оказалось выполнено. Поэтому Великобритании и США пришлось, как и было предусмотрено в Ялте, незамедлительно разорвать дипломатические отношения с лондонским правительством Арцишевского и официально признать новое, варшавское, теперь коалиционное, Осубки-Моравского и Миколайчика, позволить польскому делегату занять его законное, до тех пор пустовавшее место в ООН, обеспечив Советскому Союзу лишний голос поддержки.

Для Кремля одной проблемой стало меньше. Можно было надеяться, что если не все, то многие другие вопросы также удастся успешно разрешить — и не только на Потсдамской конференции, открытие которой назначили на 17 июля, — внешнеполитического характера, но и в значительной степени взаимосвязанные с ними внутриполитические, преимущественно экономические.

Не полагаясь на благоприятное для СССР, действительно отвечающее масштабам ущерба, нанесенного войною, определение величины и формы репараций, советское руководство еще за два месяца до победы решило приступить к вывозу промышленного оборудования, сырья, продовольствия и скота из Германии. Поначалу решение этой важной задачи ГКО постановлением от 21 февраля 1945 г. поручило постоянным комиссиям, образовавшимся при командовании четырех фронтов. На 1-м Украинском во главе с М.З. Сабуровым, на 1-м Белорусском — с П.М. Зерновым, на 2-м Белорусском — с П.С. Кучумовым, на 3-м Белорусском — с Г.И. Ивановским. Однако такая организация сразу же продемонстрировала свою неэффективность, и уже в марте ее пришлось заменить другой, единой — особым комитетом ГКО под председательством Г.М. Маленкова, призванным направлять и координировать всю работу по вывозу из Германии и других стран того, что решено было считать авансовыми поставками в счет репараций35.

Всю практическую работу в рамках комитета возложили на Сабурова, утвержденного в должности уполномоченного ГКО36. Тем самым Маленкову удалось восстановить утраченное было высокое положение своего верного соратника, не только вывести его из-под назойливой опеки Вознесенского, но и дать ему самостоятельное и крайне важное для судеб страны поручение. Вместе с тем Маленков получил возможность вновь прочно взять в свои руки основные рычаги управления восстановлением народного хозяйства, перевода его на мирные рельсы.

Первая, предварительная и чисто ознакомительная поездка Сабурова в Германию состоялась в конце апреля. Прошла она весьма успешно, что позволило ему 11 мая изложить конкретные предложения на заседании Особого комитета. А на следующий день Сабуров вновь вылетел в Берлин, где вскоре передал ведение всей практической работы своему заместителю, К.И. Ковалю, назначенному в июне первым заместителем главноначальствующего Советской военной администрации в Германии (СВАТ) — главой советской части экономического департамента союзнического контрольного совета37.

Напряженная работа в советской зоне оккупации новой организации, включавшей к концу года свыше девяти тысяч специалистов различного профиля — представителей практически всех наркоматов и ведомств, позволила только за 1945 г. демонтировать более четырех тысяч предприятий (в том числе и на территории Австрии, Польши, Венгрии, Чехословакии). Да еще сразу же после выявлений взять под контроль два стратегических объекта: один из центров германского ракетостроения в Тюрингии и урановые рудники в Саксонии.

Размах вывоза трофейного оборудования должен был сделать вполне реальным, относительно легко выполнимым быстрое восстановление народного хозяйства и его модернизацию. Вместе с тем он способствовал претворению в жизнь порожденного победой постановления ГКО от 26 мая «О мероприятиях по перестройке промышленности в связи с сокращением производства вооружения». Наконец, оба этих фактора—и поступление в страну репарационного оборудования, и конверсия — обусловили принятие Совнаркомом СССР в конце августа двух важных для экономики постановлений: «О мероприятиях по увеличению производства товаров широкого потребления и продовольственных товаров» — пока еще за счет лишь местной промышленности, промысловой кооперации и кооперации инвалидов, а также «О восстановлении и развитии автомобильной промышленности». Последнее предусматривало начало выпуска новых грузовых автомобилей с конца 1945 г. и легковых («Победа» и «Москвич») с лета следующего, преимущественно на базе вывозимых в СССР из Германии заводов38.

Победа и последовавшая за ней оккупация Германии и Австрии породили еще один ряд неотложных проблем, но уже совершенно иного порядка, всего лишь кадровых, а потому и не представлявших трудности. Необходимо было назначить на новые, ранее не предусматривавшиеся должности — политсоветников при командующих расквартированных там советских войск, должности, по сути являвшиеся дипломатическими, ибо подразумевали совместные действия с представителями союзных держав. Учитывая их специфику, Молотов провел через ПБ назначение на них своих заместителей: 7 апреля в Вену — В.Г. Деканозова, а 30 мая в Берлин — А.Я. Вышинского39. Он воспользовался удачной возможностью, чтобы удалить и от себя, и из НКИД явно нежелательных для него людей, слишком тесно связанных с другими членами узкого руководства, с Л.П. Берия и И.В. Сталиным, тех, кого Вячеславу Михайловичу небезосновательно следовало опасаться как потенциальных претендентов на его пост.

В те же летние дни 1945 г. более четко, нежели раньше, обозначилась и расстановка сил в узком руководстве. Все-таки разрешенная Молотову поездка в Сан-Франциско, продолжавшаяся с 25 апреля по 10 мая, породила тривиальное, хотя и не нужное в принципе, решение ПБ. Обязанности Вячеслава Михайловича по Совнаркому СССР на время его отсутствия в Москве возложили на Н.А. Вознесенского40, тем самым лишний раз подчеркнув новое положение последнего, прочность занимаемой им позиции в иерархии — роль третьего человека в государственных структурах.

Одновременно окончательно решилась судьба и еще одного сталинского выдвиженца, Н.А. Булганина. 25 мая ПБ освободило его от обязанностей председателя правления Госбанка СССР, где он всего лишь символически числился всю войну, «ввиду перехода на военную работу»41. Отныне Булганину предстояло полностью освободить Сталина от теперь малозначимой для того, повседневной, рутинной деятельности в Наркомате обороны и позволить главе государства сосредоточиться на иных, более важных, с его точки зрения, проблемах.

Тогда же еще одно событие, которое прежде привело бы к серьезнейшим перестановкам, показало: на вершине власти положение стабилизировалось. Смерть А.С. Щербакова, секретаря ЦК, первого секретаря МК и МГК, начальника Главпура, скончавшегося 10 мая, не породила, как можно было ожидать, череды незамедлительных назначений. Лишь через месяц, 4 июня, первым секретарем МК и МГК утвердили Г.М. Попова, еще позже, 8 сентября, назначили на остававшийся вакантным четыре месяца пост начальника Главпура НКО И.В. Шикина42. Подобная неторопливость с кадровыми заменами достаточно ясно подтвердила: все эти должности, некогда ключевые в партийной структуре, более чем важные, уже утратили свою значимость, а Жданов прочно овладел всем идеологическим аппаратом.

И все же казавшееся теперь незыблемым положение членов узкого руководства довольно скоро опять изменилось, когда произошли события поистине глобального масштаба — в ходе Потсдамской конференции и на заключительном этапе войны на Тихом океане. Потсдамская, или Берлинская встреча на высшем уровне оказалась весьма необычной. Характер ее прежде всего определило то, что состоялась она после победы над Германией, фактически стала мирной прелиминарной, позволив ее участникам сравнивать свою работу с той, что выпала на долю Версальской. Вместе с тем на ход конференции в немалой степени повлияла и почти полная смена состава «большой тройки»: США на этот раз представлял Трумэн, а Великобританию — сначала Черчилль, а затем Клемент Эттли, чья лейбористская партия победила на парламентских выборах. Но как бы то ни было, на конференции еще сохранялся прежний союзнический дух, стремление к консенсусу, понимание необходимости взаимных уступок ради достижения согласия по наиболее насущным проблемам. Их же, как оказалось, за пять месяцев, прошедших после Ялты, скопилось предостаточно.

Прежде всего они были связаны с Германией: следует ли расчленять ее, дабы навеки избавить континент от угрозы новой агрессии, или постараться найти иной способ устранить потенциальный источник войны? Какими быть зонам оккупации и что принять за исходные границы Германии? Какие все-таки репарации и в какой форме взимать с нее? Все эти вопросы, отложенные весною, теперь нужно было решать.

По основополагающему вопросу — быть или не быть разделу — «большая тройка» сошлась на позиции Сталина, которую он выразил еще 9 мая в обращении к народу в связи с победой: СССР «не собирается ни расчленять, ни уничтожать Германию»43. Трумэн и Черчилль признали, что конечной цели можно достичь и иным путем — демилитаризацией и денацификацией, полной ликвидацией германской военной промышленности и реконструкцией политической системы на демократической основе. Правда, главы великих держав отказались и от логичного в таком случае создания какой-либо центральной власти для Германии, сочли, что ее отсутствие будет в большей степени способствовать коренному реформированию системы государственного управления. Общим для Германии оставили только Контрольный совет, состоящий из главнокомандующих четырех оккупационных армий, да приданный ему административный аппарат.

Таким же образом разрешили вопрос о репарациях; не сумев договориться об их общей величине, согласились взимать порознь, в каждой зоне отдельно. А так как Сталин отказался от претензий на золото, захваченное англо-американскими войсками, союзники признали справедливым четверть демонтированного промышленного оборудования в британской, американской и французской зонах передать Советскому Союзу. Столь же просто поступили и с германским флотом, военным и торговым, поровну поделив между Великобританией, СССР и США.

Наконец, в Потсдаме почти окончательно дали ответ и на уже казавшийся чуть ли не вечным польский вопрос. Здесь пошли навстречу Черчиллю, серьезно заметившему: «Если конференция закончит свою работу, допустим, через десять дней, не приняв какого-либо решения относительно Польши… это, несомненно, будет означать неудачу конференции»44. Несмотря на явное нежелание британского премьера отдавать под управление Варшавы порт Штеттин (Щецин) и Верхнюю Силезию с Бреслау (Вроцлавом), Сталину удалось, благодаря равнодушию Трумэна к такой «частной детали», подтвердить ялтинские договоренности о польско-германской границе. Правда, ее детальное определение все же отложили до подписания мирного договора с Германией.

Второй круг проблем, отнявших довольно много времени, был связан с оценкой положения в Болгарии, Румынии и Венгрии. Внимание к ситуации, сложившейся там, привлек Трумэн. Уже в первый день работы конференции, 17 июля, он потребовал «немедленной реорганизации» правительств Бухареста и Софии, по его мнению, весьма далеких от подлинной представительственности и демократичности. Он настаивал на проведении там как можно скорее свободных выборов, и непременно под контролем трех великих держав. Еще более резко президент высказался неделю спустя, от имени Черчилля и своего попытался надавить на Сталина: «Мы не можем восстановить дипломатические отношения с этими правительствами, пока они не будут реорганизованы так, как мы считаем нужным»45. Трумэн отказывался принимать объяснения Сталина, что ни в Италии, ни в Греции, ни в какой-либо иной стране Западной Европы выборы еще не проводились, но их правительства все же рассматриваются как законные и демократические. Добился Сталин перелома в дискуссии только тогда, когда предложил далеко не равноценный раздел германских активов: размещенные в восточноевропейских странах передать СССР, в странах западноевропейских и латиноамериканских — США и Великобритании.

Вместе с тем на рассмотрении конференции оказался и еще один, весьма далекий от судеб Европы и Германии, круг вопросов, которые Сталин внес, как можно предположить, только для того, чтобы, в свою очередь, уязвить, поставить в затруднительное положение своих оппонентов, вынудить их пойти на уступки по проблемам, затрагивающим стратегические интересы Советского Союза.

Сталин принудил Черчилля оправдываться, предложив обсудить положение в Сирии и Ливане, установить, законно ли там действуют британские войска, введенные формально для поддержки французских сил, а фактически — для отсрочки обретения независимости этими двумя ближневосточными странами. Он поставил в двусмысленное положение и Трумэна, и Черчилля, призвав определить статус Танжера, захваченного в 1940 г. Испанией, а заодно и осудить режим Франко, ибо он был установлен при непосредственной поддержке Гитлера и Муссолини. Сталин напомнил о недавнем выступлении Идена в палате общин — Италия, мол, потеряла свои колонии в Африке, добавив: «русские хотели бы принять участие» в их управлении. И все это — только для того, чтобы добиться общего признания необходимости пересмотреть коренным образом положения конвенции Монтрё, определяющей режим судоходства в Черноморских проливах. Заодно он поставил в известность Великобританию и США о территориальных претензиях СССР к Турции, незаконно-де владеющей районами Карса, Артвина и Ардагана. Сталин готов был идти на любые ухищрения ради того, чтобы обеспечить Советскому Союзу такой же контроль над Босфором и Дарданеллами, какой осуществляли Великобритания над Суэцким каналом, а США — над Панамским.

Но какие бы трудности не возникали в Потсдаме, их удавалось успешно преодолевать, добиваться достижения поставленных целей благодаря все еще сохранявшемуся духу взаимопонимания. Вместе с тем именно на этой встрече «большой тройки», не случайно оказавшейся последней, у советской стороны утвердилось серьезное подозрение в отношении планов и намерений союзников. Причиной этого стал короткий разговор Трумэна со Сталиным, произошедший 24 июля. «Я, — вспоминал американский президент, — непринужденно заметил Сталину, что мы имеем новое оружие необычайной разрушительной силы. Русский премьер не проявил особого интереса. Он только сказал, что рад услышать это и надеется, что мы сможем «хорошо использовать его против японцев»46.



Страница сформирована за 0.76 сек
SQL запросов: 170