АСПСП

Цитата момента



Творить – значит оступиться в танце. Неудачно ударить резцом по камню. Дело не в движении. Усилие показалось тебе бесплодным?
Антуан де Сент-Экзюпери

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Ребенок становится избалованным не тогда, когда хочет больше, но тогда, когда родители ущемляют собственные интересы ради исполнения его желаний.

Джон Грэй. «Дети с небес»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/d4469/
Весенний Всесинтоновский Слет-2010

12

Я не наскучу вам ненужными повторами. Второй год моего заточения был таким же, как и первый, и с тем же финалом. В этот второй год Рейн ходил ко мне дважды, принося по полной корзине вкусной еды и целые ворохи новостей.

Оба раза я запрещал ему приходить ко мне снова. В третий год он спускался ко мне шесть раз, через каждый месяц, и каждый раз я говорил ему, чтобы он этого больше не делал, с'едал все, что он приносил, и выслушивал новости.

Что-то плохое происходило в Эмбере. Странные ЧУДОВИЩА шли из Отражений, устраивали над всеми насилия, пытались проникнуть дальше. Их, конечно, уничтожали. Эрик все еще пытался понять, почему все так могло произойти. Я не упомянул своего проклятия, хотя значительно позже убедился, что был прав в своем предположении.

Рэндом,  как и я,  все еще был пленником.  Его  жена ВСЕ-ТАКИ присоединилась к нему. Положение остальных моих братьев и сестер осталось неизменным. С этим подошел я к третьей годовщине коронации, и это заставило меня вновь начать жить. Это…

Это! Однажды мне показалось, что это произошло, и такие чувства вспыхнули у меня в груди, что я немедленно открыл бутылку вина, принесенного Рейном, и распечатал последнюю пачку сигарет, которые хранил про запас.

Я курил сигареты, прихлебывал вино и наслаждался чувством, что все-таки я победил Эрика. Если бы он обнаружил, что произошло, я уверен, это было бы для меня смертельно. Но я знал, что он ничего даже не подозревает.

Поэтому я радовался, курил, пил и веселился в свете того, что произошло.

Да, в СВЕТЕ. Справа от себя я обнаружил какие-то полосы света.

Попробуйте вспомнить: я проснулся в госпитале и узнал, что оправился слишком быстро. Ясно? Я вылечиваюсь быстрее, чем другие. Все лорды и леди Эмбера имеют это свойство в большей или меньшей степени. Я выжил в чуму, я выжил в походе на Москву…

Я регенерирую быстрее и лучше, чем кто бы то ни был из всех, кого я знал. Наполеон когда-то обратил на это свое внимание. Так же, как и генерал Мак-Артур. С нервными тканями это заняло у меня немного больше, вот и все.

Зрение возвращалось ко мне - вот что это значило - это чудесное пятно справа от меня.

Я вырастил себе новые глаза - сказали мне мои пальцы. У меня заняло это более двух лет, но я сделал это. Это был тот самый один шанс из миллиона, о котором я упоминал раньше, та самая способность, которой хорошо не владел даже Эрик, потому что силы членов семьи проявляются разными путями. Я был полностью парализован в результате перелома позвоночника во время франко-прусской войны. Через два года все прошло. У меня была надежда - дикая, я это признаю, - что у меня получится то, что получилось, что мне удастся вырастить новые глаза, не смотря на то, что глазные орбиты были выжжены. И я оказался прав. Зрение медленно возвращалось ко мне, глаза казались нетронутыми.

Сколько же времени осталось до следующей годовщины коронации Эрика? Я перестал мерить камеру шагами, и сердце мое забилось сильнее. Как только кто-нибудь заметит, что у меня вновь есть глаза, я тут же лишусь их вновь.

Следовательно, мне надо убежать из тюрьмы, пока не минет трех лет. Как? До сих пор я не придавал большого значения побегу и не думал о нем, потому что если бы я и нашел способ выбраться из камеры, мне никогда не удалось бы уйти из Эмбера и даже из дворца - без глаз, без помощи, которой мне не от кого ожидать. Теперь же…

Дверь в мою камеру была большой, тяжелой и обита медью, с крохотным зарешеченным квадратом на уровне пяти футов для того, чтобы можно было смотреть, жив я или умер, если , конечно, кому-нибудь было до этого дело.

Если бы даже удалось высадить эту решетку, сразу было видно, что я не мог высунуть руку настолько, чтобы добраться до замка. В нижнем же конце двери были маленькие воротца, через которые подавалась пища. Больше в этой двери ничего не было. Петли были либо снаружи, либо между дверью и косяком, в этом я не был уверен. В любом случае, я не мог до них добраться. Ни окон, ни других дверей не было.

Я был все еще как слепой, потому что слабый свет проникал ко мне только через это зарешеченное оконце. К тому же я знал, что зрение еще не вернулось ко мне полностью. До этого еще было далеко. Да и с полным зрением в моей камере было непроницаемо темно. Я знал это, так как хорошо знал темницы Эмбера.

Я закурил сигарету и вновь стал ходить по камере, думая о тех вещах, которые имелись в моем распоряжении, с точки зрения приспособления для побега. У меня была своя одежда, спальный матрац и сколько угодно мокрой, затхлой соломы. У меня также были спички, но я быстро отверг мысль о поджоге соломы и устройстве пожара. Я сомневался, и не без основания, что если я это сделаю, кто-нибудь придет спасать меня. Скорее всего, стражник подойдет к двери и посмеется, если вообще соизволит подойти. У меня также была ложка, которую я украл на прошлом банкете. Я хотел сначала стянуть нож, но Джулиан поймал меня на месте преступления и выхватил его из моих рук. Он, однако, не знал, что это была уже моя вторая попытка. У меня в ботинок уже была запихнута ложка. Так на что она могла мне пригодиться? Я слышал рассказы об узниках, которые прокапывали себе подземные ходы из камер самыми нелепыми предметами, такими, как, например, поясная пряжка, которой я не имел, и тому подобное. Но у меня не было времени на подвиги графа Монте-Кристо. Я должен был убежать в течение нескольких месяцев, иначе мои новые глаза мне были не нужны.

Дверь в основном была сделана из дуба. Она была обтянута четырьмя металлическими полосами. Одна полоса шла по самому верху, другая - по низу, над воротцами, в  которые  просовывали пищу,  а  две остальные  шли перпендикулярно сверху вниз, проходя по обе стороны зарешеченного квадрата - оконца в фут размером. Дверь открывалась наружу, это я знал, и замок ее был слева от меня. Память услужливо подсказала мне, что толщина ее была два дюйма, и я помнил, в каком месте находится замок, что я подтвердил опытным путем, налегая на дверь и чувствуя ее напряжение в нужном месте. Я знал, что дверь эта была также задвинута на крепкие засовы снаружи, но об этом можно было подумать и позже. Может быть, мне удастся выдвинуть засов, просунув ручку ложки вверх, между краем двери и косяком.

Я придвинул матрац и встал на него на колени, ручкой ложки очертив квадрат в том месте, где находился замок. Я работал до тех пор, пока рука у меня не стала отваливаться от усталости, наверное, несколько часов. Затем я потрогал пальцами поверхность дерева. Я добился немногого, но ведь это было только начало. Я взял ложку в левую руку и продолжал работать, пока только мог.

Я все время жил надеждой, что скоро появится Рейн, я был уверен, что мне удастся уговорить его отдать мне кинжал, если я буду достаточно настойчив. Однако он все не появлялся. Я работал день за днем, не покладая рук, пока не вгрызся в дерево на полдюйма. Каждый раз, когда я слышал шаги стражника, я убирал матрац на прежнее место в дальний угол и ложился на него к двери спиной. Когда он проходил, я возобновлял работу. Затем мне пришлось прервать работу, как мне не хотелось этого делать. Хоть я и заворачивал руки в разорванную ткань одежды, они все равно покрылись пузырями, которые полопались, и в конце концов я стер их до крови. Пришлось сделать перерыв, пока раны не зажили. Я решил посвятить это время отдыха составлению планов на будущее, после того, как мне удастся мой побег.

Когда я прорублю дверь, я подниму засов. Шум от его падения, конечно, привлечет стражников. Но к тому времени меня не будет в камере. Пара хороших ударов, и тот квадрат, который я выпиливал, упадет наружу вместе с замком - пусть он там остается. Тогда дверь откроется, и я буду лицом к лицу со стражником. Он будет вооружен, а я буду безоружен. Мне придется его убить.

Может, он будет очень самонадеян, зная, что я слеп. С другой стороны, он будет немного бояться, вспоминая ту битву, когда я вошел в Эмбер. В любом случае он умрет. И тогда я буду вооружен. Я схватил себя левой рукой за правый бицепс и напряг мускулы. Боже! Я весь высох! Как бы там ни было, во мне текла кровь принцев Эмбера, и я чувствовал, что даже в таком состоянии я могу убить любого обычного человека. Может быть, я и тешил самого себя, но мне придется испытать это на деле.

Затем, если мне это удастся, то ничто не остановит меня со шпагой в руке от того, чтобы добраться до Лабиринта. Я пройду Лабиринт, а добравшись до центра, перемещусь в любое Отражение, которое найду нужным. Там я залечу раны и соберусь с силами, и в следующий раз не поступлю так опрометчиво и не буду торопиться. Если это даже займет у меня сто лет, я все подготовлю как следует, на сто процентов, прежде чем напасть на Эмбер снова. Ведь, в конце концов, формально я был здесь королем. Разве я не короновал сам себя в присутствии всех, прежде чем это успел сделать Эрик? Этой линии я и буду держаться, идя в бой за трон! Если бы только не было невозможным уйти в Отражение прямо из Эмбера! Тогда мне не пришлось бы возиться с Лабиринтом.

Но мой Эмбер - центр всего, и из него не так-то просто уйти.

Через месяц мои руки полностью зажили, и от грубой работы на них начали образовываться жесткие мозоли. Работая, я услышал шаги стражника и быстро унес свой матрац в дальний конец камеры и улегся на него. Раздался слабый скрип, и моя пища была просунута мне под дверь. Затем опять раздались шаги, на этот раз удаляющиеся.

Я вернулся к двери. Я знал, что будет на этом подносе, не глядя: ломоть плесневелого хлеба, кружка воды и кусок сыра, если мне повезет. Я устроил матрац поудобнее, стал на колени и ощупал пальцами сделанное мной отверстие.

Я уже выдолбил больше половины. Затем я услышал смешок.

Я повернулся, и мне не нужно было мое зрение, чтобы знать, что в моей камере присутствовал еще кто-то. Слева, у стены, стоял человек и ухмылялся.

- Кто это? - спросил я, и мой голос звучал странно. Я понял, что это первые слова, которые я произнес за долгое-долгое время.

- Беглец, - произнес он, - хочет удрать.

И опять послышался смешок.

- Как вы сюда попали? - Прошел.

- Но откуда? Как? - я зажег спичку, и мне стало больно глазам, но я не погасил ее.

Это был человек небольшого роста. Можно сказать, крошечный. Меньше пяти футов роста и с горбом. Борода и волосы у него были такие же длинные, как у меня. Единственной отличительной чертой  сквозь всю эту массу волос, закрывающих почти все лицо, был большой крючковатый нос, да еще почти черные глаза, сейчас странно блестевшие при свете спички.

- Дворкин! - сказал я.

- Это мое имя, - снова ухмыльнулся он. - А твое? - Неужели вы не узнаете меня, Дворкин? - я зажег еще одну спичку и поднес ее к своему лицу. - Посмотрите внимательнее. Забудьте волосы и бороду. Добавьте сотню фунтов к моему телу. Вы ведь нарисовали меня со всевозможными деталями на нескольких колодах игральных карт.

- Корвин, - сказал он после недолгого раздумья. - Я тебя помню. Да, помню.

- Я думал, что вас давно нет в живых.

- А я жив. Вот видишь? - и с этими словами он сделал передо мной пируэт. - А как твой отец? Давно ты его видел? Это он засадил меня сюда.

- Оберона больше нет. В Эмбере правит мой брат Эрик, и я - его узник.

- Тогда я главнее тебя, потому что я узник самого Оберона.

- Вот как? Никто из нас не знал, что Отец заключил вас в темницу.

Я услышал как он заплакал.

- Да, он мне не доверял.

- Почему? - Я рассказал ему, что придумал способ уничтожить Эмбер. Я описал ему ной способ, и он запер меня здесь.

- Это было не очень хорошо с его стороны.

- Знаю, но он предоставил мне прекрасные комнаты и кучу всякого материала для моей работы. Только через некоторое время он перестал навещать меня. Обычно он приводил с собой людей, которые показывали мне чернильные пятна и заставляли меня рассказывать о них всякие истории. Это было просто здорово. но однажды я рассказал историю, которая мне не понравилась, и человек превратился в лягушку. Король был очень сердит, когда я отказался превратить его обратно, но прошло так много времени с тех пор, как я хоть с кем-то разговаривал, что я даже согласился бы сейчас снова превратить его обратно в человека, если, конечно, король еще этого хочет. Однажды…

- Как вы попали сюда, в мою камеру? - Но я ведь уже сказал тебе: просто прошел.

- Сквозь стену? - Ну конечно, нет. Сквозь Отражение стены.

- Никто не может ходить по Отражениям в Эмбере. В Эмбере нет Отражений.

- Видишь ли… я сжульничал, - признался он.

- Как? - Я нарисовал новую Карту и прошел сквозь нее, чтобы посмотреть, что новенького с этой стороны стены. Ох, ты!… Я только что вспомнил! Ведь я не могу попасть без нее обратно. Придется нарисовать новую. У тебя есть что-нибудь перекусить? И чем можно рисовать? И на чем рисуют? - Возьмите кусок хлеба, - сказал я ему, протягивая свой скудный обед и кусок сыра за компанию.

- Спасибо тебе, Корвин.

И он накинулся на хлеб и сыр, как будто не ел целую вечность, а потом выпил всю мою воду.

- А теперь, если ты дашь мне перо и кусок пергамента, я вернусь к себе. Я хочу успеть дочитать одну книгу. Приятно было поговорить с тобой.

Жаль, что так вышло с Эриком. Может быть, я еще наведаюсь к тебе, и мы еще поговорим. Если ты увидишь своего отца, пожалуйста, передай ему, чтобы он не сердился на меня за то, что я превратил его человека в…

- У меня нет ни пера, ни пергамента, - ответил я.

- Боже, - сказал он. - Ну, это уже совсем не цивилизованно.

- Знаю. Но с другой стороны, Эрика и нельзя назвать цивилизованным человеком.

- Ну, хорошо, а что у тебя есть? Моя комната нравится мне как-то больше, чем это место. По крайней мере, там светлее.

- Вы пообедали со мной, а сейчас я хочу попросить вас об услуге. Если вы выполните мою просьбу, я обещаю, что сделаю все возможное, чтобы примирить вас с отцом.

- А чего тебе надо? - Я долгое время наслаждался вашим искусством, и есть картина, которую мне всегда хотелось иметь именно в вашем исполнении. Помните ли вы маяк на Кабре? - Ну конечно. Я был там много раз. Я знаю его хранителя Жупена.

Бывало, я часто играл с ним в шахматы.

- Больше всего на свете, почти всю жизнь, я мечтал увидеть один из тех магических набросков этой серой башни, нарисованных вашей рукой.

- Очень простой рисунок, и довольно приятный, не могу не согласиться.

В прошлом я действительно несколько раз делал наброски этого места, но как-то никогда не доводил их до конца. Слишком много было другой работы. Но если хочешь, я тебе нарисую то, что помню, а потом передам.

- Нет. Мне бы хотелось что-нибудь более постоянное, чтобы я все время мог держать этот рисунок перед глазами в своей камере, чтобы он утешал меня и всех других узников, которых посадят сюда после меня.

- Вполне понимаю, но на чем же мне нарисовать? - У меня здесь есть стило, - сказал я (к этому времени ручка ложки здорово поистерлась и заострилась), - и мне бы хотелось, чтобы вы нарисовали эту картину на дальней стене, чтобы я мог глядеть на нее, когда прилягу отдохнуть.

Он довольно долго молчал, наконец заметил: - Здесь очень плохое освещение.

- У меня есть несколько коробков спичек, и я буду зажигать их по одной и держать перед вами. Если не хватит спичек, можно будет спалить солому.

- Не могу сказать, чтобы это были идеальные рабочие условия…

- Знаю, и заранее прошу прощения за это, великий Дворкин, но они лучшие из тех, которые я могу предложить. Картина, написанная вашей рукой мастера, осветит мое жалкое существование и согреет меня здесь в темнице.

Он опять ухмыльнулся.

- Хорошо. Но ты должен мне обещать, что посветишь мне потом, чтобы я мог нарисовать картину и попасть к себе домой.

- Обещаю, - ответил я и сунул руку в карман.

У меня было три полных коробка и часть четвертого. Я сунул ложку ему в руку и подвел к стене.

- Появилось ли у вас чувство инструмента? - Да это ведь заостренная ложка, верно? - Верно. Я зажгу вам спичку, как только вы скажете, что готовы. Вам придется рисоваь быстро, потому что мой запас спичек ограничен. Половину спичек я израсходую на рисунок маяка, а вторую половину - на то, что подскажет вам ваше воображение.

- Хорошо.

Я зажег спичку, и он начал вычерчивать линии по сырой серой стене.

Первым делом он очертил большой прямоугольник, как раму для своего наброска. Затем, в результате нескольких быстрых четких штрихов, начал вырисовывать маяк. Это было просто удивительно, но этот старый нелепый человек сохранил все свое прежнее искусство.

Когда каждая спичка догорала до половины, я плевал на большой и указательный пальцы левой руки и брался уже за сгоревший конец, чтобы ни одна секунда драгоценного времени не пропала даром.

Когда первый коробок кончился, он уже дорисовал башню и работал над морем и небом. Я вдохновлял его, издавая восхищенные возгласы с каждым движением его руки.

- Великолепно, просто великолепно, - сказал я, когда он почти закончил.

Затем он заставил меня потратить еще одну спичку, потому что он забыл подписаться под картиной. К этому времени моя вторая коробка спичек почти иссякла.

- А сейчас давайте восхищаться этой картиной вместе, - сказал он.

- Если вы хотите вернуться к себе, то вам придется оставить это восхищение лично мне. У нас слишком мало спичек, чтобы заниматься критикой.

Он немного поворчал, но все же подошел к другой стене и начал рисовать, как только я зажег спичку. Он быстро набросал крошечный кабинет, стол, череп на столе, стены, заставленные книгами до самого потолка.

- Теперь хорошо, - удовлетворенно пробурчал он.

В это время третья коробка моих спичек кончилась, и я начал остатки четвертой. Пришлось потратить еще шесть спичек, пока он что-то исправлял в своей картине и подписывался.

Он сконцентрировался на картине, когда я зажег следующую спичку, у меня осталось всего две, а затем сделал шаг вперед и исчез.

Этой спичкой я обжегся, так что даже выронил ее из рук. Она упала на сырую солому и, зашипев, погасла.

Я стоял, весь дрожа, полный каких-то смешанных чувств, а затем я вновь услышал его голос и почувствовал его присутствие рядом с собой.

- Знаешь, что мне только что пришло в голову? - спросил он. - А как ты будешь любоваться моей картиной, когда здесь так темно? - О, я вижу в темноте. Мы с ней жили так долго вместе, что стали друзьями.

- А, понимаю. Мне просто стало любопытно. Посвети-ка мне, чтобы я снова мог попасть к себе.

- Хорошо, - сказал я, беря в руки свою предпоследнюю спичку. - Но в следующий раз, если захотите навестить меня, то приходите со своими спичками, потому что мне светить будет нечем. Спички кончились.

- Хорошо.

Я зажег спичку, он уставился на свой рисунок, подошел к нему и еще раз исчез.

Я быстро повернулся и посмотрел на маяк Кабры, прежде чем спичка погасла. Да, в этом рисунке чувствовалась сила. Та самая сила. Сослужит ли моя последняя спичка мне верную службу? Я был уверен, что нет. Мне нужно было долго концентрироваться, чтобы использовать Карту как способ побега. Что я мог поджечь? Солома была слишком сырой и могла не загореться. Это будет просто ужасно - иметь выход, дорогу к свободе здесь, со мной, и не быть в состоянии им воспользоваться. Мне нужен был огонь, который продержался бы совсем недолго.

Мой матрац! Это был льняной тюфяк, набитый соломой. Эта солома, наверняка, будет суше, да и лен неплохо горит.

Я расчистил пол перед собой до самого камня. Затем поискал вокруг себя заостренную ложку, чтобы вспороть матрац. Тут я выругался. Дворкин унес ее.

Изо всех сил я  принялся раздирать матрац. Наконец послышался треск разрываемого материала, и я вытащил из середины сухую солому. Я сложил ее небольшой кучкой, а рядом положил материю в качестве дополнительного топлива, если оно понадобиться.

- Чем меньше дыма, тем лучше, - подумал я. - Он только привлечет внимание, если вдруг мимо пройдет стражник. Однако это было маловероятно, потому что пищу мне уже принесли, а кормили меня здесь один раз в день.

Я зажег последнюю спичку, потом использовал ее на то, чтобы заставить разгореться  спичечный коробок, в котором она  лежала. Когда коробок загорелся, я положил его на солому.

У меня почти ничего не вышло. Солома оказалась более мокрой, чем я предполагал, хотя я и достал ее из самой середины матраца. Но в конце концов появился маленький огонек. Для этого мне пришлось сжечь два своих пустых коробка, и я был рад, что догадался не выбрасить их.

Когда я кинул в огонь третий пустой коробок, я выпрямился, держа солому в руках на полотне, и посмотрел на картину.

Стена осветилась. Когда пламя поднялось выше, я сконцентрировался на башне и начал вспоминать ее. Мне показалось, что я услышал крик чаек. Подуло свежим, напоенным солоноватым морским запахом, бризом, и, по мере того, как я смотрел, место это становилось все реальнее и реальнее.

Я бросил загоревшееся полотно на пол, и пламя стихло на минуту, а затем разгорелось с новой силой. Все это время я ни на миг не отрывал глаз от рисунка.

Волшебная сила все еще была здесь, в руках великого Дворкина, потому что вскоре маяк начал казаться мне таким же реальным, как и камера. Затем он стал единственной реальностью, а камера - всего лишь Отражением за моей спиной. Я услышал плеск волн, почувствовал тепло солнца. Я сделал шаг вперед, но нога моя коснулась не огня.

Я стоял на песчаном скалистом уступе маленького острова под названием Кабра, на котором располагался большой серый маяк, освещавший водный путь по ночам для кораблей Эмбера. Эмбер находился сорока милями дальше, за моим левым плечом.

Я больше не был узником.



Страница сформирована за 0.68 сек
SQL запросов: 173