УПП

Цитата момента



Если ты любишь что-нибудь, дай ему свободу. Если оно вернется - оно будет твоим навеки. Если оно не вернется, значит оно никогда не принадлежало тебе.
Но… Если оно просто сидит в твоей комнате, смотрит твой телевизор, приводит в беспорядок твои вещи, ест твою еду, говорит по твоему телефону, забирает у тебя деньги и совершенно не подозревает, что ты-то давным-давно подарил ему свободу, значит ты либо женат на этом, либо родил это.
Философия и реальность любви.

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Дети цветы, но вы – не навоз на грядке. Цветок растет и стремится все из почвы вытянуть. А мудрость родителей в том и состоит, чтобы не все соки отдать, надо и для себя оставить. Тут природа постаралась: хочется отдать всё! Особенно женщину такая опасность стережет. Вот где мужчине надо бы ее подстраховать. Уводить детей из дома, дать жене в себя прийти, с подружкой поболтать, телевизор посмотреть, книжку почитать, а главное – в тишине подумать.

Леонид Жаров, Светлана Ермакова. «Как быть мужем, как быть женой. 25 лет счастья в сибирской деревне»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/d4612/
Мещера-Угра 2011

Мария Киселева. Веселый третий

Издательство «Советская Россия», Москва – 1972 год

1

щелкните, и изображение увеличитсяШурик пришел в третий «Б». Первый раз. Он встал у дверей и стоял, потому что места у него еще не было.

Рядом рыжий мальчишка сказал, как в цирке: «Але гоп!»— и сунул в рот кусок мела. Все ребята глядели, что будет. А рыжий Гошка Сковородкин начал усиленно двигать челюстью, чтобы всем было видно, что он жует. Сначала он жевал и улыбался, а потом вдруг скривился так, будто раскусил кислую начинку. Один глаз у него стал круглым, как костяшка на классных счетах, а другой сощурился в щелку. Ребята смеялись. Шурик понял, что это Гошка фокусы показывает. Сейчас он должен открыть рот и вынуть целый и даже сухой кусок мелу.

— Эй, а ты что — наблюдатель? — К Шурику подскочил верткий чернявый мальчишка. Все забыли про фокус и глядели на Шурика.

— Почему? Я не знаю…

— Не знаешь? — Мальчишка задрал подбородок и подступил еще ближе. — Какие газетчики нашлись! Придут, постоят тихонько, а потом напишут: «В 3-м «Б» подсказывают, в 3-м «Б» галстуки в чернила макают».

— Когда мы про вас писали, — сказала Шурику в лицо курносенькая Вера, — так прямо подписывались. А вы струсили — «Наблюдатель».

Чернявый оттолкнул Веру и опять наскочил на Шурика:

— Наблюдай, наблюдай. Видал, как Гошка фокусы показывает? Напиши теперь: «В 3-м «Б» мел едят тоннами…»

Тут Гошка поперхнулся. Он вспомнил, что фокус закончен, открыл рот и вместо целого куска мела выплюнул белую кашицу. Девчонки взвизгнули. Гошка высунул белый язык и не знал, что делать. Все смеялись.

— Я не наблюдатель, — сказал Шурик, когда фокусник убежал, в умывальник. — Я новичок.

— А-а! — закричало сразу несколько голосов. — Так бы и сказал. Как тебя звать?

— Чурик. Шижов.

— Чурик? — мальчишка вытаращил глаза.

— Ой, — смутился Шурик. — Это я всегда… иногда… Шурик — вот что.

Он хотел сказать, что иногда, когда он волнуется, он нечаянно перепутывает слова, тогда и может получиться не Шурик Чижов, а Чурик Шижов. Но он не успел этого сказать, потому что чернявый сам догадался:

— Чижов? Тогда почему ты вчера не пришел? Ты был уже в списке.

— Вчера?..

— Да. Чижик-пыжик, где ты был… вчера?

Шурик едва вспомнил:

— Я в парикмахерскую ходил.

Кто-то фыркнул.

— Правильно. Я тоже, когда стригусь, в школу не хожу.

Ребята засмеялись.

— Ну хватит, Сенька, пусть он садится, а то скоро звонок.

— Конечно. Садись, садись.

— А… куда?

— Куда хочешь. — Сенька махнул рукой на все три ряда.

— Ну вот сюда можно?

— Можно. Только тут Капустин сидит.

— А-а. А сюда?

— Пожалуйста. Тут сижу я, Сеня Гиндин.

Шурик совсем растерялся. Весь класс смотрел на него.

— Садись, садись, — настаивал Сеня Гиндин.

— А как же ты?

— А я постою. Ты будешь сидеть, а я рядом стоять.

Всем было весело, только не Шурику, конечно.

—…Учительница скажет: «Гиндин!» А мне и вставать не надо.

— Иди сюда, — потянула за рукав курносенькая Вера. — Я одна сижу. Петьку от меня отсадили, он ко мне подсматривал. Ты не подсматриваешь?

— Нет.

Зазвенел звонок. Шурик сидел на своем месте, в первом ряду, на третьей парте.

2

Нина Дмитриевна сразу заметила Шурика.

— Чижов? Хорошо. Почему ты вчера не был?

Ребята заерзали. Шурик только и мог сказать про парикмахерскую, но теперь уже не сказал. Нина Дмитриевна спросила еще, что Шурик проходил по арифметике в старой школе. Он ответил и сел. Начали решать задачу.

— А число писать римскими цифрами? — спросила девчонка.

— Нет, арабскими.

У Шурика дрогнуло перо. Вот тебе раз, тут арабскими пишут.

Он отложил ручку и сидел, опустив голову. Хорошо было в старой школе. Все ребята знакомые, все знали, что он — Шурик Чижов, а никакой не наблюдатель, а главное, он там все умел делать так же, как другие. Соседка Вера что-то писала в тетрадке и на промокашке. Шурик боялся глянуть, чтоб его не отсадили, как Петьку, за подглядывание.

— Валя Савчук, не разговаривай, — сказала Нина Дмитриевна ученице в первом ряду.

Шурик посмотрел на белобрысенькую девчонку.

— А ты, Савчук Галя, уже решила?

Такая же девчонка в третьем ряду ответила: «Да». «Что это у них? — тоскливо подумал Шурик. — Все какие-то одинаковые. Девчонки по две штуки с одной фамилией, и не поймешь… Хорошо было в старой школе…»

— Чижов, ты почему не пишешь?

Шурик съежился:

— Я… не умею.

Гиндин подпрыгнул на парте.

— Мы арабские цифры не проходили.

— А какие?

— Русские.

Все засмеялись, но Шурику уже не было обидно, потому что Нина Дмитриевна объяснила, что цифры, которыми мы пишем, были привезены к нам арабами, поэтому и называются они арабскими.

Шурик обрадовался и уже не стал спрашивать, откуда и как это привезены, а сел и быстро решил задачу. А Вера еще писала, писала, грызла ручку и наконец заглянула в Шурикову тетрадь.

На других уроках в этот день все было благополучно. По русскому разбирали правило, которое Шурик уже проходил в своей школе, так что он даже обогнал этот 3-й «Б». И на уроке пения пели те же песни. Учительница пения Шурику даже больше понравилась, потому что она тоже пела с ребятами. А учитель в старой школе никогда не пел. Ребята говорили, что он в молодости был артистом, а когда совсем потерял голос, пошел в школу учителем пения. Шурик спросил про это у своего брата Кости, который учился в седьмом классе.

— Враки все, — буркнул брат. — Ерунду придумали.

— Откуда ты знаешь?

— Один древний мудрец сказал: «Нельзя потерять того, чего никогда не имел». Понял?

— Значит, не потерял?

— Не потерял.

— А где же он? Голос?

— Вникни.

Шурик вникал, вникал и так и сяк. Очень трудно все-таки древние мудрецы говорили. И всегда почему-то не про то, о чем спрашиваешь. Да оно, если хорошенько подумать, и понятно: что тот мудрец мог сказать про учителя пения, если его никогда не видал? Ничего, конечно, не мог. Вот к такому выводу пришел тогда Шурик, после того как вник в мудрую фразу. Ну, это было в старой школе. А тут учительница хорошо пела, и, значит, все без мудреца было ясно.

3

Шурик скоро понял, что 3-й «Б» хороший класс, веселый. И ребята в нем свои, знакомые. С сестрами Савчук тоже все оказалось просто. Шурик и раньше знал, что бывают близнецы. Это когда у мамы родятся сразу две дочки или два сыночка. И даже, кажется, может быть сынок и дочка. В общем, Шурик об этом знал, просто сначала растерялся. А теперь он их не путал, потому что Валя сидела в первом ряду, а Галя — в третьем.

Одним словом, теперь все в порядке. И Сеня Гиндин оказался ничего мальчишка, не такой уж вредный, как можно было подумать. Он потом объяснил Шурику, что из него смешные слова сами лезут, просто нечаянно. Он уже и не рад и сколько раз попадал впросак, а остановиться не может. Шурик после этого простил ему первую встречу. Мало ли какие недостатки у людей бывают?

А Сеня и вправду скоро попал впросак. Весь класс тогда смеялся. Это было на уроке труда. На этом уроке все делают одно дело. Хорошо, если надо доски стругать для табуреток или еще для чего. А то вот вышивание. Все должны вышивать. Никто даже не спрашивает, мальчик ты или не мальчик и будешь ли ты потом вышивать, когда вырастешь.

Сене досталось вышивать кошку. Нина Дмитриевна советовала начать с хвоста, а голову оставить напоследок, когда будут получаться уже ровные крестики. А Сеня решил сначала сделать глаза.

— А то что? Я на нее смотрю, а она на меня нет.

Глаза вышли разной величины, и кошка как будто подмигивала.

— Как Сковородкин, когда фокусы показывает, — сказала Сенина соседка.

— Точно, — обрадовался Сеня и сразу повернулся назад. — Эй, узнаете?

Ребята стали тянуть шеи и смотреть.

— Что случилось? — спросила Нина Дмитриевна.

— Да вот… вышла не кошка, а Гошка.

Все смеялись, а Нина Дмитриевна нет. Потом Сеня вместо треугольных маленьких ушек вышил красными нитками целых два бублика. Это чтобы на Гошку Сковородкина было похоже, потому что Сеня считал, что Гошка лопоухий. И опять всем показывал, и все ребята тянулись смотреть. Учительница рассердилась на Сеню, а он сказал:

— Я ведь не умею вышивать, Нина Дмитриевна. Разве я виноват, что получился Гошкин портрет.

Весь класс опять смеялся, а Нина Дмитриевна опять нет.

— Это получился автопортрет, — сказала она.

Смеялись еще громче. Сеня тоже. Даже Гошка, видно, не выдержал и захохотал. А чего обижаться? Раз смешно — ничего не поделаешь.

Дома Сеня рассказал, как он развеселил весь класс автопортретом. Он вынул свою вышивку и всем показал.

— Довольно смело, — сказал папа. — Говоришь, смеялись?

— Еще как!

— Значит, удачно. Молодец. И хорошо, что ты свои карикатуры начинаешь с самого себя.

Сеня поперхнулся. Кажется, только теперь он понял, что такое автопортрет.

4

щелкните, и изображение увеличитсяШурикова соседка Вера любила разговаривать на уроках. Именно на уроках, потому что на переменах она часто стояла у окна и разглядывала прохожих, или сидела на корточках возле клетки с хомячками в живом уголке, или еще что-нибудь делала и напевала тихонько про себя. А на уроках на нее находила охота разговаривать. Как раз, когда нельзя. Шурик сказал ей:

— Зачем ты разговариваешь на уроках? Не можешь подождать? На перемене, пожалуйста, говори, сколько хочешь.

— Да о чем же я буду говорить на перемене? — удивилась Вера. — Я не знаю, о чем говорить на перемене.

— Ну вот о том же, о чем на уроке, и говори на перемене.

— Ты что, Чижик? — удивилась еще больше Вера. — Зачем же я второй раз буду одно и то же говорить? Второй раз никому не интересно.

— Да почему же второй раз! — рассердился Шурик. — Ты говори на перемене первый, а на уроке… да нет, не второй, а совсем не говори. А то только мешаешь, и Нина Дмитриевна замечания делает…

Вера обиделась на Шурика и целый урок не разговаривала, но потом — характер у нее добрый — все забыла, и опять пошло по-старому. Сначала она рассказала про свои красные босоножки, от которых потеряла пряжку, потом про мальчишку из соседнего третьего класса, который играет на скрипке уже целых семь лет и, значит, начал играть, когда ему было только три года. Скрипочка у него тогда была маленькая-маленькая, наверное, чуть побольше столовой ложки. А потом хотела рассказать еще… Шурик догадался, что у нее теперь разговоров будет еще больше, потому что накопилось за тот урок, который она молчала.

— Ну тебя, — шепнул он. — Перестань. У тебя от меня голова болит.

Вера хихикнула и уткнула нос в тетрадку.

— Ты сказал «у тебя от меня». Значит, у меня от тебя голова болит, — и Вера показала пальцем на свою голову, которая якобы болит от Шурика. Шурик, конечно, возмутился.

— Как же это у тебя? Разве я рассказываю про босоножку и про скрипочку, которая чуть больше ложки?

Тут Нина Дмитриевна сделала им замечание. Вера подождала немного, а потом продолжала:

— Конечно, это не ты рассказывал про босоножку и про скрипочку. Поэтому ты хотел сказать, что у тебя от меня голова болит, понимаешь? У тебя от меня. А сказал «у тебя от меня». Наоборот.

— Как же наоборот? Хотел «у тебя от меня», и сказал «у тебя от меня», разве это наоборот?

— Конечно. Ведь не у тебя от меня… нет, как раз у тебя. Подожди, это ты меня запутал. — Вера оглянулась на Нину Дмитриевну. — Раз болит у тебя, то ты должен сказать: «У меня от тебя». Понял?

— Здравствуйте! Сама напутала. И перестань, а то и правда боловная голь.

Вера фыркнула на весь класс и раскатилась смехом. Нина Дмитриевна сердито постучала карандашом.

— Пересядь на последнюю парту, — сказала Вере.

— Это не я, Нина Дмитриевна. Это Чижов сказал «боловная голь».

— Пересядь, Чижов. Что это такое?

— Нет, Нина Дмитриевна! — закричала Вера. — За что же Чижова? Это я. Он просто сказал: «боловная голь», а засмеялась я. Нечаянно.

— Боловная голь! — обрадовался Гиндин. Он сразу бросил свою ручку и повернулся к Шурику. — Чего это «голь?»

Шурик сидел красный и скорее хотел пересесть на последнюю парту, чтобы его не видели, но Вера схватила его за рукав и не пустила.

— Это не он, Нина Дмитриевна. Он только сказал «боловная голь» — значит, головная боль. Ну голова болит. Он просто волновался и перепутал.

— Отчего же он волновался? — спросила Нина Дмитриевна.

— Ну… просто так, наверно.

— И голова у него болит просто так?

— Да, — ответил Шурик тихо.

— Нет, голова от меня — сказала Вера. — Я лучше пересяду! Она собрала свой портфель, но тут как раз прозвенел звонок.

А урок был последний.

— Вот как хорошо, — сказала Вера. — Всем еще собираться, а я уже готова. Давай я тебе помогу, а то ты опять что-нибудь забудешь.

Вообще-то Вера хорошая, добрая девочка, только вот говоруха. Нет, пожалуйста, пусть говорит. Говорить всегда интересно. Просто зачем же на уроках? Другие все-таки на переменах больше всего разговаривают. Может, она как-то наоборот устроена? Тогда разве она виновата?

Шурик думал об этом, пока шел из школы. Потом мимо проехал парень на мотоцикле, и Шурик стал думать про этот мотоцикл. Велосипед хорошо, а мотоцикл еще лучше, потому что педали не крутить. Сиди себе просто так, ничего не делай… и будешь ехать, ехать… Сначала по улицам, потом по полям и лесам, по долинам и по взгорьям, потому что выедешь за город. Потом по болотам. Тут Шурик опомнился. Нет, по болотам не пойдет. По болотам что-нибудь другое надо. Тут Шурика догнал Гошка Сковородкин, и они пошли вместе.

А дома опять вспомнилась Вера, и сразу все как-то стало понятно. Ничего в ней такого нет. Ученица самая обыкновенная. Вся причина в том, что урок-то сорок пять минут, а перемена — десять. Вот если бы наоборот было — другое дело. Урок бы всего десять минут, а перемена сорок пять. Конечно, она говорила бы на перемене. Сорок пять минут разговаривать! Тогда, ясно, десять минут и помолчать можно. Ну и вообще, до чего бы хорошо было! И почему это так не сделают?

5

Дежурные остались убирать класс.

— Эй, моя щетка самая главная, — объявил Шурик. — Из девятого «А». Вот на ней метка.

— А у меня из десятого! — крикнул Гошка и ткнул Шурика черенком в грудь. Начался бой.

— Хватит вам! — закричала Вера.

Потом щетки превратились в копья и летали по всему классу. Когда сшибли глобус со шкафа, Гошка сказал:

— Все. Давайте подметать.

Щетка все время застревала под партами, громыхала, а выметала только середину. По краям и в углах оставался сор.

— Что ты все на коленках ползаешь? — спросил Шурик.

— Да бумажки выковыриваю. У меня щетка совсем не метет.

И правда, Гошка вытащил целую кучу бумажек и стал их зачем-то ворошить. Девочки торопили, а он все копался, а потом вдруг зажал какую-то записку в руке. Шурик увидел, как рыжие Гошкины брови дрогнули и столкнулись друг с другом у переносья. После этого Шурик выскочил за Гошкой из класса и спросил тихо:

— Что?

Сковородкин потащил Шурика в угол, за раздевалку. В углу было темно, но все равно разобрали: «Шпион шпионил…» Дальше оторвано. А ниже: «Шурша шагами, швырнул шпагу швейцару…» После этого полторы строчки густо зачеркнуты. Гошка вцепился в записку. Красные ресницы его дрожали.

— Видал? «Шпион шпионил. Шурша шагами, швырнул шпагу швейцару». Строчки запрыгали в Гошкиных руках, он прижал их чернильным пальцем. Дальше удалось прочесть: «Шум школы… Шепелявый шепот Шмелевой». А в конце непонятное слово «Шамба-бамба».

— Какой Шмелевой? Ольки? — спросил Шурик.

Гошкины глаза светились, как у филина. Когда он навел их на Шурика, Чижову стало как-то не по себе.

— Конечно. Кто же еще Шмелева?

Сковородкин был весь красный, на носу у него, прямо на веснушки, сели капельки пота.

— Записка тайная, понял? — шептал он прямо в лицо Шурику. — Она, Шмелева, потеряла. От шпиона, который шпионил.

Шурику тоже стало жарко.

— Стой ты, — сказал он. — Не божет мыть. (Значит, «не может быть».) Шмелева — трусиха.

— Притворяется, — прошептал Гошка над ухом. — Шпионы всегда притворяются.

— Эй, мальчишки! — крикнули из класса. — Куда пропали, бессовестные?

— Ну их, — отмахнулся Гошка. — Надо проследить. Не говори пока, проследим Шмелеву.

— Да нет, — сказал Шурик с сомнением, — наверно, не Шмелева. Она даже ежа боялась в живом уголке.

— Да говорю же притворяется. Чтоб не заметили. Видишь: «Шмелевой… шепелявый шепот».

— Почему шепелявый?

— Ну все равно.

— А помнишь, она свои тапочки отдала Сеньке на физкультуре? А ее потом из строя вывели.

— Ну вот же! — замахал Сковородкин руками. — Это уж точно. Шпионы всегда хотят добренькими казаться.

— Чижик, Гошка! Безобразие какое. Принесите хоть совок! — крикнула в коридор Валя Савчук.

— Давай принесем, — сказал Шурик.

— Какой совок? Соображаешь? — зашипел Сковородкин. Он оглянулся направо-налево, положил записку в карман и прижал ладонью. — Я ее выведу на чистую воду. Я ее под гипнозом выпытаю.

Это значит — Шмелеву.

щелкните, и изображение увеличитсяНа другой день за Олей Шмелевой было установлено наблюдение. Она пришла, сунула портфель в парту, отошла в коридоре к окну и стала грызть пряник. Ничего подозрительного. Девчонка как девчонка. А может, то и подозрительно, что подошла к окну? И что пряник грызет? Съела, облизала пальцы. Потом села на место.

— Притворяется, — шепнул Гошка.

На уроке решали трудные примеры и было не до Шмелевой. Учительница собрала тетради и раздала другие. Оля увидела у себя тройку и заплакала. Этот случай разбирался на перемене.

— Я думаю, — сказал Шурик, — они из-за троек не плачут. Они — это, ясно, шпионы.

— Они все должны уметь делать, — заверил Гошка шепотом. — И плакать, и все. Вот увидишь, я под гипнозом все выпытаю.

И Сковородкин занялся гипнозом. Он сидел сзади Шмелевой, так что гипнотизировать ее мог только в затылок.

На уроке рисования все старались изобразить в своих альбомах кофейник, который стоял на столе. Сковородкин наспех набросал что-то в тетради и уставился на ровный пробор Шмеловой. Он глядел не мигая. Лицо его постепенно покраснело и застыло, как маска. Шмелева тоже сидела не двигаясь.

«Действует», — подумал Шурик и почувствовал какую-то дрожь в ногах. Сковородкин все глядел, глядел и постепенно наливался краской. Вдруг Шмелева тряхнула головой, повернулась назад, взяла резинку и стала быстро стирать. Гошка вздрогнул, оторопело оглянулся и что-то подрисовал в тетрадке. В это время к нему подошла Нина Дмитриевна:

— Что это, Гоша? Мы рисуем не чайник, а кофейник. Неужели он тебе кажется круглым?

Гошка поднял на учительницу красное лицо и часто моргал.

— Надо рисовать, что видишь. А это что за хвосты? Нелепая фантазия, — сказала недовольно Нина Дмитриевна.

Сковородкин растерянно смотрел в тетрадь и сам не мог ничего понять. Действительно, у круглого чайника почему-то были два прямых хвостика.

— Это не кофейник и не чайник даже, а какая-то голова, — учительница сердито захлопнула тетрадь.

Гошка окончательно очнулся. Это действительно была голова. Оли Шмелевой. Сама собой получилась. Ребята смеялись. Пусть посмеются. Гошка потерпит. Он не скажет, конечно, почему это вышло. Не скажет даже, что в общем правильно вышло: и он рисовал, что видел.

Целую неделю Сковородкин занимался гипнозом. И что же? Шмелева стала оглядываться в его сторону. Поддается! Однажды она передернула плечами и спросила:

— Что уставился?

В другой раз показала язык. Ничего, Гошка потерпит. А как-то пришла раньше других, уселась на последнюю парту и что-то писала. Когда кто-то вошел, смяла листы и убрала.

Сковородкин стоял за шкафом и наблюдал. Его то в жар бросало, то в холод. Когда было уже много ребят, он незаметно вышел и, оттеснив Шмелеву в угол, прямо сказал:

— Шурша шагами, швырнул шпагу швейцару.

— Да ну тебя! — и убежала.

Гошка опять подошел к ней и прошептал зловеще:

— Шамбабамба.

— Сам шамбабамба! — и даже не дрогнула.

Сковородкина это озадачило. Тогда он решил достать записки, которые спрятаны у нее в фартуке. Тайные, конечно, записки. Тогда ей некуда будет деваться. На уроке он обдумывал план. Может, затеять драку? Или придумать игру, в которой надо выворачивать карманы?

— Сковородкин, — сказала учительница. — Что с тобой случилось?

— Мне к доске?

— Нет, не к доске. Что случилось, спрашиваю. Ты плохо слушаешь.

— Ничего, Нина Дмитриевна.

— Тогда будь внимательнее.

Сковородкин стал внимательнее и заметил, что Миша Капустин что-то украдкой пишет. «Странно, — подумал Гошка. — Чего это у нас все прячут?» На перемене он подошел к Капустину.

— А ты не играешь? Мы давно играем. — Миша показал листок. «Пекинский поп посетил парикмахерскую. Парикмахер попался плохой, подстриг плешиво. Парикмахер получил подзатыльник, потом полетел под помойку. Попу прокричал: «Плати пятьдесят пятаков, паршивец!»

— Понял? — спросил Миша. — Все слова должны на одну букву начинаться. На «п» много слов, а на некоторые мало. Понял?

Сковородкин, кажется, понял. «Шпион шпионил… Шурша шагами, швырнул шпагу…»

— Шурша шагами — это тоже твое?

— Ага. Ты читал? Вот на «ш» очень трудно.

— А что это «Шамбабамба»?

— А это так.

Ничего себе так. Вот дать бы подзатыльник, чтоб полетел под помойку… или как там?

— Ну, а Шмелева при чем?

— Да ни при чем, — засмеялся Капустин. — На «ш» просто.

Тьфу ты! Шамбабамба. Такая шамбабамба, что лучше никому не рассказывать.

6

щелкните, и изображение увеличитсяПетя Субботин очень любит читать. Все, конечно, любят читать, но когда начнется какая-нибудь игра, можно и совсем забыть про чтение. А Петя наоборот, как начнет читать, так и про игру забудет.

И на улице Субботин читает. Афиши и объявления. Как-то он стоял возле афиши, и к нему обратился прохожий.

— Ты что же безобразничаешь?

Петя удивленно посмотрел на мужчину.

— Зачем угол оторвал?

— Это не я. Что вы?

— Да ты тут давно вертишься. Я тебя с той стороны еще заметил.

— Я читал.

— А зачем тебе читать? Ты же на вечерние представления не ходишь.

— А все равно интересно. Вот тут написано: «Горе…», а дальше оторвано. Какое горе?

— «Горе от ума». Вот какое.

— От ума? А разве от ума бывает горе? Мужчина засмеялся:

— Ты в школу не опоздал?

— А сколько сейчас? — встревожился Петя.

— Без двадцати час.

— А-а, нет. Нам к часу. А школа вот она.

— Зачем же ты так рано вышел? — спросил мужчина. — Замерзнешь.

— Нет, я всегда так. Пока иду, читаю. И как раз приду.

И правда, пришел вовремя. Это в тот день было, когда решали задачу про молочную ферму. Пол-урока тогда бились, чтобы узнать, сколько корова дает в день молока. Наконец решили — двенадцать литров.

— У всех такой ответ? — спросила Нина Дмитриевна.

— У меня другой, — сказал Петя. — У меня полтора литра. Ребята засмеялись.

— Ты опять напутал, Субботин. И мог бы сам догадаться. Ну что это за корова, которая дает полтора литра? Каждый знает, что корова дает гораздо больше.

— Так я и догадался, Нина Дмитриевна. И я знаю, что больше, если она… фактическая корова.

Петина соседка фыркнула, а любопытный Сеня сразу повернулся:

— Какая фактическая?

Пришлось Пете объяснить.

— Это все получается из-за очковтирательства, Нина Дмитриевна. В этих… в сводках. Это я в «Крокодиле» читал. «Машка и бумажка» называется. В конце там было написано:

Ведь в сводках Машка числилась коровой,
Фактически ж она была коза!

— Неужели?

Честное пионерское. Вот я сперва подумал, что ошибся, а потом подумал, что у меня, может, и есть такая корова, которая коза. То есть коза, которая… Да что они все смеются?

Но и Нина Дмитриевна смеялась тоже.

— Ах ты, читатель «Крокодила», — сказала она потом.

На втором уроке разбирали сочинение о поездке в Останкино. Нина Дмитриевна зачитала несколько лучших рассказов. Потом открыла Петину тетрадь.

— Все свое сочинение ты посвятил статуе Венеры. Это хорошо, что ты ценишь произведения искусства.

Петя расплылся в улыбке.

— А твое объяснение, отчего Венера безрукая — просто целое открытие.

— Ага, — сказал Петя. — Я сам недавно узнал.

— Догадываюсь, что недавно, — продолжала учительница. — Потому что до сих пор считали, что при раскопках не были найдены руки этой статуи. Так она и осталась без рук. А ты пишешь, что Венера имела дурную привычку… грызть ногти. И отгрызла себе руки выше локтей.

— Правильно, — сказал Петя под общий хохот.

— Откуда же такие научные сведения? — спросила Нина Дмитриевна. — Не из «Крокодила» ли опять?

— Ага, — кивнул Петя. — Опять. Там была картинка про Венеру. Одна тетенька говорит своей дочке: «Если ты будешь еще грызть ногти, с тобой случится то же самое». Тогда я сразу догадался, что эта Венера себе руки отгрызла. Ага. А когда я на экскурсии ее увидел, так все про это и думал, а больше уж ничего не видел. Поэтому и написал все только про нее.

Нина Дмитриевна стала объяснять Пете, что это юмор, шутка. Так это и надо понимать.

— А-а, — протянул Петя. — Понял.

А когда сел, сказал соседке тихонько:

— Ничего себе шутка — руки отгрызть. Да еще мраморные.

7

Шурик сдружился с Гошкой Сковородкиным. Сначала Гошка ему понравился за то, что он не смеялся, когда Шурик перепутывал слова, и быстро научился их понимать, а потом еще оказалось, что они живут в одном дворе. Недавно Гошка ходил в планетарий, поэтому теперь Шурик тоже идет с дядей Мишей.

— Как это ты сумел прогулять час и остаться чистым? — спросил дядя Миша за воротами.

— А что? Очень просто. Мы ничего не делали с Гошкой Сковородкиным, а только разговаривали.

— Целый час разговаривали?

— Конечно. Бывает, мы и больше разговариваем. Хоть два, а то и три.

— Про что же вы сегодня говорили? Наверно, все про шпионов?

— И нет. Про родственников.

— Это интересно. Что же про родственников?

— Ну я сказал, что у меня бабушка в Донбассе, а Гошка сказал, что у него папин брат в Баку. Вот и все.

— А потом?

— А потом про фотоаппараты. Я сказал, что накоплю денег и куплю себе аппарат, если будет нужно, а если не будет нужно, не куплю. А Гошка сказал, что он себе тоже купит аппарат, если будет нужно, а если не будет нужно…

— Понятно. А дальше?

— Про разное. Про цирк, например. Гошка рассказывал, что у них в квартире девочка маленькая соску проглотила. Ее бабушка испугалась — и к доктору. А я сказал, что ничего особенного, она, может, хочет фокусницей быть.

— Ну девочка жива-здорова?

— Да фокусники вон ножи глотают и то ничего, а что соска?

— Ишь ты какой! Фокусники-то умеют, а девочка маленькая.

— И она умеет, раз проглотила.

— М-да, — сказал дядя Миша. — Значит, потом все про цирк толковали?

— Да нет. Про все. Про колодцы.

— Артезианские?

— Почему? Про простые. Как оттуда вещи разные вытаскивать.

— Ну, которые уронили. Гошка рассказывал, как он умеет вытаскивать. Он летом галчонка вытащил. Тот с дерева в колодец упал. Маленький совсем… из гнезда. Гошка его доставал ведром.

— Удачно?

— Ну да. Галчонок был мертвый, а достал удачно.

Дядя Миша покачал головой:

— Ну, брат, это трудно назвать удачей.

— Нет, конечно, хорошо, если б вынул живого. А все-таки вынул. А я в том году упустил компас в колодец, так и не достал. А еще я упустил…

Но тут как раз подошли к планетарию и купили билеты.

После планетария стал нужен телескоп. Просто во как необходим, по горло. Оказалось, что у Пети Субботина есть детская энциклопедия, а в ней про этот телескоп написано.

И дело-то несложное. Честное слово. На планке длиной в метр укрепляются две линзы с двух концов. Вот и все. Шурик с Гошкой сначала даже не поверили, что телескоп — это такой пустяк, а потом начали смеяться. Подумайте только, стоит прикрепить два каких-то стеклышка к планке, и, пожалуйста, — телескоп! Нет, конечно, не такой, как в планетарии, это понятно, но все равно! Можно наблюдать планеты. Взял навел на небо — и тебе Марс! Здравствуйте! Сенька Гиндин от зависти лопнет, Капустин так рот и разинет. А Нина Дмитриевна удивится.

Шурик вновь прочитал вслух устройство телескопа. Всего-то одна страничка, и половину выкинуть можно. Это где линзы описываются. Такие-то, мол, и такие-то, с названиями разными. В книгах всегда так: напишут, напишут, а посмотришь — чего там? Стеклышко небольшое, вон оно на рисунке показано.

Трубку решили не делать. Она совсем не главная часть. Она для того только и нужна, чтобы лучи не рассеивались, а так ни для чего больше. Зато канители с ней много, тем более что- их две описаны, чтобы одна в другую вставлялась.

— Пусть у нас свет рассеивается, правда? Нам не жалко, — сказал Шурик.

— Конечно. Светила от этого не пострадают.

А еще про подставку не стали читать. Планка, значит, должна на подставке стоять. Тоже ни к чему. Кто хочет планеты смотреть, сам подержит, не барин.

В общем, можно было начинать, затруднения только в этой планке. Метр длина, вот в чем дело. Сначала казалось просто, а вышло, что в доме нет такой планки. Не выдернуть ли где-нибудь из ограды? Но когда вспомнили все ограды, то оказалось, что они низкие. И зачем тогда их только делают? Но это уже другой вопрос. Вот теперь хоть плачь, теперь не до смеха.

А с линзами проще. Во-первых, у Шурика есть фильмоскоп. Из него выдернуть можно. У папы есть фотоувеличитель, еще одна линза. Дома у Гошки в шкатулке какая-то лупа — и еще одно стекло. Это уж сколько? Потом от карманного фонарика можно взять… А всего лишь две и нужны.

щелкните, и изображение увеличитсяГошка ушел домой и что-то долго не возвращался. Наконец прибежал — батюшки! Планку принес! Здоровенная, выше метра, наверно. Сосед-столяр дал. Бывают же добрые люди.

Теперь все в порядке, опять стало хорошо и весело. Выбрали две подходящие линзы и прикрепили их на концах планки. Все, как написано. Стали смотреть пока что на окна противоположного дома, потому что небо было еще светлое. Наводили, наводили — что такое? Ничего не видно. Просто так весь дом видно, а в телескоп ну хоть бы какое окно чердачное показалось — нет! Тут Гошка догадался — вот умная голова! — что сразу двоим смотреть нельзя, двое всегда толкаются. Стали смотреть поодиночке — и все равно.

— Трубка все-таки нужна, — заключил тогда Гошка.

Пожалуй, что так. Хоть она и не главная часть, а без нее не выходит. Планка длинная, дрожит в руках, и линза с линзой никак не совпадает. А это уже главное.

Пришлось читать то, что пропустили, и клеить бумажную трубку.

Какая трудная оказалась, то широка, то узка, то еще что-нибудь. Наконец склеили. Посмотрели — дальний конец опять прыгает. Тьфу ты! Ничего не поделаешь, подставку надо. Штатив, как она в книжке называется. Целый вечер с этим штативом возились. Уж на небе звезды появились, а телескоп все не готов. Но вот укрепили на подставке, дрожание кончилось. А все равно ничего не видно, только мутное пятно.

— Знаешь, давай линзы сменим, — предложил Шурик. — У нас ведь еще есть.

Вставили другие, потом еще раз меняли. Все одно. Вот тебе Марс и Юпитер! Одна Луна была тут как тут, так сама в окно и лезла.

— Свинство это, не телескоп, — сказал Гошка. — Шамбабамба какая-то.

Он всегда теперь говорил «шамбабамба», когда недоразумение какое-нибудь досадное получалось.

А Шурик со зла стихи сочинил. У него всегда так: как настроение испортится, так начинают стихи получаться. А когда дело совсем скверно, так по нескольку штук сразу выходят, как сейчас:

Вам, планеты, стыд и срам,
Что не показываетесь нам.

Где известный плут Плутон?
В облаках укрылся он.

Ты, Уран, куда пропал?
Настоящий ты нахал.

И все вот в таком духе. Лишь про Луну особо:

Ах ты, Лунушка-Луна,
Только ты одна видна.

Гошка был вполне согласен с такой характеристикой планет. Тут вернулся Костя, Шуриков брат. Он глянул на телескоп и спросил, что это за безобразие? А когда узнал, сказал: «Хм!»

— Чего «хм»? Ничего и не «хм»! — Шурик вырвал у него телескоп.

— Не брались бы, вот чего. Это для старших школьников.

— Подумаешь! Другие старшие делают тяп-ляп. А мы старались.

— Зря старались.

— Почему зря?

Костя усмехнулся:

— «Из кувшина можно вылить только то, что есть внутри».— И ушел.

— Из какого кувшина? — Это Гошка спросил, потому что он про мудрецов ничего не знал.

— Да ну, ерундовина. Это древние умники говорили. Из простого кувшина.

— А что вылить?

Шурик стал объяснять, что ничего выливать не надо. Это вроде, как в басне. Говорят, например, про слона или осла какого-нибудь, а на самом деле это не осел, а директор. Ну это Гошка знал, это каждый знает. А тут чего вылить? Как он сказал?

— Ну как, как? Можно вылить, сказал, что есть в кувшине. Например, есть вода, можно вылить ее. Понял? Есть молоко, можно вылить. Вот и все.

— Действительно, ерундовина. Вылить да вылить. К чему тут какие-то кувшины?

— Да не какие-то, — сказал Костя, выходя из кухни. — А вот эти.

И стукнул Шурика и Гошку головами.

Ну вот так оно и вышло. Дело не в кувшинах, а в головах. Только из головы чего же выльешь? Тьфу ты, чепуха какая! Вот уж кого бы Шурик никогда не слушал, так это древних мудрецов.

8

щелкните, и изображение увеличитсяЕсть в 3-м «Б» ученик Миша Капустин. Тот самый, который шамбабамбу придумал, из-за которой такая неприятная история вышла. История-то, конечно, не вышла, это только у Гошки в голове было, но все равно неловко перед Шмелевой.

Капустин, ясно, не виноват. Он никого обижать не собирался.

Ученик он тихий, и такой, про которого говорят, что пороху он не придумает. Дело совсем не в порохе, его давно придумали, а это значит только, что Миша ничего интересного выдумать не может, потому что он рассеянный, забывчивый, он даже рот закрывать забывает и часто сидит с открытым ртом. А Чижов с этим не согласен. Если так, то разве могла бы выйти такая смешная история, как на уроке арифметики? Повторяли деление. Нина Дмитриевна задала всем придумать задачу. Сначала все думали, а потом стали поднимать руки. Шурик придумал хорошую задачу. Не про килограммы и не про метры, которые давно надоели, а про крыши. То есть про куски железа, которыми крыли крыши. Хорошая получилась задача, Нина Дмитриевна похвалила.

— Ну еще кто придумал? — спросила она.

Поднялось много рук, а Миша сидел и на всех оглядывался.

— А ты, Капустин, думаешь?

— Думаю.

— Серьезно думай, спрошу тебя.

Миша перестал вертеться и начал серьезно думать. А пока Галя Савчук рассказала свою задачу. Тоже хорошая задача. Про детский сад. Только ребята не делились на четыре группы без остатка и два ребенка оставались в остатке. Весь класс решал, куда девать этих двоих, а Миша ничего не слышал. Он думал над своей задачей.

— Ну как, Миша, готов? — спросила Нина Дмитриевна.

— Готов.

Он встал и посмотрел почему-то на Шурика.

— На одной крыше…

— Опять про крышу? — удивился Сковородкин.

— Да не про ту. Значит, на одной крыше стояли двадцать три… статуи.

У Нины Дмитриевны дрогнули брови.

— Статуи, — поправила она ударение.

— Ну статуи.

— На крыше, говоришь?

— На крыше.

В классе зашумели. Гиндин вытянул лицо и застыл, изображая скульптуру. Сковородкин тоже окаменел, но в другой позе.

— Спокойно, ребята. Ну что ж, это бывает. Например, на здании Зимнего дворца.

— А там на крыше? — обрадовался Миша. — И тоже двадцать три?

— Кто же кого спрашивает, Капустин? Ты меня или я тебя? Не отвлекайся.

— Ну вот, — продолжал Миша, — стояли двадцать три статуи. Ой, статуи то есть.

— Ну и что же? — спросила Нина Дмитриевна.

— А потом девять… пропало.

Вера прыснула и раскатилась тонким смехом. Другие тоже не выдержали.

— Куда же они пропали?

Миша пожал плечами:

— Не знаю. Вот это и надо решить.

В классе стало весело. Нина Дмитриевна не сразу всех успокоила.

— Не складно получается, Капустин, — сказала она потом. — Мы ведь не загадки загадываем, а задачи решаем.

Учительница говорила не сердито, и Капустин ничего не подозревал, но она обмакнула перо в чернила - значит, сейчас поставит в журнале отметку. Миша сразу забеспокоился.

— И я задачу…

— Но ты не придумал, а сказал, что готов.

— Почему? Я придумал.

— Тогда говори.

Миша кивнул головой, встал поудобнее, а сказал только:

— Чего говорить?

— Ну дальше. Куда делись твои статуи?

— А-а, — вспомнил Миша. — Не все, а девять штук только.

— Хорошо, девять штук, — сказала Нина Дмитриевна уже сердито.

— Они это… как уж…

— Слезли, — подсказал Гиндин.

Миша улыбнулся и промолчал. Все ждали. А в голову, как назло, ничего не приходило. Нина Дмитриевна снова взяла ручку.

— Они слезли, — поспешно сказал Миша.

Класс грохнул смехом. Капустин сел. Учительница поставила в журнале двойку. В общем-то история вроде смешная, только Мише было не смешно.

На другой день все забыли про эту задачу, и сам Капустин забыл, наверно, но когда начался урок арифметики, он сидел очень грустный. Его соседка ни с того ни с сего подняла руку:

— Спросите Мишу, Нина Дмитриевна.

— Я его вчера спрашивала.

— Ну вот же… он и хочет исправиться.

— Скоро будет контрольная, пусть исправляется.

А контрольная была трудная. Только ничего, все решили. И Миша ее решил. Значит, с двойкой было покончено и можно бы про нее больше не вспоминать. Но о ней вспомнили, и вот как.

Вскоре назначили сбор звена. Звеньевая Валя Савчук сказала:

— Мы соревнуемся с третьим звеном. Значит, мы должны лучше их учиться и работать. Учимся мы неплохо, а должны еще лучше, потому что они учатся тоже хорошо. А чтобы мы лучше учились, мы должны помогать отстающим.

— А кто у нас отстающий? — А отстающих у нас нет.

— А кому же мы помогать будем?

— Вот я и говорю, — продолжала звеньевая, — что у нас нехорошо получается: помогать некому.

— Ну это же хорошо, — сказал Шурик, — что нет отстающих.

— Это, конечно, хорошо, но тогда звено будет плохо работать, раз не будем помогать…

Да, положение было трудное. Обсуждали его и так и этак, а выходило одно: соревнования не выиграть. Тут и вспомнили Мишину двойку.

— Но он ее исправил, — звеньевая вздохнула. — Вот если б не исправил, мы бы ему помогали.

— Да зачем? — сказал Сковородкин. — Он сам с ней быстро покончил.

— Ну да. Три дня она только и была, — сказала Савчук невесело. — Мы даже сбора не успели собрать.

В третьем звене другое дело. Там есть такой ученик, которому все звено помогает. И в классе с ним остаются и домой ходят. Вали-ной сестре хорошо там звеньевой быть. А Валя просто не знает, что делать.

— Давайте нахватаем двоек, — предложил Сеня Гиндин. — А потом начнем их исправлять.

— А что? — поддержал Сковородкин. — Никто и не узнает, какие это двойки.

Это они придумали, конечно, так, для смеха, но звеньевая очень возмутилась и сказала, что это будут нечестные двойки, а отметки надо получать честно. Опять поговорили, поговорили про Мишу и решили переходить ко второму вопросу. В этом вопросе стояли внеклассные мероприятия. Это значит: помогать младшим, собирать макулатуру и металлолом. Решили собирать макулатуру завтра же. Но тут вышла временная задержка из-за сильных декабрьских морозов.

9

Новогодние стенные газеты всегда бывают самые лучшие. Оно и понятно: они с Дедом-Морозом. Но такую еще не видали. Ее внесли перед уроками сестры Савчук, причем Галя входила в дверь спиной и так и шла задом наперед, держа двумя руками широкий рулон, а Валя с другого конца несла этот рулон, сдвинув брови и растопырив локти. За ними важно выступала Шурикова соседка Вера с портфелями Вали и Гали. Все, конечно, бросились к газете. Дед-Мороз был сделан аппликацией. Никто не знал, что аппликация — это такая красота! Парчовая шапка у Деда блестела так, словно она обледенела и как будто поэтому она была такая жесткая, задубелая. Хотелось прижать к ней палец и посмотреть, какая под ним получится проталинка. Но самое главное — борода. Серебристая, капроновая, она занимала весь правый верхний угол, всю половину и даже свисала ниже листа.

Весь класс прямо с ума сошел, когда увидел такую газету. Все галдели, лезли вперед, тянули руки, чтобы потрогать.

Галя и Валя Савчук сразу стали красные, лохматые, отбивались локтями и коленками и кричали: «Тише! Не давите!» Сеня Гиндин всех расталкивал, оттаскивал назад, орал почему-то:

— Ишь, бездельники, лежебоки! Бросились на готовенькое! Сам он ничего еще для газеты не сделал и только теперь должен был прикрепить ее кнопками. Когда он пролез к стене и встал на учительский стул, оказалось, что кнопки у него пропали.

— Что за злые шутки? — кричал Гиндин со стула. — Мишка, ты не проглотил?

— Нет, — сказал Капустин и закрыл рот.

— Чиж! Не у тебя в кармане?

— Нет.

Коробка с кнопками нашлась у самого же Сени, и газета была повешена на стену. Вот тут-то и стало видно и какая шапка, и какая борода, и что она занимает всю правую половину листа.

Когда вошла Нина Дмитриевна, она сказала: «Ох!» — и остановилась у газеты. А все зашумели и засмеялись, потому что все поняли, что Нина Дмитриевна не ожидала такой красоты, потому что она даже не заметила, что забыла поздороваться и положить журнал на стол. А так и стояла минуту, а может, больше, а когда повернулась, то потерла ладонью об ладонь и сказала:

— Ах, как у нас хорошо, ребята. Вроде морозец и пахнет хвоей. И вроде мы все румяные, правда?

— Правда! — закричали ребята.

Вот какая была газета. С ней стало веселее, интереснее, только задачи решать стало трудно. Арифметика совсем не лезла в голову, когда тут такой Дед-Мороз и пахнет хвоей.

Капустин дольше всех вздыхал над задачкой и глядел на газету. И, кажется, совсем забылся, серебряная борода, наверно, его прямо приколдовала, потому что он так на нее засмотрелся, что ручка у него выкатилась из ослабевших пальцев и покатилась по парте. Он схватил ее уже на коленях.

У Шурика задача тоже не решалась, а вместо этого получились стихи:

Здравствуй, Дедушка Мороз,
Что ты нам в мешке принес?

Он показал их соседке Вере. Она подумала и написала на той же промокашке:

Ничего я не принес,
Отвечает Дед-Мороз.

«Как это ничего, а мешок?» — написал на другой стороне Шурик. Тут Нина Дмитриевна отобрала промокашку, а Шурик стал решать задачу. Лопаты, лопаты… в первой бригаде лопаты, во второй, в третьей, и не поймешь, сколько всего лопат. Наконец получилось.

— Восемнадцать! — прошептал Шурик Деду-Морозу.

— Ты что? Двадцать три, — удивилась Галя Савчук.

— Тихо, тихо, — сказала Нина Дмитриевна, но было уже поздно.

«Как же так?» — думал Шурик и глядел на Деда-Мороза. А тот подмигивал своим хитрым веселым глазом, мол, соображай, Чижов, что к чему. И Шурик сообразил: конечно, двадцать три, потому что он забыл прибавить пять лопат, про которые узнал в первом вопросе. Он их быстренько прибавил и — все в порядке, задача решена. Так-то, Дедушка Мороз, мы соображаем, когда надо.

На перемене все снова стояли у газеты, и многие потирали руки, как Нина Дмитриевна. Снова читали поздравления. Вот сорока с круглым черным глазом держит в клюве телеграмму и просит Веру, Шурикову соседку, научить ее тараторить. Вера — первая мастерица трещать, а бедная сорока двух слов связать не умеет.

Все смеялись, только Вера сказала сердито прямо в черный сорочий глаз:

— Ничего я не первая. Олька первее.

И для Оли была телеграмма. От Буратино: «Олечка-Шмелёвочка! Будь добренькая-предобренькая, отдай свои кляксы. Я поступаю в школу, а какой же первоклассник без клякс? Отдай, прошу очень-преочень». А дальше были веселые карикатуры про драчунов и лентяев, а Дед-Мороз лукаво щурился: как, мол, узнаете себя?

А Шурику казалось, что Дед-Мороз говорит: Так-то, Чижик, в другой раз не будь разиней».

Удивительная это была газета.

щелкните, и изображение увеличитсяИ вот на другой день, как только ребята вошли в класс, они увидели, что вместо левого угла газеты, где была хрустящая, с инеем, Дедова рукавица, которая держала развязанный мешок, из которого сыпались разные шутки, телеграммы и эти… эпиграммы, так вот вместо этого угла не осталось уже ничего почти до самой нижней кнопки.

Что тут началось!

Все завыли, закричали, сестры Савчук заревели в два голоса. Кто это, кто посмел, кого толкнула черная зависть?

— Это пятый! — крикнул Гиндин. — Тунеядцы, бездельники! Вот это кто!

— А-а! — подхватили ребята. — Не жди пощады!

Пятый «А» занимался в этом классе в первую смену, и на противоположной стене у них тоже висела новогодняя газета. Но что это была за газета? Какая-то наляпанная краской елка. На нее просто было тошно смотреть после Деда-Мороза.

— Не жди пощады! — завопила толпа своему отсутствующему противнику — пятому классу — и ринулась… нет, не к этой елке, это просто тьфу, а не елка. Они ринулись к стенду, где красиво и строго было написано «А. П. Чехов» и с портрета смотрело тоже красивое лицо в пенсне и с бородкой. Первым заскочил на парту Гиндин, нет, кажется, Сковородкин, а потом уже все остальные, и уже нельзя было разобрать, кто первый дернул за бумагу, только она упруго хрустнула и двумя половинками отделилась от стены. Одну минуту шла расправа: бумага гремела, шуршала над головами ребят и скоро затихла и легла смятыми клочками на полу. Тут только все опомнились и увидели, что Нина Дмитриевна была уже у своего стола.

И что же оказалось? Оказалось, что вот это — Нина Дмитриевна кивнула на клочки бумаги — возмутительный факт.

— А они-то! — закричали ребята и показали на свою газету, но Нина Дмитриевна даже не повернула головы.

— Возмутительный факт, — продолжала она, — который никогда раньше не имел места в школе.

— Как не имел? Они первые!

Как это не имел? Разорвали же Деда-Мороза! Просто непонятно, почему Нина Дмитриевна не хочет этого замечать.

— А ну-ка успокойтесь, — сказала Нина Дмитриевна сердито. — Говори кто-нибудь один. Вот ты, Чижов.

Шурик вскочил.

— Конечно, у нас всех лучший Мед-Дороз! — крикнул он. — Им завидно, они…

— Какой… Дороз?

— Дед-Мороз, — быстро подсказал Гошка.

— Да, Дед-Мороз, — повторил Шурик. — Им завидно, бодая середа…

— Седая борода, — перевел Гошка.

— Подожди, Чижов. Говори хладнокровно.

— Я хлад… морковно. Бодая… борода, как настоящая.

Нина Дмитриевна поняла и рассердилась еще больше. Нельзя так плохо думать о своих старших товарищах. Еще неизвестно, как это случилось. Тут она наконец повернулась к газете. Еще неизвестно.

— А это… — указала на пустой стенд и стала говорить, что Чехов — наша гордость, наш большой русский писатель. В классе стало тихо, потом кто- то вздохнул. Сковородкин поглядел на календарь погоды пятого класса и показал что-то пальцами. Ну да, конечно, надо было разорвать этот календарь, раз такое дело. А Нина Дмитриевна все говорила про Чехова, потом вышла и принесла книжку. До конца урока читали «Каштанку». Когда прозвенел звонок, все как будто очнулись.

— Да-а-а, — протянул Сковородкин. — Вот он какой, наш Чехов.

— Конечно, — сказал Гиндин. — Вот какой. А ты говоришь — календарь! Календарь это что! — и махнул рукой.

На перемене выяснилось, что разорвал газету соседний третий класс и совсем нечаянно. Они принесли синтетический клей и склеили почти незаметно. Дед-Мороз еще долгое время встречал ребят по утрам.

А Чехов стал любимым писателем. Когда проходили «Ваньку Жукова», ни одной тройки в классе не было.

10

Гошка неважно ответил по арифметике. Совсем неважно. Чуть двойку не схватил. А на другой день по русскому языку то же самое.

— Что это ты? — спросил Шурик.

Гошка наморщил лоб, наклонил набок голову, как будто ему опять про спряжение глаголов надо отвечать, но потом очнулся:

— А-а, некогда было, — и кивнул на классную доску. — Потом. Некогда, значит, уроками заниматься, потом, значит, исправит.

Шурик так и подумал, что Сковородкин дома опять за что-нибудь взялся.

— Стой ты, — сказал Сковородкин и потрогал что-то в кармане. — Иди-ка сюда.

В углу Гошка прислонил Шурика к стене и велел закрыть глаза.

— Теперь понюхай. Чем пахнет?

— Это… как уж… — стал вспоминать Шурик. — Ну-ка покажи.

— Да не трожь! Закрой глаза. — Гошка опять придавил Шурика к стене. — Нюхай внимательно. И не так громко. А то ты хрюкаешь, а не нюхаешь.

Пахло знакомо чернильной тряпкой, но это, конечно, от Гошкиных рук, и Шурик этот запах старался отбросить, а вот чем-то еще… тоже знакомым, но не очень.

— Сапогом, — вспомнил с трудом Шурик.

Гошкины глаза раскрылись, брови раздвинулись… Шурик хотел сказать, что он не виноват, раз…

— Правильно! — выдохнул Гошка, и лицо его от радости стало красным. — Дегтярная мазь. Сапогом, значит, дегтем. Это просто ты дегтярную мазь никогда не нюхал, а сапоги, особенно солдатские, пахнут дегтем. У тебя хорошее обоняние. Я сейчас обонянием занимаюсь.

Перемена, как назло, кончилась, и Шурик не успел толком ничего узнать и даже рассмотреть дегтярную мазь. Гошка тут же закрыл спичечную коробку с мазью и хотел сунуть обратно в карман, но Шурик схватил ее, коробка хрустнула, Сковородкин испугался и отпустил. И Шурик положил ее в свой карман.

На уроке он потихоньку открыл эту коробку, посмотрел на черную жирную мазь, нагнулся под парту и понюхал. Хорошо пахла мазь. Солдатским сапогом. Грузовой машиной, если слазить под кузов. И еще чем-то.

Домой шли вместе с Гошкой. Обоняние развито у всех. По-разному, конечно: у собак очень сильно, у человека так себе. У рыб и птиц, считается, что почти нет его. Или совсем нет. Гошка не согласен. Вот у него канарейка, и он уже убедился. Гошка кормит ее коноплей, морковкой. Она дает ему погладить головку, клюет его палец. Но стоит подойти Гошкиной сестре, как птица сразу упорхнет в другой конец клетки. И ничего не клюет.

Сначала Гошка подумал, что она просто не переносит шума, всяких там восклицаний:

— Цып-цып-цып! Гули-гули! Ну иди, иди сюда, миленькая! Цып-цып-цып!

И действительно, кому это понравится? Гошка сразу отучил от этого сестру. Во-первых, нечего кричать, во-вторых, это не цыпленок и не голубь. Сестра стала тихо подходить к клетке и могла целый час стоять с протянутой морковкой, канарейка не брала. Гошка тогда догадался, что она запаха не переносит. Клюквенного. Сестра любит конфеты «Клюковка» и вместо завтрака в школе покупает «Клюковку». Даже школьный фартук сестры пропах клюквой. Так что обоняние у птиц есть. Конечно, не как у собак, но его можно развить. Если тренировать. Гошка прошлым летом начал было тренировать, но ему помешали.

— Ты птицу тренировал?

— Не-ет. Девчонку. Соседку в деревне. Она ничего, только рева. Этим все и испортила.

…В деревню приехала Милочка. Она спрыгнула с крыльца, остановилась перед Гошкой и стала на него смотреть. Тогда он спросил:

— У тебя чутье есть?

— Какое чутье?

— Ну… собачье. В носу.

Она пожала плечами.

— Раз не знаешь, надо проверить в будке.

щелкните, и изображение увеличитсяНасчет будки Гошка раньше догадался. Нюх всегда лучше в будке, потому что собака в будке никого не видит, а угадывает нюхом. А когда она на дворе, то нюх ей не нужен, потому что и так всех видно.

Милочка, оказывается, ничего про свое чутье не знала и никого по нюху не угадывала. Это не беда. Чутье можно развивать, нужно только тренироваться в будке.

Двор у Гошки был большой, будка хорошая, покрашенная краской, но лезть в нее Милочка не хотела.

— Да не бойся, — подбадривал Гошка. — Жучки нет, она с дедом на рыбалке. Лезь головой.

По двору прошла Гошкина бабушка — скрип-скрип ведерком.

— Ну лезь, чего ты! — Гошка быстро встал на четвереньки, сунул голову в будку и бодро тявкнул два раза.

— Видишь? — он уже опять стоял перед Милочкой. — Ну вот, теперь определяй чутьем, — сказал Гошка, когда загнутые косички исчезли в Жучкиной конуре. — Кто стоит рядом с тобой?

— Ну ты.

— Правильно! Молодец. А теперь — кто идет? Скрип-скрип ведерко.

— Бабушка твоя.

— Верно! — закричал Гошка. — Вот видишь! То есть ты не видишь, а чутьем определяешь. Стой, стой, не вылезай! А теперь…

— Гав-гав! — кто-то задергал Милочку за платье.

— Ой, Жучка! — закричала она на весь двор.

— Правильно! — орал Гошка. — Я говорил!

Милочка плакала и пряталась за Гошкину бабушку от Жучки. И тренировать свое обоняние никак не хотела.

— Рева такая, — сказал Гошка Шурику. — Весь опыт сорвала. А хорошо уже получалось. — Он потрогал спичечную коробку в кармане. — Дегтярная мазь, это я для канарейки купил. Положу в клетку. Будет улицей пахнуть, деревней. Веселее станет. Не веришь?

Нет, почему же? Шурик верит. Конечно, если среди зимы представить себе лето, да еще деревню, никаких тебе, значит, уроков… конечно, веселее станет. Нет, уроки это не для канарейки, но вообще… Кто же лето не любит?

— Вот пойдем ко мне, посмотришь, — сказал Гошка. — Посмотришь, как она повеселеет.

Пока раздевались в передней, из комнаты было слышно тоненькое и певучее:

— Цып-цып-цыпу-улечки! Цып-цып, моя ми-иленькая!

Шурик догадался, что это Гошкина сестра, которая уже пришла из школы. Канарейка сидела на жердочке и, повернув голову набок, клевала морковку, просунутую между прутиками клетки. Она так бойко и уверенно долбила клювом, что сама себя чуть не сбрасывала с жердочки и все время цепко хваталась за нее своими тонкими, длинными пальцами с острыми, как загнутые шильца, коготками.

Гошкина сестра повернулась, сказала Шурику: «Здрассь…» — и быстро отвернулась и закрыла своим бантом канарейку.

Шурик хотел подойти к клетке, но Гошкина сестра опять оглянулась, и Шурик почему-то остановился.

— Цып-цып-цыпу-улечки… — бормотала Гошкина сестра совсем уже тихонько, так что получалось только: «ып-ып-ыпу-улечки…»— но канарейка все равно клевала. Это было слышно по дребезжанию прутиков, которые держали морковку.

Шурик сначала растерялся, но потом все-таки догадался, что канарейка никакого клюквенного запаха не боится, раз она так ладит с Гошкиной сестрой. А скорее всего у нее просто обоняния нету.

— Отойди-ка, — сказал Гошка и отодвинул плечом сестру.

— Ну тебя, — сказала она и встала опять на свое место. — Ты сам неправильно делаешь: морковку надо не резать, а давать вот так, целиком. Видишь, клюет.

— Целиком, целиком. Где это ты видела на воле, чтобы птица клевала целую морковь?

— А что же она ее на воле мелко режет? — прищурила глаза Гошкина сестра. Она опять взглянула на Шурика и хотела отойти, но тут Гошка достал коробку с дегтярной мазью.

— Фи, гадость, — сказала Гошкина сестра и зажала нос.

А Гошка открыл коробку, помахал ею вокруг себя, чтобы запах разошелся по всей комнате, и положил в клетку. А еще он принес откуда-то из передней ржавую подкову и тоже положил в клетку.

— Вот теперь у тебя, — сказал он канарейке, — привольное житье. Уже лето и пейзаж. Деревня. Чирикай на здоровье. Здорово я сделал? — спросил он уже у Шурика.

Шурик не успел ответить, потому что он смотрел на дверь, за которую ушла Гошкина сестра.

— Ах, это… — сказал Гошка. — Да это потому, что она теперь немного умнее стала. Ест ириски—«Кис-кис». Я запретил ей «Клюковки».

— Я сегодня опять «Клюковки» ела! — сказала Гошкина сестра из-за двери. — И вчера…

Гошка вдруг начал подсвистывать и выделывать трели: «пи-ик! чу-уик!» — чтобы канарейка ему отвечала, а сестра, наоборот, замолчала. Гошка очень старался, и канарейка действительно, наклоняя головку, внимательно слушала, а потом стала тихонько что-то чирикать.

— Видишь? — показывал Гошка. — Что значит деготь! Она раньше в это время не пела.

Шурик Чижов видел, но думал все-таки, что это вовсе не из-за мази. И обоняние тут ни при чем.

11

щелкните, и изображение увеличится— Кто тут? — спросили за дверью.

— Это мы. Шурик и Вера.

Женщина открыла дверь.

— У вас есть макулатура?

— Опять? Уже приходили.

— Из третьего звена?

— Не знаю, из какого звена. А что?

Вера и Шурик объяснили, что они соревнуются с третьим звеном и, наверное, третье соберет больше.

— Ну погодите, — сказала женщина. — Погляжу.

Хорошая оказалась женщина, вынесла целый сверток бумаги. В другой квартире открыл здоровенный парень.

— Здравствуйте. У вас макулатура есть?

— Мускулатура? Есть. Не обижаемся. Вера хихикнула и закрыла рот варежкой.

— Да нет. Ну старые газеты, книжки ненужные…

— О! — сказал парень. — Ненужные книжки есть. Даже вредные. Сейчас.

Он быстро ушел и вынес три журнала дамских мод:

— Забирайте. От них сестрице только вред. Может, учиться лучше будет.

Журналы были красивые, новые.

— А она вас ругать не будет? — спросила Вера.

— Старших не ругают, — сказал парень басом и надавил Верин нос.

Этажом выше открыл интеллигентный старик в халате и сразу пригласил войти. Вера и Шурик вошли в переднюю и объяснили, что такое макулатура. Из старой бумаги, тряпок, ветоши на фабрике сделают новую бумагу.

— Что вы говорите? — улыбнулся старик. — Это интересно. А еще из чего делают бумагу?

— Еще? А зачем еще? Хватит из этого.

Шурик и Вера стояли в передней, а хозяин квартиры тут же, в кладовой, перебирал журналы и складывал некоторые на стул.

— Нет, макулатуры не хватит. — Он смотрел вниз поверх очков. — Новые книги тысячами выпускаются каждый месяц. Книга живет долго. Пройдет несколько лет, прежде чем она устареет. А многие книги представляют собой большую ценность и никогда не станут макулатурой. Вот эта библиотека, — старик показал на книжный шкаф, — досталась мне от отца. Ей больше ста лет.

— Уй ты-ы! — удивился Шурик и прочитал: «Карамзин, Жуковский…»

— Да, молодые люди, — сказал старик значительно. — Не всякая книга становится макулатурой.

И снова стал откладывать бумаги на стул.

— …И если бы бумажная промышленность надеялась только на макулатуру, ей пришлось бы закрыть большинство своих фабрик. Так из чего же главным образом делают бумагу?

— А-а, — вспомнил Шурик. — Из дерева.

— Правильно. А еще?

А еще, сколько ни вспоминали, не вспомнили.

— Еще бумагу делают из соломы, камыша, льна, хлопка, осоки и пеньки.

Тут интересный старик кончил завязывать большую пачку газет и журналов и протянул ее Шурику. В это время открылась дверь из комнаты и вышла Оля. Оля Шмелева. Шурик и Вера прямо рты открыли. Они совсем не думали, что это Олина квартира и Олин дедушка. Ой, как неловко получилось, ведь Оля в третьем звене, а они соревнуются.

— Ну тогда не надо, — сказал Шурик. — Мы же не знали.

— Конечно, пусть Оля возьмет. — Вера махнула на пачку. — А то вдруг мы их перегоним.

Дедушка вопросительно смотрел вниз поверх очков. Ему объяснили про соревнование и стали прощаться.

— Минуточку, минуточку, молодые люди. Соревнование — это не вражда, а помощь. Забирайте вашу макулатуру. Оля будет ходить со своим звеном так же, как и вы. А соберет больше тот, кто больше постарается.

Шурик и Вера пошли в следующий подъезд. В первой двери не открыли. Девчонка сказала, что ее мама ушла на английский язык.

— На урок, что ли?

— На язык.

— Ты одна сидишь?

— Одна.

— Ну и сиди.

Когда дошли до четвертого этажи, набрались две тяжелые пачки. Решили отнести их в школу. В подъезде одного дома вдруг увидели Петю Субботина. Он сидел на кипе бумаг и читал женский календарь.

— Ты чего? — спросил Шурик. — Почему в школу не идешь?

— Уже пора? — испугался Петя.

— Да нет, на уроки рано.

— А-а, — успокоился Петя. — Интересно вот тут про купание новорожденных. Оказывается, новорожденных первое время надо купать в кипяченой воде с марганцовокислым калием. Я не знал. А еще вот тут интересно про рацион цыплят.

Потом Петя вынул из кармана сложенную вдвое брошюру о вреде курения. Хорошая брошюра. Он ее тоже прочитал. И вообще в его пачке оказалось много хороших книжек.

Все трое подходили уже к школе, когда их догнала высокая девчонка в брюках.

— Стойте, — сказала она. — Это вам мой брат журналы мод отдал? Вам? Верните сейчас же.

Вера отдала ей журналы.

— Спасибо, — сказала она. — Сообразил братец. С ним будет разговор.

И убежала.

«Старших не ругают», — вспомнила Вера.

В школьном дворе, у весов, толпились ребята третьего звена. А у стены лежала их макулатура. Целая гора. Когда первое звено сложило свою кучу, получилось тоже немало, но все же, кажется, меньше. Скоро пришла пионервожатая и взвесила. Подумайте только, третье звено отстало! Правда, мало, на 1 килограмм 200 граммов всего, но все же отстало. А ведь гора их, надо честно признаться, была больше. Тут Шурик и вспомнил, как один мудрец все же справедливо сказал: «Не верь своим глазам».

Ребята стали перетаскивать кипы в сарай, а Петя все рылся в них и отбирал книги и журналы.

— Разрешите мне взять вот это почитать, — попросил он пионервожатую, — Вы не беспокойтесь, что взвешено, я все обратно принесу.

— Ну возьми, — сказала вожатая. — Только не все. Занимательную арифметику — пожалуйста, а вот «Раскрой купальных костюмов» оставь. Тебе ведь не надо?

— А все равно интересно. Дайте, я уже начал вон под той картинкой…

Потом Петя отобрал еще несколько книжек, и получилось так, что уносил он больше, чем принес. Тогда и другие ребята тоже захотели взять что-нибудь почитать, но тут уж вожатая закрыла сарай.

12

На другой день Петя рассказывал всякие интересные истории, которые он вычитал в старых книжках.

— Книги очень хорошие, жалко их на переделку отдавать.

— Правда, а вдруг новые не такие будут, — сказала Вера. — Бывает же, что новая книга хуже старой.

— Конечно, бывает, — согласились ребята. Оказалось даже, что у каждого есть такая новая, которая хуже старой.

— Тогда зачем же их отдавать на переделку? Надо оставить.

— Нет, нельзя, — сказала Валя Савчук. — Я отвечаю. Они уже взвешенные. Принеси, Субботин, обратно.

— Да знаю, что взвешенные. Я принесу. Только не надо их портить. Пусть их читают.

— Нельзя, раз это макулатура…

— Нет можно, — сказал Шурик. — Не всякая книга становится макулатурой. Вот. Книгу можно сто лет читать, а то и двести. Хоть она и взвешенная.

Тут зазвенел звонок, и начался урок. Только на уроке как-то не сиделось спокойно, все думалось, вдруг хорошие книги пропадут.

— Что это вы какие-то взбудораженные? — спросила Нина Дмитриевна.

— Нет, мы ничего, — ответил Сковородкин.

А на перемене стали опять обсуждать, что делать с макулатурой.

— Надо хорошие книги отобрать и сдать их в библиотеку, — сказал Шурик. — А если не возьмут, не надо, сделаем свою. Когда все прочитаем, кому-нибудь подарим. А то и сразу.

— Правильно! — все были рады такому решению. Только вот кому подарить? Может быть, отослать на целину?

— На целину не надо, — заявила Валя Савчук. — Там все есть. Зачем там старые книжки?

Ну тогда куда же? Стали опять думать.

— Целина ведь она где? У нас. А у нас все есть, — сказал Миша Капустин. — А вот в буржуазных странах ничего нету. Ну у рабочих, которые безработные. Вот ихним бы ребятам послать…

Вот так Капустин! Молчит, молчит, да и дело скажет. Всем очень понравилось такое предложение. А что? Вот старшие классы ведут переписку с англичанами и французами. А 3-й «Б» этим англичанам — бах! — посылку. Все сразу оживились, даже звеньевая не возражала, хотя она и отвечала за макулатуру. Перемена кончилась. Все довольные пошли в класс.

Вдруг кто-то крикнул:

— А читать-то как? Они же иностранцы!

Батюшки! И правда. Как это никто сразу не сообразил. Это всякий младенец знает, что русскую книжку иностранцу не прочесть. Тьфу ты! Все опять развалилось.

— Кто это придумал-то? Капустин? Ай да Миша, брякнул.

— Что все-таки у нас происходит? — Нина Дмитриевна смотрела на ребят и не начинала урока. Тогда ей все рассказали.

— Я тоже согласна, что хорошей, нужной книжке место в библиотеке, а не в котле бумажной фабрики.

— Сдают ведь ненужные, — сказал Сеня Гиндин.

— Ненужные этим людям. Например, учебники, по которым уже отучились. Или дети в семье выросли, а детские книжки остались. Здесь они уже бесполезны, а в другом месте очень нужны.

А еще Нина Дмитриевна сказала, что целина, конечно, край богатый, но и там еще есть затруднения. Вот, например, с книгами. Так что ребята целинных земель будут рады посылке.

Тогда все ученики решили принести еще и своих книжек, чтобы получилась хорошая библиотека. Вот как закончился в 3-м «Б» сбор макулатуры.

13

щелкните, и изображение увеличитсяПетя Субботин пришел рано, положил свой портфель в парту и сел. О чем-то думал. И только когда Валя Савчук широко открыла глаза и закричала: «Ты что это, Суббота, на мое место сел?» — он оглядел парту и действительно не нашел на ней своей метки в левом углу.

— Ты чего? — спросил Шурик.

— Расстроенный, — сказал Субботин и вздохнул. — Бабушка у меня…

— Заболела?

— Да нет. От рук отбилась. Шурик вытянул шею.

—…Не слушается совсем, — пояснил Субботин и опять вздохнул.

— Да ты что? — удивился Шурик и схватил Петю за рукав, потому что Петя хотел уже отойти. — Кого же она слушаться должна?

— Меня.

— С ума сошел ты, Петька? Это ты ее слушаться должен…

— Да ничего ты, Чиж, не знаешь, — сказал Субботин и оживился. — Я должен ее, а она меня. Вот как надо. А так — никакой жизни. У тебя бабушки нет, ты не знаешь.

Тут подошли другие ребята, и Петя сперва не хотел, а потом рассказал все с начала. С бабушкой беда. Совсем слушаться перестала. И чем дальше, тем хуже. Ничем ей не угодишь, все не так. Белую мышь принес — паника… Другая бы радовалась. Обменял на серую мышь — скандал! Стал олово плавить — что было! Сковородку даже соседке с нижней площадки показывала.

— Какую сковородку? — не понял Шурик.

— Которую прожег. Когда плавил. Нечаянно.

— Надо было на противне, — сказал Миша Капустин. — Противень толще.

— Не в том дело — толще, — вмешался Гиндин. — Им все равно тоньше или толще. Старухи вообще вредные. Ей сколько лет?

— Пятьдесят… кажется.

— Старая совсем женщина. И чего надо? Сидела бы на скамеечке.

— А моей бабушке шестьдесят три, — сказала Вера. — И она совсем не старая. И ни капельки не похожа на старуху, ничего ты не знаешь, Сенька.

Тут все стали говорить, сколько лет их бабушке, и оказалось, что у Пети даже самая молодая бабушка.

— Тогда пусть она в артистки идет, — предложил Сеня Гиндин. — В самодеятельность. Артистки очень занятые всегда, у нее на тебя времени не будет.

— Иди ты сам в артистки, — обиделся Петя. — Расскажи вам горе.

— Да нет, что ты. Мы очень даже понимаем. — Вера оттолкнула Гиндина. — Ты не расстраивайся так. Бабушка должна ругаться. Только не всегда. А ты, Петя, очень рассеянный. Забыл клетку закрыть, мышь убежала.

— Она же ученая.

— А все равно. И сковородку…

— Это нечаянно.

— Дело не в сковородке, — сказал Гошка Сковородкин. Он пришел позже всех, но уже разобрался. — Все бабушки ругаются. Это от возраста. Например, как детям или детенышам надо играть, так старикам надо поучать, значит, ворчать. Но против этого есть средство.

Все повернулись к Сковородкину.

— Бабушку надо увлечь! Не понятно? Ну как же непонятно? — рассердился Сковородкин. — Вот ты принес мышь. А что такое мышь, зачем мышь — неизвестно. А если бы ты все толком объяснил, бабушка бы увлеклась. Для нее эта мышь дороже всего, может быть, стала бы. Или олово. Здравствуйте, зачем бабушке олово? А ты бы рассказал ей про это олово… Вот моя бабушка. Играли мы с Чижом в настольный теннис. Помнишь, Чиж? Разбили, конечно, кое-что. Бабушка совсем нас выгнала из комнаты. А потом? Когда увлекли? Что она кричала, помнишь, Чиж? «Давай, давай, бей, мазила!»

И вообще, оказывается, иметь бабушку — это не так просто. Это хорошо, замечательно. Считается, что дети, имеющие бабушек, счастливые дети.

— Так что ты, Суббота, счастливый, — ткнул Гошка Субботина в грудь. — Только надо еще поработать над воспитанием. Чьим, чьим, бабушкиным, конечно! Ах, я все вру? Да это в женском календаре написано, вот! Ты, Суббота, сам же мне его дал почитать.

Тут многие пожалели, что выбросили этот календарь в макулатуру. Но и то хорошо, что Субботин его вытащил оттуда и попросил у вожатой домой. Там, оказывается, столько про родителей написано, что нигде больше такого и не встретишь. Нет, написано, конечно, про детей, но как-то так, что падает больше на мам и бабушек.

— В общем им тоже довольно трудно, — сказал Сковородкин и хотел привести один пример, но тут совершенно некстати прозвенел звонок. Хорошо еще, что первым уроком была физкультура и можно было хоть кое-как поговорить.

Петя заметно повеселел, а Гошка совсем раскраснелся, волосы у него стали мокрые на висках, он что-то жестами показывал Субботину, то сутулился и опирался на невидимую палочку, то выпрямлялся и маршировал на месте, выпятив грудь. Должно быть, он показывал бабушку до и после воспитания. Это было интересно всем, а не только Пете, поэтому все смотрели на Сковородкина. Вскоре учитель его вывел из строя.

После урока, когда одевались, Субботин почти согласился свою бабушку увлечь. Но еще колебался. Тогда Валя Савчук предложила посоветоваться с «Пионерской правдой». А что? Написать и спросить: «Что делать пионеру, у которого бабушка от рук отбилась?»

— Ишь какая! — обиделся Петя. — Чтобы про мою бабушку вся страна узнала.

— Ну и что же, — сказал Гиндин. — Зато она прочитает и исправится.

— А чего ей исправляться, что она испорченная, что ли? — закричал Петя, барахтаясь в рубашке, которую он как раз надевал.

Гиндин, наверно, ничего не понял, потому и сказал:

— Вот, вот. Пусть исправляется.

— Да чего исправляется? — заорал Петя, как только просунул голову в ворот. — Она и так лучше всех! Просто мышей боится… Если бы ты боялся…

— Ну а олово? Тоже боится?

— Как дам вот сейчас! Говорю же, сковородку прожег! Если бы у тебя прожгли… Да что это такое? Где же пуговицы?

Все посмотрели Пете на ворот. Там действительно не было ни одной пуговицы.

— Их мыши ученые отгрызли, — съязвил Гиндин.

— Ой, Петька, — сказала Вера. — Это же не твоя рубашка. У тебя же в зеленую клетку.

— Это Сенькина рубашка, — угадал Сковородкин.

Тут и Гиндин узнал свою рубаху по чернильному пятну, и они с Петей стали меняться, но когда Субботин снова оделся, рукава у него оказались чуть ниже локтей, и все грянули смехом.

— Пугало огородное! — кричал Сеня Гиндин, а Петя теперь уже растерялся, потому что перемена кончилась, все были готовы, а на нем была какая-то чужая рубашка. Он так и стоял, действительно, как пугало огородное, в чужой рубахе, когда вошла Нина Дмитриевна. Она не выдержала и засмеялась.

— Кто же еще не в своей рубашке? — спросила Нина Дмитриевна. — Посмотрите на себя.

— Все в своей.

— А ты, Миша Капустин?

— В своей.

— Ну сними-ка куртку и встань.

Миша встал.

— Ой, второе пугало! — закатывался от смеха Гиндин и показывал на Мишины рукава, которые съезжали ниже пальцев.

Субботин и Капустин тоже рассмеялись, когда поглядели друг на друга, потом поменялись рубашками, и урок начался. Прошел он не очень спокойно, потому что еще не был решен вопрос с Петиной бабушкой. На перемене Валя Савчук сказала:

— Знаешь, Петя, никто про твою бабушку ничего знать не будет. Можно ведь фамилию не называть. Просто спросить: как быть пионеру, у которого трудная бабушка? И все. Или по радио, например. В воскресной передаче. Очень хорошо.

Петя Субботин решил все же бабушку свою увлечь. А если не поможет, тогда уж по радио передать. Без фамилии, конечно.

Но пока такой передачи не было.

14

щелкните, и изображение увеличитсяКаждый пионер должен помогать младшим. Это в тетрадке звеньевой записано. У Сени Гиндина в квартире есть дошкольница Маринка, а больше никого нету. Тут уж выбирать не приходится. Сеня вызвал Маринку в переднюю.

— Во, гляди, — он показал ей новые коньки с ботинками.

— Ой, каки-ие! Это не «снегурки», да?

— «Снегурки»! На таких чемпионы катаются, поняла?

Маринка поняла. Тогда Сеня позвал ее на каток.

— Ты что? Я никогда не каталась.

— Дело какое! Я научу. В валенках — это тьфу! В ботинках — это да. И чемпионы падают.

— Ну вот. А я никогда…

— Да что ты заладила. Чемпионы не падают, это я так. И потом: чемпиона никто не держит, а я тебя за руки буду держать. Поняла?

Маринка нерешительно теребила свой передник.

— Трусиха. Сказал же не отпущу. Буду твоей, как говорится, верной опорой.

— Подпоркой, — поправила Маринка.

— Ну да. Ой, что я? Какой подпоркой? — закричал Сеня. — Не учи, когда не знаешь. Иди собирайся!

По лестнице они сходили за руки.

— Ой, ой! — выкрикивала негромко Маринка.

— Не бойсь! Со мной не пропадешь.

Когда сошли со ступенек, Маринка еще раз сказала «Ой!» и пошла вдоль стены. Сеня смело шагнул и покачнулся.

— Держи…

— Держу, держу.

— Да я говорю: «Держись», чудо-юдо.

Каток был крохотным, круглое ледяное блюдечко в середине двора. Но Маринка глянула и отступила назад. А Сеня уверенно шагнул на лед. Тут же левый конек его лязгнул по Маринкиной «снегурке», Маринка дернулась вперед и попала на каток руками раньше, чем ногами.

— Ничего, — сказал Сеня вставая, — ничего. Я тоже падал сначала.

Они опять взялись за руки. Ступни у Сени вихлялись, в щиколотках ломило.

— Постой, я зашнуровал туго. Вот в чем дело. — Он сел на лед и стал развязывать шнурки. Развязывал, потом затягивал, потом опять… Наконец встал. — Нет, теперь слабо.

И снова сел на лед, потому что сесть больше было некуда.

— Ты постой, — говорил он Маринке. — Шнурки — это важное дело. Куда пошла одна? Шлепнешься опять. Ну вот готово. Держись за меня, — он подтянулся и шагнул вперед. Вдруг один конек сразу запнулся, а другой легко описал вокруг него дугу, и Сеня, сделав полный оборот, сел прямо перед Маринкой.

— Ой, ха-ха! Как ты вертелся, Сенька! Вон твоя шапка, сейчас принесу.

— Стой на месте! «Ха-ха». Без тебя принесу.

— Я прямо испугалась сначала, правда. Думала…

— Думала! Ты фигуры на льду видала? Ничего ты не видала. Стоишь-то как? Вот как надо.

Сеня уперся руками в лед и стал подниматься. Коньки кляцали друг о друга и не стояли на месте.

— Ой, ха-ха!

— Что «ха-ха»! Сама стоять не умеешь, опять скривилась.

— Ха-ха! — заливалась Маринка. — А как ты меня видишь? Через четвереньки? Из-под рук и из-под ног?

— А как бы ты тут стояла? Тут место скользкое.

— А должно быть не скользкое?

— Должно быть скользкое, отстань! Да не такое.

Сеня снова стал подниматься, и опять коньки буксовали на скользком месте. Маринка неуклюже прошла взад-вперед по катку и принесла Сенину шапку.

— Да отвяжись со своей шапкой! Без нее жарко. Опять ты косолапая! — закричал Сеня. — Учишь, учишь…

Он подтянул ноги и быстро встал.

— Вот смотри: берешь ногу и опираешься ра-а-аз!

— Как — берешь ногу? — фыркнула Маринка.

— Как, как? Что это за каток? — Сеня опять поднимался с колен. — Какой балда тут ямок наделал? Что стоишь, показал ведь?

Маринка поставила ногу носком наружу, как Сеня велел, и прокатилась немного.

— Та-ак, так. Эй, эй, теперь не так.

Сеня сидел на льду и уже не пытался вставать.

— Куда повернула? Как я учил? Смотри. — Он, сидя, поставил конек.

— Ха-ха! Учитель какой. Встать не может!

— «Ха-ха», — не в первый раз передразнил Сеня. — А ты видала учителей? Они что, всегда стоят, да?

— Ну ладно, теперь так? — Маринка проехала вокруг Сени.

— Давай, давай, гони! — командовал Сеня и, чтобы видеть Маринку, поворачивался вокруг своей оси. — Стоп! Зачем через ножку? Кто показывал?

Когда Маринка устала, ее учитель сказал:

— Хватит. Пошли домой.

Маринка свезла Сеню со льда. На тротуаре они взялись за руки.

— Завтра поворот покажу, — сказал Сеня. — Выучишь, не бойся. Я говорил, со мной не пропадешь.

После этого Сеня, конечно, мог записать в тетрадь звена, что он помогал младшим.

15

щелкните, и изображение увеличитсяСегодня Гошка обещал достать бобы. Конечно, самые обыкновенные, из которых суп варят. Только их ни у кого не оказалось. Это в первом звене. А во втором и в третьем еще вчера их положили в мокрую вату. Проращивать. Потому что началась весна.

Ну где же Гошка? Со звонком открыла дверь Нина Дмитриевна, Сковородкин прошмыгнул у нее под рукой и — бегом на заднюю парту. Шурик слова сказать ему не успел, а по лицу у него разве узнаешь, достал или нет?

— Ты что, Шурик, все назад поворачиваешься? — спросила Нина Дмитриевна. — У тебя чернил нет?

Да все есть, только не понятно, что Сковородкин знаками показывает. Так головой кивает, будто он достал, а то вроде и не достал. Потом показал растопыренные пальцы. Неужели десять штук принес?

Наконец урок окончен. Действительно, Гошка принес десять штук.

— А чего же ты головой мотал вот так? Я думал, ты не достал.

— Да говорю же, сначала не мог найти, вот и мотал, а потом уж достал под самый вечер.

Бобы были гладенькие, блестящие, как морские камушки.

— А вот это три фасолины, — показал Гошка.

После уроков хотели сразу идти к Шурику и положить бобы в мокрую вату, но Гошка свернул в свое парадное:

— Только бабушке покажусь, а то опять скажет, что я к кому-нибудь закатился.

И правда, он пришел быстро. Ткнул пальцем в мокрую вату и торжественно объявил:

— Начинается посадка бобовых культур!

Полез в карман, потом в другой, повертел обеими руками в двух карманах.

— Стойте, где же культуры?

— Может, в портфеле оставил?

— Да нет, я туда не клал. Клал в пенал, но это на уроке. В парту выкладывал, это тоже на уроке. Потом в брюки положил, еще дорогой показывал…

И вдруг как закричит:

— Ой! Это же какие брюки! Тьфу ты! Это же не школьные. Бабушка велела переодеть.

Гошка побежал домой.

— Внимание! — закричал он, как только вернулся. — Начинается посадка бобовых культур!

И зерна положили в вату.

— Ну чего теперь? Гулять?

— А если вата высохнет?

Посидели еще. Вата не сохла. Пошли гулять. Потом несколько раз прибегали смотреть. Соседская бабка, которая открывала дверь, стала ворчать:

— Носит вас сорок раз! Чего матуситесь?

Когда Шурик ей вынес блюдце, сказала:

— Куды еще поливать? Завтра польешь. Ступай гулять. — И опять: — Не матусись!

Наутро Шурик подбежал к подоконнику, пододвинул блюдце. Что такое? Все семена сморщились и стали совсем не похожими на гладкие камушки. Может, им тут сухо или, наоборот, сыро? Зачем они съежились? Потом оказалось, что все в порядке, так и у третьего звена было.

На другое утро — опять чудеса. Все зерна гладенькие, ни одной морщинки. «Набухают», — догадался Шурик. А у двух бобов кожа лопнула. Пропадут теперь.

— Что ты «пропадут»! — тараторила толстуха Наташка из, третьего звена. — Это правильно, они разбухли. Наши тоже бухли-бухли, бухли-бухли, а потом лопнули.

— Вот и ты скоро лопнешь, — сказал ей Шурик беззлобно.

Потом появились росточки. Белые ножки. Их прикладывали к линейке, измеряли и записывали в дневник. Два дня все было хорошо, а на третий они закорючились. Росточки. Конечно, линейка теперь не годилась. Решили измерять на глаз. Только по линейке у Гошки с Шуриком получалось одинаково, а на глаз по-разному. Та же соседская бабушка сказала:

— Будет вам! Это пустое. Их в землю надо сажать.

Принесли с клумбы две банки земли и стали сажать. Чтобы фасоль не спутать, сделали наклейку «Фасоль».

— Ты смотри вверх ногами не клади, — наказывал Гошка.

— Какими ногами?

— Ну ростками. Засыпали. Полили.

— Жалко, что их невидно, правда?

— Ага.

На другой день в банках все было по-прежнему. Тоска зеленая. И что в дневник писать?

— Они у нас теперь без вести пропавшие, — вздыхал Шурик. — Может, погибли, может, нет. Они не погибли. В банке с бобами появились бледненькие стебельки. Молодцы бобы! Первые вылезли. Потом развернулись листочки. А фасоли еще не было.

— Вы лентяйки, — говорил Гошка. Он несколько раз в день прибегал спросить, как лентяйки? А поздно вечером забарабанил в окно, забыл, наверно, что существуют двери.

— Ты чего, спишь уже? Одевайся. Их озвучивать надо.

— Я не сплю. Кого озвучивать?

— Кого, кого. Фасолины. Я, растяпа такой, забыл совсем. Одевайся, понесем их к Субботину.

Пока Шурик одевался, Гошка все ругал себя. Еще бы, весь свет знает, что растения любят музыку и растут под нее быстрее. Фасоль, бедняга, не может пробиться, а такой разиня Гошка не сообразил ее озвучить. Два дня пропало.

Субботины еще не спали, хотя Петина сестра-дошкольница была уже в длинной ночной сорочке. Ей объяснили метод озвучивания, и она села за рояль. Проиграла гаммы несколько раз, потому что она только недавно стала учиться музыке.

— А еще что-нибудь можешь? — спросил Гошка. — А то это им не понятно. — Он кивнул на банку с фасолью.

Еще она сыграла «Собачий вальс». Гошка держал перед ней банку и кивал головой.

— На сегодня хватит, — говорил он на обратном пути. — А завтра еще принесем.

Наутро Шурик как глянул в банку, так открыл рот. Землю как будто кто-то рыл, вся она была маленькими холмиками, а из-под каждого холмика виднелась… фасоль. Это куда же они лезут? Их же глубоко посадили. Надо росток выпускать, а они сами лезут. Шурик хотел бежать к Гошке, но тот заявился сам, крича опять: «Как лентяйки?» У банки он заморгал часто-часто:

— Фокус-мокус. Что они, ненормальные? Или ты их все-таки посадил вверх ногами?

— Это не я их вверх ногами, а это ты их озвучил.

Батюшки! Неужели на музыку так полезли? Шиворот-навыворот? Опять какая-то шамбабамба получается.

Думали, думали и решили засыпать их сверху землей. Неправда, пустят ростки. На другой день фасоль опять вылезла. Опять ее засыпали. Вот так озвучивание! Сладу нет. А на третье утро Шурик все понял: фасоли стояли на стебельках, раскрыли свои семена на две половинки, а между ними уже зеленели листочки. Значит, они так растут. И засыпать их не надо.

— Ну как? — орал Гошка. — Убедился? Не зря же говорят: «Прорастать, так с музыкой!»

И действительно, Шурик что-то подобное слышал. Ну теперь-то ясно, что прорастать лучше с музыкой.

Весь класс высадил свои бобы на грядки соседнего детского сада.

—■ Вот спасибо вам, ребята, — говорила воспитательница. — Получим урожай и на следующий год сами посадим.

— А вы знаете, как прорастать? — спросил Шурик. — Если бы они просто прорастали…

— Вот как? Я думала просто. Тогда растолкуйте нам с малышами.

Шурик и Гошка все рассказали, а чтобы ребята не забыли на будущий год, написали им дома памятку:

САЖАЙ БОБЫ!

Это цветными веселыми буквами, а дальше уже совершенно серьезно чернилами.

При посадке бобовых культур помни:

Положишь в вату — не матусись!

Когда зерна ежатся — не бойся. Когда лопнут — опять не бойся.

Прямые ростки меряй линейкой, закорюченные — на глаз.

Бобы растут нормально. Фасоль наоборот. Это знай.

Фасоль озвучивай (лучше «Собачьим вальсом»).

Что будет надо, спроси у нас. Только ищи нас в 4-м классе.

И подписались.

БЛИЗНЕЦЫ

ЛИЛЬКА И АНТОН

щелкните, и изображение увеличитсяЛилька и Антон родились в один день. Никто из них не старше и не младше, одинаковые. Сначала они были совсем одинаковые: два пушистых меховых шарика зимой, две панамы и трусики в горошину — летом. И никто не мог понять, где мальчик, где девочка. И они сами, конечно, тоже. Потом стали появляться брюки и платья, и мама начала разбирать, кто сын, а кто дочка. А потом купили машину и куклу, и тут уж сам Антон догадался, что он мальчик, и взял обыкновенный синий самосвал, а Лилька сразу выбрала необыкновенную розовую куклу. Потому что она — девочка.

А в остальном все оставалось по-старому. Так же играли в мяч, копали песок лопатками. Хотя мяча было два, лопаток, конечно, тоже.

— Ведь можно играть вместе, — говорила мама, — или по очереди. И вполне хватило бы одной игрушки.

А так играли. Всегда вместе, иногда по очереди, но игрушек все равно было две.

— Ох уж эти близнецы, — качала головой мама и доставала из сумки два апельсина, два сачка для ловли бабочек.

— Надо радоваться, — бодро говорил папа. — И хорошо, что близнецы.

К зиме он принес две пары лыж. Нормально!

— Ничего страшного, — не унывал папа и купил весною два велосипеда. Но когда решили учить детей музыке, и Лилька с Антоном спросили: «А пианино два купите?» — папа воскликнул: «Ну, знаете!» — И сделал круглые глаза.

Когда Лилька и Антон были маленькими, они не умели говорить. Но им это как-то было и не надо. Потом Лилька стала говорить, и очень много, а Антон молчал. То есть он тоже все говорил, только про себя. Ему самому все было понятно. Мама стала очень волноваться.

— Антон, ну есть же у тебя язык?

«Конечно, есть», — отвечал Антон, только про себя.

— Ну покажи. Покажи язычок. Антон показывал.

— Умница, — оживлялась мама. — Ведь ты же все понимаешь?

«Еще бы», — отвечал Антон опять про себя.

— Ну тогда скажи: «Би-би». Вот это что? Би-би, бибика, ну?

«Не бибика, а самосвал, — говорил Антон про себя. — Что это за ерунда «би-би».

Вечером приходил с работы папа.

— Что надо папе принести? Папа в одних носках. Как он будет топ-топ?

«Очень просто, — думал Антон, пока шел за тапочками. — Папа уже топал в носках на кухню».

— Я очень беспокоюсь, — вздыхала мама. — Ведь Лилька же все говорит.

— Ну — женщина!

— Вот ты все шутишь.

— Ничего не шучу. Мы знаем: молчание — золото. Правда, Антон?

А Лилька в это время отдавала приказы:

— Лилька хочет кис-кис. Дайте бритву жу-жу!

Это значит: мамин воротник и папину электрическую бритву. Или запросит блестящий шарик, тот единственный, который поддерживает опрокинутую чашу люстры:

— Хочу шарик! Лильке шарик! Дайте шарик!

— Это нельзя. На вот мячик.

— Лильке шарик, хочу шарик, шарик, шарик!

— А вот лягушка. Прыг-прыг лягушка!

— Шарик, дайте шарик, хочу шарик!

— О-о, — стонал папа. — Снимите люстру. Нет, Антон — это чудо-ребенок.

Но, конечно, заговорил и Антон. Первый раз вот так:

— Поела, — и отодвинул блюдце с кашей.

— Еще немнож… — начала мама и замерла. — Ты сказал… Что ты сказал?

— Поела, — повторил Антон басом.

— Ах ты, мой умничек, — прошептала мама, и у нее почему-то выступили слезы. — Мой разумничек. Только надо сказать: пое-л. Понял? Пое-л. Повтори.

— Поела, — повторил Антон и слез со стула. Мама бросилась к соседям:

— Антон говорит! Честное слово. Сейчас сказал: поела. Это он от Лильки… Думает, надо, как Лилька.

Антон и правда говорил, как Лилька: пош-ла, взя-ла. Как-то пришел со двора в грязных штанах:

— Я в лужу села.

— Ты мальчик. Ты се-л. Это Лилька се-ла.

— Лилька не села! Антон в лужу села, — и ткнул себя в грудь. — А Лилька галошу потеряла.

ОРИГИНАЛЬНЫЙ СНИМОК

щелкните, и изображение увеличитсяМама собиралась Лильку и Антона сфотографировать.

— Может, на этот раз будет что-нибудь поинтереснее? — сказал папа.

— Что ты имеешь в виду?

— Какой-нибудь оригинальный снимок. А то дюжина карточек — уставились в аппарат.

Мама пожала плечами.

В фотографии было много народу. Детей прихорашивали: снимали свитера, привязывали банты. Одна чужая мама совсем измучилась со своей дочкой. Она втыкала ей в длинные волосы заколки.

— Ну подожди, ну подожди, не дергай, — твердила эта мама. — Ну что же ты! — вскрикивала она, а волосы падали на спину. Бабушка, тоже чужая, устроилась в уголке и приговаривала тихонько своему смирному внучку:

— Как сядешь, Витенька, ротик закрой. Закрой и не открывай. Вот так. Вот хорошо. Не забудь. А то прошлый раз как вышел?

Лилька и Антон тоже разделись, положили свои шубки на подоконник и стали в очередь.

— А-а, старые знакомые, — сказал фотограф, такой черноусый, энергичный мужчина. — Здравствуйте, здравствуйте. Трудные ребятки.

— Почему трудные? — спросила мама с обидой.

— Это не вам. — Фотограф положил на ручки кресла доску. — Для работы трудные. Вот так. Великолепно. Садитесь быстренько.

Лилька и Антон бросились к креслу. Доска хлопнула, отодвинулась и чуть не упала.

— Осторожно! — крикнула мама и хотела побежать.

— Спокойно, — произнес фотограф и одной рукой отодвинул маму, а другой придержал доску. — Вот так. Великолепно. Поближе.

Антон сел Лильке на платье, она оттолкнула его, но он не подвинулся.

— Смотри у тебя сколько места!

Но он все равно не подвинулся. Тогда Лилька локтем уперлась Антону в бок. Он расставил пошире ноги и прижался к спинке.

— Подвинься, мне тесно!

— Тебе не тесно, как тебя… Лилька, — сказал фотограф. — У тебя столько же места. Вот так. Даже больше.

— Не больше! У него целый кусок свободный.

— Дети! — не выдержала мама.

щелкните, и изображение увеличится— Приготовиться, — сказал фотограф бодро. Он все время что-то двигал, щелкал выключателем, зажигал большие фонари то сбоку, то сзади, а то направлял их прямо в лицо. Это очень неприятно, когда направляют большой фонарь в лицо. Тогда выступают слезы и хочется моргать. Но сейчас уже было не до этого. Шла борьба за место. Антон вдавился в спинку стула и вцепился в край доски мертвой хваткой. Пусть теперь Лилька толкается сколько угодно.

— Приготовиться! — повторил фотограф. — Смотреть в окошечко!

Антон закусил губу, натужился и уставился в аппарат.

— Минуточку! — крикнула мама фотографу. — На кого они похожи? Что это за дети?

— Это вы мне говорите? — спросил фотограф и засмеялся. Негромко, где-то внутри.

А мама уже подбежала к креслу, быстро схватила Антона поперек живота и попыталась подвинуть. Но это ей не удалось. Нет, правда, она немного сдвинула, но вместе с доской, с Лилькой и даже с креслом.

— Сядь сюда, — сказала мама, но Антон не шелохнулся. Он как будто оцепенел. — А ты оставь его, смотри, потная вся! — Мама быстро убирала с красного Лилькиного лица прилипшие волосы.

— Мне тесно! — крикнула Лилька, и у нее брызнули слезы.

— Цирка не надо, — пробормотал фотограф и что-то повернул в своем аппарате.

— Подождите! — бросилась мама. — Посмотрите на них! Антон! Лилька! Перестаньте реветь. Какие у вас кресла тесные, совсем не приспособлены для близнецов.

Фотограф хмыкнул. Конечно, мама не собиралась ему это говорить, но что же ей оставалось делать?

— Мне некуда совсем… коленки… девать! — рыдала Лилька. — Даже вот эту… коленку, которая далеко от Антона!

— Оставь коленки! — крикнула мама. — Их не будет видно. Антон, выпусти губу! Выпусти, кому говорят!

— Спокойно, детки. Мама, отойдите в сторону, — фотограф хлопнул в ладоши. — Улыбаемся, вот так. Великолепно. Сейчас птичка вылетит.

— Птички не вылетывают… из аппаратов! — крикнула Лилька, обливаясь слезами.

— Пра-авильно, не выле-етывают, — протянул каким-то внутренним голосом фотограф. — Не выле-то-вы-вают… э-э… не выле-та-ют.

Мама стояла у двери и придерживала занавес, потому что очередь уже напирала.

— Смотрим сюда. Великолепно.

Антон, видно, устал. Ноги его ослабли, он выпустил воздух и открыл рот, чтобы снова вздохнуть. Но Лилька не упустила этого момента. Она тут же сдвинула его на край и села посредине. Антон повернулся… наклонил голову… и, как бычок, двинулся на Лильку лбом.

— Казнь египетская… — простонал фотограф. — Вавилонское столпотворение! — и медленно вытер платком лысину.

— Ну займите же их чем-нибудь, — сказала мама нервно. Она тоже достала из сумочки платочек. — Есть же у вас игрушки?

— Игрушки, игру-ушки, — прошептал фотограф и оглянулся вокруг невидящим взглядом.

— Что с вами? — испугалась мама.

— Да, у нас есть игрушки, — сказал фотограф твердо. Он взял себя в руки и стал опять энергичным мужчиной. — Пожалуйста, ослик Иа. Это он так кричит: «И-а, и-а! И-а!» — Фотограф отошел к аппарату и крикнул опять: «И-а!» Мама со страхом на него оглянулась. «И-а!» — сказал он ей в лицо.

Ослик был серенький, фланелевый, лопоухий. Лильке досталась голова с этими длинными мягкими ушами, а Антону задние ноги, ну и, конечно, хвост. Ноги были как ноги, с клеенчатыми копытцами, а хвост… Хвост — это был красно-синий плетеный шнурочек с кисточкой на конце, точь-в-точь такой же, как завязки у Лилькиных гольф.

— Хо-хо! — буркнул басом Антон, и это было первое, что он тут сказал. Лилька сразу увидела этот хвост и сообразила, почему Антон сказал: « Хо-хо!»

— Это мой хвост! — крикнула она. — Отдай мне! — и хотела повернуть ослика, но Антон в него так и вклещился. Лилька дернула изо всей силы, тут Антон… уперся ногами в сиденье, вдавился в спинку.

— У вас еще не было инфаркта? — повернулся фотограф к маме. — А у меня был.

Он снял крышку с объектива и щелкнул. Лилька все-таки успела вырвать хвост. И отвернуться от Антона, чтобы не отнял.

— Что это? — спрашивали потом знакомые. — Почему они сидят друг к другу спиной.

— Оригинальный снимок, — отвечала мама. — А что, интересно, когда уставятся в аппарат?

— Нет, но…

Лохматая, взъерошенная Лилька, широко раскрыв рот (издавала победный клич!) подняла в руке какого-то червяка. Это был, конечно, ослиный хвост. Антон, скосив глаза к переносице, дико глядел на Иа, как раз на то место, где только что был этот хвост. Оригинальный снимок.

СНЕГУРОЧКА

щелкните, и изображение увеличитсяИногда мама обращалась к папе так:

— Сегодня можете радоваться.

Это она про детей, потому что папа говорил: «Надо радоваться». Значит, на этот раз папа должен взять Лильку и Антона и отправиться с ними куда-нибудь, потому что мама надумала убираться, или пошить платье, или просто отдохнуть.

— Будем радоваться, — отвечал папа. — Долго? До половины девятого? Согласны.

Тогда Лилька и Антон быстренько одевались и уходили с папой гулять. Папа почему-то не любил просто гулять по улице или в сквере, он часто говорил: «А не свернуть ли нам в кинохронику?» Или в спортивный магазин? Или еще куда-нибудь. Сегодня он сказал:

— А не свернуть ли нам к дяде Мише?

— Свернуть, свернуть! — закричали Лилька и Антон.

Дядя Миша живет в старом доме, и у него есть отличный двор, где много всяких закоулков, а посредине двора стоит трансформаторная будка, на двери которой нарисован белой краской череп и кости крест-накрест. Это значит, что будка с током и подходить к ней опасно. Но все ребята, конечно, подходят, потому что опасная она только внутри. А еще во дворе есть сарай, иногда дверь в него бывает открыта, и тогда видно, что в нем много всяких интересных вещей. А еще, самое главное, в этом дворе всю зиму огромная гора снега, ни в каких других дворах такой нету, потому что сюда специально привозят снег на машинах, а потом его тают в снеготаялке. Это очень интересный двор. Лилька и Антон любят сюда приходить, особенно с папой, потому что папа дает им свободу.

Вот и сегодня он сел с дядей Мишей смотреть по телевизору хоккей, а Лильку и Антона проводил во двор. Гора на этот раз была до самого второго этажа. На нее лазили много ребят, так что если посмотреть издали, от дяди Мишиного парадного, то ребята эти ползали по ней, как большие черные букашки.

Лилька и Антон побежали и тоже полезли на гору. Снег был не очень плотный, и они проваливались по колено, а то и глубже, и вся гора с этой стороны была в ямках от валенок, а с другой — гладкая, там съезжали на санках. Лилька и Антон стали просить у кого-нибудь санки, но каждый говорил: «Подожди, вот сейчас только съеду сам…» — и съезжал, а потом другой говорил: «Ну сначала-то я сам…»

Лильке и Антону надоело ждать, они сели рядышком и съехали без санок. Даже лучше. А потом они влезли опять, и все шубы у них уже были в снегу, потому что они торопились и попадали в ямки не только ногами, но и руками, поэтому шубы жалеть уже было нечего. Они совсем легли на спину и еще лучше прокатились. И все ребята кричали и смеялись, и некоторые даже бросили санки и тоже проехали на спине. Тогда Лилька и Антон легли на живот и скатились головой вперед, а это оказалось еще лучше: гораздо страшнее, так что в груди как-то все кружится и замирает. И теперь уже многие ребята катались на спинке и на животе, и все они быстро вывалялись в снегу и стали прямо как живые снеговики.

щелкните, и изображение увеличитсяА потом оказалось, что уже поздно, и мамы начали звать своих ребят домой, и ребята спешно скатывались напоследок еще и еще разок и уходили. И вот Лилька и Антон остались одни. Лилька глянула снизу на гору и увидела, что никого уже нету, только Антон стоит весь белый, заснеженный на самой вершине. Тогда Лилька крикнула:

— Ой, Антон, ты прямо, как Миклухо-Маклай!

А Антон засмеялся. Это в прошлый раз в этом дворе какой-то мальчишка-ученик сказал так про другого мальчишку, Лильке очень понравилось: Миклухо-Маклай. Правда, папа объяснил, что Маклай по снежным горам не лазил, он путешествовал в жарких странах, где снега нету, и был один отважный русский человек среди диких племен. Лильке очень понравился Миклухо-Маклай, поэтому она теперь так и крикнула.

Потом она тоже залезла на вершину, и они стали оглядывать сверху двор. Только жалко, что стало уже темно.

— Это надо днем смотреть или утром, — сказал Антон. — Тогда весь двор будет видно, а сейчас только вот эту горку. — Он кивнул головой вниз на маленькую горку, что была рядом с большой, она была тут с самого начала, но на нее просто не обращали внимания, потому что она маленькая. А теперь, раз уж ничего больше не видно, посмотрели на нее. И вдруг… она дрогнула. Горка дрогнула и осела. Стала меньше. Лилька и Антон очень удивились. А горка еще стала меньше. Как будто живая. Некоторое время она стояла смирно, а потом одним боком стала опускаться вниз и рухнула под землю.

Тут Лилька и Антон догадались, что это и есть снеготаялка. Вот это что такое. Это большая яма, как сундук, теперь даже и крышку железную стало видно, она лежала откинутая на земле. Обыкновенная дверь на ржавых петлях. А внизу снеготаялки проходили горячие трубы, они и растапливали снег. Теперь Лилька и Антон все поняли. Лильке захотелось поближе посмотреть на эти трубы, они, кажется, были не прямые, а извитые, как змейки, только сверху не видно. Она спустилась пониже, наклонилась и… снег под ней рухнул.

— Ой! — крикнула Лилька и тут же оказалась в этом железном сундуке. Снег был мокрый, снизу шел пар. — Антон!! — закричала Лилька во весь голос.

Антон живо слез с горы и протянул Лильке руку.

— Ой, — сказал он. — Ты потише тащи, а то и я упаду.

— Я боюсь, я боюсь! — плакала Лилька.

— Подожди, — сказал Антон. — Я сейчас палку принесу.

Он побежал вокруг горы, чтобы найти палку, но ничего не попадалось.

— Анто-он! — кричала Лилька. — Я боюсь, где ты?

— Вот я.

— Тащи меня, тащи меня, не уходи!

— Давай тогда вот так, — сказал Антон и ухватился за забор.

Но так рука не доставала.

— На ногу. Я тебя ногой тащить буду.

Лилька потянула за ногу и тут же сняла валенок.

— Ы-ы! — крикнула она еще громче и бросила валенок в угол.

— Ну держись теперь за ногу, — говорил Антон. — Держись, только штаны не стащи.

— Это что еще? — вдруг сказал какой-то бас. Дворник с широкой деревянной лопатой стоял возле Антона.

— Дяденька! — взмолилась снизу Лилька.

Дворник живо вытащил ее из таялки и пришлепнул по спине широкой лопатой. Лилька была рада. Они с Антоном побежали к дяде Мише, а дворник стал бросать этой лопатой в таялку снег.

— Братцы, как же это получилось? — повторял папа. — Аи, аи, аи! Дома нам зададут.

А потом он сказал:

— Ты, Лилька, как Снегурочка. Прямо чуть не растаяла. И все засмеялись.

— А где у тебя валенок, Антон?

Папа побежал во двор, а Лилька, Антон и дядя Миша глядели в окно, как он разговаривал с дворником, и как потом взял вторую деревянную лопату и они вдвоем выбрасывали снег из таялки обратно на гору.

— Ну, товарищи, — сказал папа, когда вернулся, — это же не валенок, а водосточная труба!

И стал вытряхивать из него снег и воду.

ПЕЩЕРНЫЕ ЖИТЕЛИ

щелкните, и изображение увеличитсяМама и папа пришли в гости к своей знакомой тете Маше.

— А, Лилька и Антон! — сказала тетя Маша. — Сейчас я вас познакомлю со своим сыном Жешкой.

Сын оказался большим мальчишкой, лохматым и сердитым. Ему было тринадцать лет. Он сидел в своей комнате и что-то точил напильником. Он глянул из-под чуба на Лильку и Антона, а когда тетя Маша вышла, сказал им:

— Цыц!

Лилька попятилась, помолчала, а потом хотела спросить:

— А что это вы…

— Брысь под лавку! Ну! Кому говорят?

Лилька и Антон отступили еще, потом Лилька сказала:

— Я только хотела спросить, что вы делаете, а вы сразу: «Цыц!» И еще: «Брысь под лавку!» А я только хотела спросить…

— Я делаю железный замок. Чтобы повесить тебе на рот. Чтобы ты не болтала.

Лилька поджала губы и ухватилась за Антона. Сердитый Жешка снова точил: «р-р-ык, р-р-ык!»

— Ну как тут дела? — спросила тетя Маша, приоткрыв дверь.— Познакомились?

— Познакомились, — ответил вдруг ласковым голосом ее сын.— Очень весело играем.

— Вот и отлично. — И дверь захлопнулась.

Тогда Жешка положил железную пластинку, которую выпилил, на ладонь:

— Вот это что. Понятно?

Антон покачал головой.

— Ну, а вот так, понятно? — Жешка пристроил пластинку к коробке с проводками и винтиками. — Что это, соображаете?

— Не соображаем, — сказала Лилька.

— То-то и видно, что вы совсем бестолковые троглодиты. Повторите, кто вы?

— Проглодиты, — повторили Лилька и Антон.

— Правильно. Пещерные жители. Первобытные. Вы обезьяну в зоопарке видали? Гориллу? Вот от них потом произошли первобытные люди. Такие, как вы. И жили в пещерах.

Лилька и Антон переглянулись.

— Ну так и быть, — сказал неожиданно Жешка. — Давайте буду у вас главный троглодит.

Он сдернул плюшевую скатерть с тумбочки и повязал ее себе через плечо. Взлохматил еще больше свои волосы, ссутулился и свесил руки.

— Троглодиты одевались в шкуры. Ничего больше, как вы должны сообразить, у них не было.

Жешка пригнул голову и косолапо переступил с ноги на ногу. Лилька засмеялась, потому что сразу вспомнила кривоногую обезьяну. Было очень похоже.

щелкните, и изображение увеличитсяКомната превратилась в пещеру, и в ней, конечно, уже ничего не было. Диван, письменный стол, телевизор — все это сразу как бы исчезло, была голая, полутемная пещера. Лилька и Антон сняли свои фуфайки и завязали их рукавами через плечо. Теперь все были в шкурах. Ходить вразвалку и раскачивать руками нетрудно, но вот челюсть…

— Челюсть вперед! Выдвинуть челюсть! — командовал Жешка. — Вы видали горилл? Ну? — он выпятил подбородок и говорил поэтому глухим басом.

У Антона челюсть выдвигалась легко, а Лилька могла только высунуть язык.

— Человек не ходит с высунутым языком, — сказал Жешка. — Даже пещерный. Только собака.

— Может, ты будешь собакой? — спросил Антон, когда Лилька раскрывала рот так и сяк и сворачивала челюсть набок. — Собакой тоже хорошо. Будешь жить с нами.

— Дудки! — возразил главный троглодит. — Собака в те времена была дикой. И бегала отдельно. Она не была еще другом человека.

Мужчины-троглодиты собрались на охоту. Лилька оставалась в пещере, она должна была поддерживать огонь.

— Огонь — это все. Без огня в пещере мрак, холод и голод. Ясно?

Лилька кивнула головой.

— А где у тебя огонь? Троглодитка Лилька, я тебя спрашиваю. Как ты будешь разводить огонь в очаге?

Лилька не знала.

— Может, ты думаешь, — продолжал, выпятив челюсть, главный троглодит, — что к твоим услугам газ, керогаз, примус, керосинка или целая коробка спичек? Ха-ха! Ничего этого не было. Огонь добывался трением.

Мужчины ушли, вооружившись дубинками, а Лилька стала добывать огонь. Очень трудно было первобытным людям с огнем. Тонкую сухую палочку надо долго-долго, быстро-быстро тереть о сухое дерево, пока не вспыхнет огонек. Лилька быстро устала, глядела на красные ладони, облизывала губы.

А в передней шла охота. Мамонт появился вскоре. Только раскопали на вешалке шубы и куртки, как показалась большая серая спина — дедушкиного пальто на меховой подкладке. Троглодиты накинулись на него с дубинками. Мамонт — животное огромное, ископаемое, страшной силы, но тут он быстро рухнул. Охотники затрубили победу.

— В чем дело? — прибежала тетя Маша. — Батюшки! Что это?

— Победа! — ответил сын, выпятив челюсть. — Мамонт рухнул. — И потряс дубинкой.

— Ты с ума сошел, — тетя Маша подняла пальто, — Вешалку оторвали. Марш отсюда, пока дедушка не видал.

— Нам никакие дедушки не страшны! Мы сейчас взвалим мамонта и понесем на обед. — Жешка взмахнул дубинкой и запел страшным голосом:

Тарьям-пам-пам,
Тарьям-пам-пам!
Пошел троглодит на охоту-у,
Дубинкой он мамонта… то-о-ту-у!
Тарьям-тири-ям, тириям!..

Он поднял глаза в потолок, посопел, потоптался с ноги на ногу, потом погрыз конец своей палки и радостно заорал:

А-а! Пошел троглодит на охоту,
И мамонта стукнул в два счета,
Дубинкой, дубинкой, дубин
Он мамонта сразу убил! Ура!

Он снова запел свою песню и заставил Антона подпевать. Песня была очень хорошая, и Антон ее быстро запомнил и, конечно, подпевал. Они собрались нести свою добычу в пещеру, но тетя Маша не позволила, а на обед выдала тарелку с ветчиной и бананы.

— Ого, в пещере огонь! А вот и добыча. — Троглодиты поставили добычу на огонь — маленький коврик — и уселись вокруг по-турецки.

— А вилки? — спросила Лилька.

— Хо-хо! — захохотал троглодит Жешка. — Ты соображаешь? Вилки! Даже ножей еще не было. Есть надо вот как. — И он горстью взял три куска мяса.

Лилька и Антон захохотали тоже и полезли руками в тарелку. Лильке попалась косточка.

— Кости надо обсасывать, — рычал главный троглодит. — И бросать через плечо. Вот так. Кожуру от плодов — тоже. А пальцы вытирать об себя.

Стало совсем весело. Ели, кидали через плечо и вытирали пальцы об себя. Конечно, все время пели охотничью песню. Жешка помурчал-помурчал, порычал-порычал и придумал еще куплет:

А как со второго-то раза
Убил троглодит дикобраза.
Дубинкой, дубинкой, дубин…
Того дикобраза убил!

И все спели хором. Тут Лилькина мама хотела заглянуть в комнату, но главный троглодит преградил ей дорогу:

— Посторонним вход в пещеру строго воспрещен! — и задвинул вход камнем — закрыл дверь.

Но потом взрослые захотели смотреть телевизор и все-таки вторглись в пещеру. Троглодит Жешка сбросил шкуру и ушел на кухню читать. Очень интересный был вечер в гостях.

ЯЗЫК ПЕРЕСИДЕЛ

щелкните, и изображение увеличитсяУ Антона заболел зуб. Папа повел его к врачу. Когда они вернулись, Антон прошел в спальню, сел в уголок за шкафом на маленький стульчик.

— Ну что — спрашивала Лилька. — А? Почему ты ничего не говоришь?

Антон помолчал, потом сказал:

— Яхык пехесидех.

Пересидел? Язык? Лилька широко открыла глаза и стояла так перед Антоном до тех пор, пока он ткнул себе пальцем в рот:

— Не вохочается.

Лилька побежала к папе.

— Очень может быть, — сказал папа, — что язык пока не ворочается. Потому что было сделано замораживание. Скоро пройдет. Антон сидел смирно в углу, прижав подбородок к груди, поглядывая исподлобья, как маленький, сердитый бычок. Лилька, боялась теперь к нему подойти. Эта злая-злая врачиха заморозила Антону во рту, потом вынула язык и подсунула под Антона, а когда Антон его пересидел, положила обратно в рот. Но он теперь плохо шевелится. Лилька испугалась и собралась заплакать, но в это время Антон, немного картавя, сказал:

Снег, снег пор-рошит,
Кружится, как пчелы…
Зайка маленький др-рожит
Под осиной голой.

— Что это? — спросила Лилька.

Антон глубоко вздохнул и сказал громче:

Надо ж быть такой беде!
Кто теперь отыщет,
На какой опушке, где
Зайкино жилище?

Это врач мне говорила.

Убежал он грызть кору,
Занесло его в нору.

Антон встал и ушел к папе, а Лилька осталась одна. «Зайка маленький дрожит под осинкой голой…» Почему же он дрожит, бедный маленький зайка? Совсем один, а кругом… «Снег, снег порошит…» Врач рассказывала. Ах! Лилька поняла. Это же она его и заморозила. Злая, злая эта врачиха. Она все замораживает: и Антона, и зайку, когда он побежал грызть кору.

В комнате засмеялся папа, а за ним Антон.

Зайка маленький др-р-рожит
Под осинкой голой! —

басом пропел Антон.

— Тебе не жалко зайку? — спросила Лилька у двери.

— Нет. Так ему и надо, вр-редителю. Не будет кор-р-ру гр-рызть.

— Он не вредитель. А врачиха твоя злая, нехорошая.

— Нет, хорошая, — сказал Антон. А потом: — Нехорошая. Нет, хорошая, но не очень.

— Довольно сочинять, — сказал папа. — Врач очень хорошая.

На другой день Антону надо опять в поликлинику. Поэтому он не идет завтракать. Он прижался лбом к буфету и плачет.

— Вот тебе здравствуйте, — говорит папа. — Ты же знаешь, что сегодня только показать.

Лилька тоже не ест кашу, хотя ей не надо идти к врачу.

— Не бойся, — говорит она тихо. — Ведь только показать.

— «Не бойся, не бойся», — передразнивает Антон. — Тебе хорошо дома, а мне опять одному идти…

Это правда. Лилька тоже сморщилась и прижала пальцы к дрожащим губам. Папа как раз вошел в комнату.

— И ты! — воскликнул он. — Вот уж действительно близнецы, во всем одинаковы.

Антон живо повернулся:

— Вот пойдем теперь. Узнаешь, как «не бойся».

Лилька хотела сказать, что вовсе у нее… Она посмотрела на брата и… ничего не сказала. Дорогой Антон бодро рассказывал, что зубы рвут «знаешь как, теперь сама увидишь».

Когда подошла очередь, папа сказал:

— Ну, кто первый? Иди, Лилька, ты с острой болью.

Лилька села в кресло и закрыла глаза. Но все равно она уже видела, что доктор молодая и улыбается. А Снежная королева тоже была красивая и улыбалась. Так что Лилька знает. Велела открыть рот, чем-то звякнула. Сейчас вынет язык, скажет «Вставай» и, когда Лилька привстанет, подложит его под нее.

— Вставай! — Лильку легонько шлепают и ставят на пол. — У тебя все в порядке. Ты, видно, не такая сластена, как брат.

— Такая, — сказала Лилька, и язык у нее повернулся легко. Тогда она осмелилась глянуть на кресло. Там ничего не было.

А к доктору уже вели Антона. Он довольно храбро посмотрел на Лильку и сел под круглую лампу.

— Ну, — улыбнулась доктор. — Сегодня не могу сказать: «Зайка маленький дрожит». Молодец.

— Что это за история, Лилька? — спросил папа в коридоре. — Зачем ты это выдумала, а?

Антон сначала тоже удивлялся: зачем? А потом, может быть, догадался.

ТУФЛЯ В СМЕТАНЕ

щелкните, и изображение увеличитсяБольше всего Лилька и Антон любят кататься на чертовом колесе. Сегодня они приехали с мамой в Парк культуры и отдыха и увидели колесо это еще издали, еще с Крымского моста.

— Ого, какое колесище! — кричали они, когда бежали к нему уже по песчаной дорожке парка. — Здравствуй, милое колесико! — И прыгали и прыгали, пока мама покупала билеты.

В большой, открытой кабине Антон занял место с краю, а Лилька в середине, между Антоном и мамой.

— Тебе куда страшнее ехать: вверх или вниз? — спросила Лилька.

— Мне никуда не страшнее. Вот.

— А мне страшно вверх, а особенно, когда вниз. Но я все равно не боюсь.

Кабина вздрогнула и поплыла назад. Дернулась и остановилась.

Опять поехала. Опять остановилась. Шла посадка. Поднимались потихоньку. Так интересно висеть на уровне деревьев, а потом выше деревьев! А потом на самом-самом верху колеса! Тут уж как-то сам себя не помнишь, потому что все такое необычное. Интересно, что внизу стоит очередь совсем не такая, как всегда. Потому что ног не видно, а всё головы, шляпы, косынки… А продавщицы мороженого? Как будто и не настоящие. Стоят такие маленькие перед своими белыми сундучками, а эскимо и пломбиры, которые у них лежат целой горкой, и не видны вовсе. А садовник, который поливает газоны, тоже вроде игрушечный. Струя из брандспойта у него тоненькая, как будто из водяного пистолета. Так интересно, просто невозможно…

— Ой, у меня песок в туфле! — сказала вдруг Лилька, когда висели на самом верху.

Ей не ответили.

— У меня целый камень! — крикнула тогда Лилька и сняла туфлю.

— Ну не в лицо же трясти и не на колени, — заметила мама.

— Дай сюда. Надо вот как, — Антон махнул туфлей за бортом. — Вот как надо, чтобы высыпалось на землю. — Он махнул еще раз. Туфля вырвалась и полетела вниз. Мама ахнула и наклонилась за край посмотреть.

— Ну ладно, — сказала она. — Полежит на земле. Никому она не нужна.

— Конечно, — сказал Антон. — Кто же ходит в одной туфле? Но надо было убедиться, что она все-таки лежит на земле. Но ее не было видно.

— Странно, — удивилась мама.

— Но она же маленькая, — сказал Антон. — Вот, например, стоит целая тетка. А я и то ее почти не вижу.

— Какую, вон ту? — показала вниз Лилька. — Я тоже не вижу. Тем временем колесо потихоньку поворачивалось, и они приближались к земле.

— Да нет, Антон, ее нету. Господи, вечно у нас фокусы! — мама начала волноваться. Но тут как раз они быстро взлетели вверх, потому что посадка кончилась и колесо завертелось. Лилька зажмурилась и ухватилась за маму. Так пролетели три или четыре круга. Потом она опомнилась и спросила:

— Не видно?

Это у Антона, потому что он глядел вниз.

— Ты что? — сказал Антон немного шепотом. — Ты открой глаза, что тут творится.

А вокруг действительно творилось необычное: все мелькало, вертелось, крутилось… что-то зеленое, желтое, крапчатое. Это, наверно, деревья, дорожки, будки… Да и люди, конечно. В парке ведь много людей, куда же они делись? Но ничего уже было не разобрать, все мелькало каким-то сплошным пестрым колесом, как будто на листе бумаги сначала нарисовали деревья, будки, а потом зачертили все кругами, кругами, ну одной такой густой-густой пружиной. Чтобы ничего не было видно. Вот это и есть самое интересное, из-за чего катаются на чертовом колесе.

Когда остановились и вышли, туфли на земле не оказалось. Немного в стороне толпился народ.

— Это возмутительно, — говорил тощий старичок, который стоял в середине. — Ну могли бы вот вы снять ботинок и бросить вниз?

— Простите, — сказала мама. — Это, наверно, о нашей туфле?

— Ах, о вашей? — ехидно обрадовался старичок. — Где же вы были до сих пор?

— Мы только вышли, — сказала мама. — Должно быть, она упала к вам, наша туфля. Надеюсь, не причинила большого вреда?

— Она мне испортила килограмм сметаны, — поклонился старик. Толпа засмеялась. Мама на минуту растерялась, а потом рассердилась. Действительно, что тут такого, если маленькая детская туфелька упала, допустим даже, на этого старика? Не убила же его. И зачем из-за этого выставлять маму на посмешище?

— Это очень остроумно, — сказала мама. — Но мы торопимся. Верните, пожалуйста, туфлю.

— А вы мне килограмм сметаны.

— При чем тут сметана? — возмутилась мама.

— При том, что ваша туфля упала в мой бидон со сметаной. — Старичок открыл крышку бидона, который стоял у него в сумке.

Мама глянула:

— И она… там?

— Еще чего! — Старик сердито сунул маме мятый газетный сверток. В нем лежала мокрая, сметанная Лилькина туфля. Мама, расширив глаза, на нее глядела, а народ кругом хохотал.

— Комедия! — объяснял какой-то парень тем, кто стоял дальше. — Старик сидел внизу, в кабине, с внучкой. «Ну-ка, говорит, давай посмотрим, не собьем ли мы тут масла?» И открыл, значит, крышку. А тут — хлоп! Эх-ха-ха! Прямо сверху. Умора! Нарочно не попадешь. Нипочем!

Мама не смеялась.

— Вы нас извините, — говорила она старичку. — У нас нечаянно… Нам тоже неприятно.

Она вытирала туфлю газетой, вытирала и морщилась, потому что изнутри выдавливались и шлепались толстые белые капли.

— У меня пальцы скользкие, — заявила Лилька, когда надели туфлю и пошли от этого колеса.

— Молчи уж! — сказала мама. — Это называется отдых в выходной день.

СТАРИК НЕПТУН

щелкните, и изображение увеличитсяСегодня все семейство: мама, папа, Лилька и Антон решили покататься по реке. Они приехали на водную станцию и стали ждать своего катера. Красивые белые катера подходили один за другим, но все это были не те катера, хотя на них все время садились люди и уплывали под мост. Лилька и Антон подумали, что катера все одинаковые, а мама с папой чего-то выбирают, а пока они выбирают, все катера уплывут и никакой поездки не будет.

— Ну давайте же сядем на этот! — сказала Лилька.

— Это не наш.

А потом подошел точно такой же, и почему-то он оказался «наш». К нему подали трап — специальный мостик с перилами, и все пошли по этому трапу, а между досок была видна вода. На палубе было много народу, и все суетились, но вот катер тронулся и прошел тоже под мостом, и на брюхе этого моста было видно много всяких балок, стропил, которые переплетались и перекрещивались, как в игрушечном конструкторе. Лилька и Антон стояли и глядели на них, запрокинув головы. Стало даже темнее, когда они проходили под мостом, и еще стало слышно, как много шума на этом мосту, потому что по нему проезжали машины и, наверно, трамваи.

На палубе оказалось вовсе не тесно, народ перешел на другую сторону, и на нос, и на корму, и многие сидели уже в шезлонгах. Мама и папа тоже сели в шезлонги и стали загорать.

Лилька и Антон подумали, что раз папа закрыл лицо соломенной шляпой, а мама в темных очках, то теперь можно и побегать. Но это не удалось. Они, почему-то все видели, даже через шляпу и черные очки. Тогда Лилька и Антон сели на лавочку и тут только заметили интересную вещь: под крышей на больших крючках висели белые ведерки. Висели и покачивались, и на каждом была написана большая черная буква. Буквы тоже покачивались, но так и оставались в ряд, как будто топтались на месте.

— Давай прочитаем, — сказал Антон.

— Давай, — сказала Лилька, и они начали читать.

— Не шепчи, ты мне мешаешь, — сказал Антон.

— А ты подожди, пока я прочитаю.

— Нет, сначала я. Ведь это я придумал. — И Антон стал читать: — НЭ, Е, ПЭ…

— Ты неправильно читаешь, — перебила Лилька. — Надо: НЭ, У, ТЭ…

— Да где же У? Да У еще вон как далеко. Зачем ты хватаешь с конца? НЭ, потом Е, потом — ПЭ, а У еще вон где.

— Нет, — сказала Лилька. — Это с твоего края далеко, а с моего близко. — И начала читать: — Н,У,Т,П,Е,Н.

А Антон читал со своего края, и у него получилось НЕПТУН.

— Вот: НЕПТУН, — повернулся он к Лильке.

— Нет: НУТ-ПЕН.

— НЕПТУН! Какой НУТПЕН?

— Обыкновенный Нутпен. А что это Нептун?

— Да ничего, просто Нептун.

— Нет, просто Нутпен, Нутпен, Нутпен…

Какая-то старушка вздохнула и пересела подальше. Мама сняла свои очки:

— Перестаньте трещать. Люди отдыхают.

В это время катер свистнул. Таким тонким голосом с перерывами. Лилька и Антон спрыгнули с лавки. Наверно, катер приветствовал встречный пароход, поздоровался с ним. Пароход был большой, широкий, белый, он прошел важно мимо, и катер стал качаться на волнах, которые пароход за собой оставил.

Лилька и Антон прошли к самому носу и стали глядеть вниз. Катер острым носом разрезал воду, и она отворачивалась в сторону таким зеленым прозрачным валом, а на краю у него получалась белая-белая пена. Лилька и Антон положили подбородки на теплые перила и долго глядели на этот вал.

— Правда, он на мамину кофточку похож? — спросила Лилька.

— Которая в клеточку?

— Нет, другая.

— Которую я киселем облил?

— Да нет. Новая, с такими кружевами. Разве ты не видишь?

И Антон сразу вспомнил белые кружева на маминой нарядной кофте и увидел, как на самом гребне зеленого водяного вала появляется и как будто кипит такая кружевная пена, пышная, нарядная, густая, а потом она соскальзывает с зеленого прозрачного вала и вытягивается в цепочку и тоже курчавится сначала и бежит следом, но потом сразу исчезает, как будто ныряет вглубь. Это происходит уже у борта.

Лилька и Антон немного передвинулись и теперь смотрели, как кружевная пена уходит опять в воду, из которой она только недавно появилась. Это очень, очень интересно, и можно смотреть долго-долго, и ни капельки не надоест.

Но тут вдруг катер дернулся, как будто на что-то натолкнулся, внутри у него затахало — тах-тах-тах! — и он остановился. Вся публика стала спрашивать, что случилось, все опять оказались на палубе. Наверно, что-то сломалось у катера внутри, в самой машине, или он наскочил на мель.

— Да ничего, — сказал папа. — Просто старик Нептун зацепил нас немного своим трезубцем.

— Какой Нептун? — спросил сразу Антон и посмотрел на Лильку.

— Хозяин морской. Рассердился небось: что это такое? Плывут пароходы, бегут катеришки всякие, а к нему, старику, никакого почтения. Ни поклона, ни привета. Вот и взял да зацепил нас трезубцем.

щелкните, и изображение увеличитсяОказывается, Нептун — это старик, довольно крепкий еще, как сказал папа, голый, в одних плавках, а в руках у него такая длинная палка, а на конце — вроде вилы — три острых зубца. А борода у него длинная, белая, курчавая, как морская пена…

Лилька и Антон опять переглянулись. В это время катер снова дернулся и пошел вперед, и народ стал расходиться по своим местам. Кто-то успокоил, что теперь все в порядке, машина исправлена. И все поверили. Только Лилька с Антоном знали, что это вовсе никакая не машина, а действительно старик Нептун, хозяин морской, зацепил их своим трезубцем. Недаром же он плыл рядом с самого начала, и его седая пенистая борода развевалась у зеленого вала. Они же видели.

— А это какой Нептун? — спросил Антон. — Который на ведерках написан?

— А вы прочитали? — удивился папа. — Вот грамотеи. Это как раз он.

— А зачем он написан?

— А наш катер так называется. Другой, например: «Герой», «Космос», а наш «Нептун».

— А Лилька говорила «Нутпен».

— Да я нарочно, — сказала Лилька. — Просто так.

— Это ничего, — засмеялся папа. — Она еще не сумела как надо прочитать.

— Нет я сумела, — сказала Лилька. — Как надо.

Мама посмотрела на ведерки и поняла:

— Она задом-наперед прочитала. Тогда выходит Нутпен.

И все попробовали прочитать наоборот, с другого конца. Так и вышло.

— Все ты делаешь наоборот, — заволновалась мама. — Разве так можно. А что же в школе будет, когда пойдешь?

Такой разговор был уже не очень приятным, но тут как раз появилась симпатичная толстая тетя в белом халате и стала продавать мороженое.

А катер все шел и шел вперед. А потом он обогнул зеленый островок и повернул обратно. Солнце уже садилось, пассажиры перестали загорать, оделись и пели песни. Когда показался мост, Лилька и Антон его сначала даже не узнали. Он выгнулся в темное небо двумя горящими гирляндами из лампочек, и две такие же цепочки отражались в воде, и катер подходил все ближе и ближе к этим светлым водяным фонарикам, и вот уже коснулся их своим острым носом, и разрезал, как нитку бус, так что сразу рассыпались все блестящие бусинки…

Лилька и Антон запрокинули опять головы, чтобы посмотреть перекладины и балки под мостом, но теперь уже было темно и ничего не видно. А рядом с катером все скользил упругий водяной вал с кудрявой седой пеной. Значит, старик Нептун был тут, не отлучался ни на минуту.

Лилька и Антон снова пошли по трапу, только теперь уже вниз, на пристань. Они оглянулись на катер, он медленно гасил огни. Вода была черной и тихой.

— Спасибо, дедушка Нептун, — сказали Лилька и Антон. — Спокойной ночи.

БУЛЬ-БУЛЬ

КТО ЭТО — БУЛЬ-БУЛЬ?

щелкните, и изображение увеличитсяОказывается, иногда и назло можно сделать что-нибудь полезное. Ведь хорошо же, что есть Буль-Буль. А как он появился? Назло Галинке. Она вынесла во двор свою новую куклу, но посмотреть ее не дала. Тогда Севка сказал:

— Подумаешь, твоя дочка! Во всех магазинах такие есть. А я захочу, у меня будет сын, какого ты никогда не видала.

Он выпрыгнул из песочного ящика и зашагал к парадному. Вот и смастерит себе сыночка назло. Он уже знает из чего.

Галинка проскакала только три круга вокруг клумбы, как Севка из окна второго этажа закричал:

— А вот и мой Буль-Буль! Что, завидно? Буль-Буль!

Он держал в руке что-то маленькое, серое, вертел им и размахивал. Галинка с Севкой живут в одной квартире. Едва она вошла в коридор, как Севка прямо в лицо сунул ей что-то и опять крикнул:

— Буль-Буль!

Это был человечек, сделанный из двух картошек — большой и маленькой. Вместо рук и ног воткнуты спички. Так просто, и так хорошо. Галинка даже забыла сказать: «Подумаешь!» Она только сказала:

— У него лица нету.

Ах, вот оно что! Севке и самому казалось, будто чего-то не хватает.

— Я думал его сделать потом, — заявил он. — Но если хочешь, могу и сейчас.

Галинка прошла за ним в комнату, где на столе лежало несколько картошек и сломанных спичек. Севка достал из пенала перо и быстро тупым концом вывернул на головке человечка две ямочки.

— Один глаз выше, — заметила Галинка.

— Так и полагается Буль-Булю, — тут же придумал Севка. Рот Буль-Булю он процарапал тем же пером, а вместо носа воткнул обломок спички с головкой.

— Вот! Видишь, какой сынок. Что я говорил? — и опять покрутил им перед самыми глазами Галинки. Она все-таки сказала:

— Подумаешь.

Потом подняла светлые бровки:

— А почему Буль-Буль?

— Потому, что картошка в Белоруссии называется бульбой. Дедушка мой говорил. Ну а этот из двух картошек — вот и Буль-Буль!

БУЛЬ-БУЛЬ МЕШАЕТ ДЕЛАТЬ УРОКИ

Ах, скорее бы мама пришла с работы и посмотрела Буль-Буля! Он такой хороший, такой толстячок, с круглыми глазами, с круглым толстым носом. Мама сразу спросит, что это такое? Ой, ой, она же теперь спрашивает в первую очередь, сделал ли Севка уроки! Ведь он ученик. Первоклассник. Значит, надо сесть за уроки. А Буль-Буль пусть смотрит. Пусть стоит вот здесь на столе, у лампы. Так ему будет видно и тетрадку и чернильницу-непроливайку с зайцем.

Севка, склонив голову набок и прикусив язык, выводит жирные крючки и кружочки. Буль-Буль удивленно смотрит дырочками-глазами, как буквы не хотят умещаться в косых клетках, то стоят прямо, то совсем падают. И еще он, наверное, беспокоится, что дорожка из клякс, которая протянулась от чернильницы по настольной бумаге, скоро пойдет по тетрадке.

А Севка ничего этого не замечает. Он после каждой буквы поворачивает голову к Буль-Булю и весело говорит:

— Вот видишь. — О. Как баранка. А теперь — С. Откусили от баранки. Понял? Это просто, и ты напишешь. Тебе можно макать прямо рукой, она у тебя тоненькая. Давай-ка попробуем…

— С кем это ты разговариваешь? — спросила мама, приоткрыв дверь из коридора. Она снимала пальто.

— С Буль-Булем! — весело крикнул Севка и повертел картофельным человечком. Чернильная капля с руки Буль-Буля шлепнулась на самую середину тетрадки.

— Какой симпатичный, — улыбнулась мама. — Сам сделал?

И тут увидела тетрадь.

— Что это? — спросила она совсем по-другому.

— Это я… Кляксу это не я… Вот Буль-Буль.

— Так. Значит, ты забыл наш уговор.

— Нет, не забыл: «Когда играешь… нет, когда делаешь уроки, в игрушки не играть и ни о чем не думать!»

— Ни о чем? Вот и видно, что ты…

— Ой, что я? То есть — «об игрушках не думать». Вот как.

Мама молчала.

— Как раз не надо думать об игрушках. Когда делаешь уроки, — повторил Севка. Уж, кажется, все понятно?

— Ну вот, — кивнула мама. — Значит, Буль-Буля надо отложить, а это все переписать.

Вот тебе раз! Из-за одной только кляксы?

БУЛЬ-БУЛЬ ПОМОГАЕТ ДЕЛАТЬ УРОКИ

щелкните, и изображение увеличитсяСевка собрался идти во двор, а мама спросила:

— Ты приготовил все уроки?

— Все. Ты же видела, я переписал.

— А читать разве не надо?

— Конечно, не надо. Зачем же читать, если завтра мы будем рассказывать, кто где был летом?

— Ну сядь и рассказывай. Севка засмеялся:

— Это учительнице надо рассказывать, а не тебе.

Но все-таки пришлось остаться дома. Хорошо рассказать что-нибудь, оказывается, не так-то просто. Это не то что прочитать урок. Это гораздо труднее. Сначала надо вспомнить какой-нибудь интересный случай из дачной жизни, а потом рассказать его вслух.

Севка стал вспоминать этот интересный случай, он что-то никак не вспоминался. Тут зазвонил телефон и маму вызвали на работу.

— Севочка, может быть, я задержусь и не смогу тебя послушать. Но ты ведь большой у меня сын? Ну вот. Значит, справишься и один. Подумай и громко расскажи сам себе.

Севка фыркнул. Разве себе говорят громко? Да и зачем себе рассказывать, он же это все знает? Можно бы Галинке, но она спит после обеда. Как маленькая. Мама собралась уходить и повернулась уже в дверях:

— А твой Буль-Буль? Расскажи Буль-Булю, например, как рыли колодец.

— Нет! — сказал Севка обрадовано. — Лучше, как мы ловили лягушек удочкой.

Севка сел за письменный стол, приставил картофельного человечка к чернильнице и начал свой рассказ с того, что лягушек можно ловить и руками в том месте, где пруд почти пересох. Но там, кроме лягушек, есть и пиявки. Поэтому бегай, да смотри.

— А удочкой хорошо! Насади на крючок… Думаешь, червяка? Или муху? — спрашивает Севка. — Вот и нет! Просто маленький смятый листочек. И не бросай его вглубь, а держи над водой. Над самой, над самой… Он тихонько колышется, а лягушки — чудачки! — думают, что это муха. Или бабочка. Понял? Они сразу — прыг, прыг! — за крючком.

Севка тут всегда невольно вскрикивает и дергает леску, так что лягушка промахивается. Но потом он набирается терпения и сидит неподвижно. Наконец, самая ловкая квакушка — раз! — и повисла в воздухе.

Севка и сейчас высоко подскакивает на стуле и делает хлопок в ладоши, так что Буль-Буль падает. От удивления.

Ну а дальше уже просто. Снять добычу с крючка и посадить ее в банку — это каждый может.

Вот уроки и сделаны. А Буль-Буль-то не всегда мешает, он и помогать умеет. Слушает он хорошо. Не перебивает, не трясет косичками и, уж конечно, не говорит «Подумаешь!»

Молодец, Буль-Буль.

БУЛЬ-БУЛЬ — ИНОСТРАНЕЦ

Вечером Буль-Буль всем понравился: и папе, и старшему брату Борьке. И только Галинке, которую и не просили приходить, надо было сказать:

— Что же он до сих пор голый?

Ну вот! Оказывается, он голый! Севка недовольно покосился, а ей-то какое дело? Галинка ничего не заметила и совсем добреньким голосом предложила:

— Давай я сошью ему платье. Фу! Платье! Придумает тоже!

— Сшей штаны.

— Да-а, штаны тру-удно. Я ни разу не шила.

— Да надень на него колпак, — вмешался Борис. — И дело с концом!

И правда. Колпак — это просто, это Севка умеет. Как дедушка папироску закручивает, ну малюсенький такой кулечек. Севка живо выдвинул ящик письменного стола и начал ворошить бумаги, отыскивая самую красивую, позолоченную, из которой на елку корзиночки делали.

Галинка скривила губы:

— В колпаке, а голый.

Заладила свое! А через минуту закричала:

— Смотри! Совсем почти готовая юбочка! — и быстро выдернула из-под рук у Севки полосатый плиссированный кружок от китайского фонарика. — Только прорезать вот тут серединку и все!

Севка совсем рассердился. Что это такое: юбки, платья! Буль-Буль не девчонка!

— А вот в Шотландии, — сказал Борис, — юбки носят мужчины.

— Да ну вас всех! — крикнул Севка. Но и папа подтвердил, что носят. И в складку и в клетку. Тогда вырезали середину кружочка. Шотландская юбка готова и пришлась в самую пору хозяину.

Ну что ж! Буль-Буль — иностранец.

…Спать совсем не хочется. Севка лежит и думает о Буль-Буле. Хорошо, что он появился. А эта страна Шотландия? Вот интересно, все в ней наоборот. Если мужчины в юбках, то женщины, значит, в брюках! Севка прыскает в пододеяльник.

— Борька! — говорит он громким шепотом. — А тетеньки там в брюках?

— Чего? А, в Шотландии. Нет. Не обязательно.

Ах, нет! Тогда другое дело. Тогда, пожалуй, еще чуднее. Все ходят в юбках, и не узнать, где мужчина, где женщина. А дети, которые совсем маленькие, не могут отличить папу от мамы. Севка снова фыркает под одеялом.

— Тише ты, — сердится Борис. — Нашел время веселиться. Ладно. Думать можно и тихо. Вот интересно! Все ребята считали,

что чудеса бывают только в Африке, а ведь, оказывается, и в Шотландии.

ПЛАВАНЬЕ

щелкните, и изображение увеличитсяШотландия — на острове. Вокруг все море, море… Значит, Буль-Буль будет плыть кораблем. Ага, вот и Галинка идет.

— Тише, тише! — кричит Севка. — Обходи краем, возле буфета!

Галинка остановилась у порога.

— Ну тут все море, море… — Севка руками делает волны выше себя. — А это остров, где Шотландия. Поняла?

Галинка поняла. Кухонная табуретка среди комнаты — остров, а обходить надо по самой стенке, мимо буфета.

Буль-Буль готовится в плаванье. Корабль уже есть, металлический, с пушкой. Да вот беда: не сидит на нем Буль-Буль, соскальзывает, и все тут!

— Давай другой корабль сделаем, вон из той коробки… — показала Галинка.

— Знаю сам, — перебил Севка. «Какая еще коробка, — подумал он. — Ах вот, из-под новых ботинок». — Давай. Я ее для этого и вынул.

Буль-Булю на этом корабле было просторно. Даже слишком.

Жалко, что пушки нет, — опечалился Севка. — И не надо, вот и хорошо, что нет. Ведь не война же сейчас.

Мало что не война! — не понимает ничего Галинка. — Вот и трубы нет, тоже хорошо?

— А трубу сделаем. Знаешь, из чего? Из катушки. У нас есть пустая.

Галинка спрыгнула с дивана и прямо через море — вот вам, пожалуйста! — побежала к двери. Сейчас принесет трубу. А кто ее просил? Но корабль вышел такой хороший, с трубой и флагом, что Севка забыл свою досаду.

Вот Буль-Буль стоит на корме, вот корабль — у-у! — уходит в море.

Пришел Борис и пожелал Буль-Булю счастливого плавания, а чтобы он не скучал, посадил к нему спутницу — Галинкину резиновую куколку с зеленым бантиком. Она, конечно, не шотландка, она просто едет в гости. Волны на море большие и становятся больше и больше.

— Тише ты качай, — говорит Галинка недовольно. — Видишь, они упали… пассажиры.

— Качай, качай! — подбадривает Борис. — Раз шторм на море, пассажиров знаешь, как бросает! А матросы даже канатами себя к палубе привязывают.

Галинка поморгала-поморгала круглыми глазами и промолчала. Значит, поверила. Ну да. Потому что тут же распустила зеленый бантик и привязала куколку к трубе. Крепко. За шею. А Севка не нашел никакой завязки. Да и не надо! Буль-Булю шторм не страшен!

А волны-то — ух! — все выше и выше. Корабль ныряет то вверх, то вниз. Вдруг — шлеп! — Буль-Буля все-таки выбросило в море.

— Человек за бортом! — закричал Борис. — Шлюпку! Шлюпку! Ну лодку же!

Ребята бросились к ящику с игрушками и стали торопливо ворошить их. Там была лодка, маленькая, пластмассовая. Галинка первая выдернула ее и кинулась к Буль-Булю. Но Севка на ходу отнял у нее шлюпку и обогнал Галинку. Только и не хватало, чтобы она спасала!

Буль-Буль благополучно был извлечен из морских глубин и доставлен на корабль. Шторм утих. А вот и Шотландия.

УДИВИТЕЛЬНЫЙ ФОКУСНИК БУЛЬ-БУЛЬ

Буль-Буль не знал, что нужно делать в Шотландии. Он походил по острову и остановился в самой его середине.

— Борька, что там, в Шотландии?

— Дожди, туманы.

— Тогда надо обратно плыть. Чего там мокнуть.

— Моя не промокнет, — спокойно сказала Галинка. — Она резиновая.

И правда. Этой Галинке всегда хорошо.

— А Буль-Булю и вовсе не страшно. Он на дне моря побывал!

Тут подошел Борис.

— Уважаемые шотландцы! — сказал он не своим, а Буль-Булевым слегка шепелявым голосом. — Я вижу, вы тут скучаете в вашем туманном государстве. Извольте посмотреть фокус, самый удивительный, самый ловкий, какой только есть на свете!

Буль-Буль поклонился публике.

— Вот моя левая чернильная рука. Всем видно? Она совершенно чернильная и совершенно левая. А теперь — хоп! — щелчок по носу и легкое сальто. Пожалуйста! Рука уже правая!

Буль-Буль опять поклонился. Севка был поражен. Та же рука, как сказал фокусник, совершенно чернильная, была теперь уже правой. Снова — хоп! — щелчок по носу, и рука опять, как по волшебству, левая.

— Как это, Борь? — спросил Севка. — Когда же это ты успеваешь вытаскивать спички?

— Еще чего! Надо мне их вытаскивать. Вот — хоп! — правая, вот — щелк — левая.

Ну просто чудеса. Вот так Буль-Буль! Сам Севка не ожидал от него такого.

— Как же это? — все спрашивал он.

А Галинка не удивлялась. Ну конечно, не поняла ничего. Она и свои-то руки еще не разбирала, где правая, где левая.

А фокусник Буль-Буль показывал еще и еще свой блестящий фокус, потом сел на корабль и уплыл. Прощай, Шотландия!

БУЛЬ-БУЛЬ — ПОЛЯРНИК

щелкните, и изображение увеличитсяСевка все-таки узнал секрет фокуса. Надо взять Буль-Буля и щелкнуть сбоку по носу. Надо очень ловко щелкнуть, чтобы головка повернулась лицом назад. У Буль-Буля грудь и спина одинаковые, и никто не заметит, что он смотрит назад. А рука правая станет левой. Щелкни еще раз, головка опять повернется, и рука левая станет правой.

У Севки совсем уже хорошо стало получаться, но тут по радио началась передача для полярников. Далекий исследователь рассказывал своей дочке, как у них трещала льдина, а потом от нее откололся кусок…

Дальше Севка уже не слушал. Ледяная пыль, трещат льдины… Он быстро сдернул с Буль-Буля юбочку. Буль-Буль — полярник!

— Так нельзя, — заявила Галинка. — Полярники наши, а он — иностранец. Вот. Он был этот… шотландец.

— Был да сплыл, — буркнул Севка. Потом глянул на корабль и совсем весело добавил: — На этом корабле плыл, плыл и сплыл. Поняла?

Нет, Галинка не согласна. Она больше не играет. Но тут Севка вспомнил:

— Какой же он иностранец, когда он мой сын?

Галинка закусила губу и молчала. Ага, нечего сказать. Табуретка теперь стала льдиной в Ледовитом океане. Корабль перевернули вверх дном, и получилась отличная палатка. Трубу и флаг водрузили на крыше.

— А где радиоустановка, антенна? — спросил Борис.

— Какая антенна, которая высокая? — догадалась Галинка. — У нас есть спицы, только мне не дадут. А то я глаз выколю.

— Да и у нас есть! — закричал Севка. — Сейчас, сейчас!

Он выдернул спицу из маминого вязанья и воткнул ее в щель на табуретке. К ней придвинули кубик и — радиоустановка готова. Пожалуйста, товарищ Буль-Буль, можете начинать передачу!

Вот теперь-то очень заметно, что Буль-Буль голый. Б-р-р! А у полярников все меховое: и куртка, и шапка, и унты. Вот что..

— Обвяжи его пока моим платком. — Галинка достала носовой платок. — Ну пока, чего мотаешь головой?

Ой, полярный исследователь в платочке! Борис тоже смеялся. Стойте, стойте! Сейчас Буль-Буль будет одет как надо, в меховую куртку.

— Борька! Где мои заячьи рукавицы? Которые я у бабушки в печке прожег?

Севка порылся в старой корзине в кладовой и принес заячью рукавицу. От нее остались только манжетка и большой палец. Галинка уже догадалась, что надо сделать. Разрезать… как это называется… вдоль? — и будет меховая куртка. Большой палец — рукав. Вот жалко, что нет второго.

Буль-Буль в новом наряде выглядел очень солидно. Настоящий полярник. А это ничего, что рукав один.

— Там белые медведи, — сказала Галинка.

— Неси своего, — приказал Севка. — Буль-Буль на работу на нем будет ездить.

— Он же коричневый. И на медведях не ездят.

Но все же принесла. Мишка, правда, был бурый, но зато хорошо рычал. И Буль-Булю удобно было на нем сидеть.

— А вот она будет моржом, — показал Севка на резиновую куколку.

— Ты что? — обиделась Галинка и крепко зажала куколку в руке.

— Ну тюленем. Буль-Буль в нее будет стрелять.

— Сумасшедший, — сказала Галинка и пошла к двери.

— Да я нарочно! Куда ты? Очень нужны нам моржи и тюлени. Их там полно, если ты хочешь знать. Буль-Буль найдет другого зверя. Такого, что никто и не видал!

И Буль-Буль нашел. Разве кто-нибудь видал белых полярных слонов? Никто. А вот они. Шесть штук, один другого меньше. Стоят на льдине, недалеко от палатки. Хоботы у них короткие. И вовсе они не отбиты. Такая порода. Полярные.

Ах, как здорово! Севка от радости кувыркается на диване. Знаменитый полярный исследователь! Вот он среди льдов верхом на медведе. А вокруг — тоже теперь знаменитые полярные слоны! А кто их открыл? Ну конечно, Буль-Буль.

ГДЕ БУЛЬ-БУЛЬ?

Буль-Буль из далекой Арктики приехал на родину. В отпуск. Меховую куртку он снял и опять остался без всего. Сколько человеку, оказывается, нужно одежды! Галинке все-таки пришлось сшить ему штаны. Красные плавки. Знаменитый полярник будет загорать.

На другой день Севка спешил из школы, чтобы отправить его самолетом к теплому морю. Но Буль-Буль вдруг исчез!

Севка перерыл все учебники и игрушки — нету. Спросил у Галинки — не знает. Что же могло случиться? Куда пропал Буль-Буль, веселый фокусник, смелый путешественник и знаменитый исследователь?

— Не пропадет, — успокаивала мама. — Иди погуляй, а я сделаю уборку и найду.

Севка никуда не пошел, — какое уж тут гулянье! — он помогал отодвигать тумбочки, кровати, сам везде заглядывал — нету!

Расстроенный, сел за уроки. Вот теперь на столе пусто. То есть не пусто, а нет Буль-Буля. А недавно он стоял вот тут под лампой и глядел. Севка в который раз уж макает перо в чернила, но не пишет, а все время грызет конец ручки. Жалко Буль-Буля.

За обедом мама предложила:

— Сделай нового. Ты теперь умеешь, еще лучше получится.

— Не хочу лучше! Где мой Буль-Буль?

— А я знаю! — вдруг объявил Борис.

— Где? — Севка так и подпрыгнул.

Старший брат передразнил его: тоже дернул головой, вытаращил глаза, а потом подмигнул, мол, не скажу.

— Ма-а-м! Он знает, где Буль-Буль!

— Ладно, не ябедничай. Сейчас вот прожую — и узнаешь.

Борис откусил большой кусок хлеба, потом отправил в рот полкотлеты и начал неторопливо жевать. Севка глядел ему в рот. Наконец тот проглотил.

— Ну где?

Борис вдруг сделал печальное лицо, тяжело вздохнул и показал пальцем в тарелку на горку картофельного пюре.

— А-а-а! — заревел Севка так, что папа вздрогнул.

— В чем дело?

По коридору послышались торопливые мамины шаги. Она быстро открыла дверь, выплеснув из кастрюльки на пол компот.

— Что здесь случилось?

Севку уверили, что Буль-Буля никто не варил и варить не собирается. Он обязательно найдется.

ЗДРАВСТВУЙ, БУЛЬ-БУЛЬ!

Дворничиха тетя Настя сказала, что в субботу будет пробная топка.

Что это, пробная топка?

Ну затопят на один день, не для тепла, а для проверки: может, у кого батареи не нагреваются или подтекают, проржавели за лето.

Пришел Севка в субботу из школы, а на полу под окном — лужица. Что это? Не могли же рыбки выплеснуть из банки, они совсем малюсенькие, с ноготок. Да и стоят совсем в другом углу подоконника. Прислонился Севка к батарее — теплая и вспомнил: пробная топка! Значит, проржавели за лето! Побежать скорее к тете Насте. Нет, сначала надо что-нибудь подставить, чтоб на пол не капало. Севка повертелся-повертелся, увидал папину пепельницу и сунул ее под батарею.

Тетя Настя что-то вязала, сидя на своем обычном месте у ворот. Она была без белого передника, потому что не дежурила сегодня. Но все равно спросила номер Севкиной квартиры и обещала сказать в домоуправлении.

К обеду Севка опоздал, и ему немного попало. Поэтому он забыл сказать про пробную топку. И вспомнил только, когда папа спросил:

— Да где же моя пепельница?

И вот папа нагнулся, поглядел под батарею и вдруг сказал:

— Вот он, твой Буль-Буль. За трубу провалился.

Севка запрыгал, захлопал в ладоши. Миленький Буль-Бульчик! Это он упал с подоконника!

Как он изменился за эти три дня, бедняжка! Стал меньше, сморщился. Красные плавки теперь съезжали с его похудевшего туловища.

— Нет, жаркий климат ему не в пользу, — заметил Борис, кивая на теплую батарею. — Он ведь полярник.

Но Севка был рад и такому Буль-Булю. Он целовал его лысую головку и приговаривал:

— Здравствуй, Буль-Бульчик! Здравствуй!

ЛЕСНАЯ ЦАРЕВНА

щелкните, и изображение увеличитсяЛистья падают тихо. Совсем сухие с легким шуршаньем. А желуди стучат. С порывом ветра их сыплется много, они стучат о землю нестройной дробью, как, табун испуганных лошадей, которые несутся по степи… Так сказала Карылгаш. Васек тогда засмеялся: «Чудная». Засмеялся, а сам увидел напряженные вытянутые шеи, о которые бьются гривы, дикие от страха глаза, прижатые уши… Вот снова дружная дробь, только с дальнего дуба, тише — табун метнулся в сторону: трах-тах, трах-тах, трах-тах и… ушел.

— Здорово! — удивился Васек. — А у нас табунов таких нету.

— У вас же нету степей, — сказала Карылгаш. — Зато есть ле-ес.

Она подняла темные блестящие глаза кверху. Васек знал, что она теперь будет переводить их с дерева на дерево, с вершины на вершину. Ну пусть, раз человек не видел, в степи родился. То-то ей все в диковинку. Сначала, когда Карылгаш пришла сюда первый раз, она просто оторопела:

— Ой, как много, зачем так много?!

Смешная, зачем, говорит, так деревьев много. А как же, ведь лес!

— А какие большие! — она запрокидывала голову и останавливалась. — До самого неба.

— Да что ты все в небо смотришь, как птица?!

— Да, — кивнула Карылгаш. — Я и есть птица. По-казахски Карылгаш — ласточка.

Васек удивился. Да и как не удивиться?

— А твое имя что значит?

— Мое ничего. Васек, и все.

Но Карылгаш покачала головой. Каждое имя должно что-то значить. Она спросит у отца, когда он за ней приедет.

Они приходили в лес каждый день. Так хотела Карылгаш. Васек вырезал ножом дудочку, Карылгаш высвистывала на ней какой-то непонятный мотив и смеялась. И уносила каждый раз дудочку домой.

Однажды желтый листок упал ей на колени. Она разгладила его на своей ладони. Потом что-то легонько коснулось ее виска. Опять листок с сухими краями.

— Что это?

— Листопад начинается.

Она раскрыла губы:

— Листопа-ад!

Темные глаза молили Васька: не надо! Смешная, как будто можно остановить листопад.

— Зачем, зачем? — прошептала Карылгаш и поглядела вверх, на листву. — Это все упадет?

— А ты что, не знала?

щелкните, и изображение увеличитсяНет, она знала, конечно, знала. Но это так грустно, так жалко… Она отвернулась от Васька и опустила голову. Уж не плачет ли? Наверное, плачет. Вот что значит родиться в степи.

А потом стали падать желуди. Тук-тук — в одиночку и дружно, как топот копыт табуна в степи. Карылгаш набрала их в подол.

— Ах, какие, ну посмотри какие!

— Ну какие? — смеялся Васек и бросал ей еще пригоршню.

— А у того дуба какие? — спрашивала Карылгаш. — Пойдем туда.

— Да такие же, — убеждал Васек. — Одинаковые у всех.

— А вот и нет, совсем другие.

— Да ну тебя!

Но желуди были разные. Большие, и толстые, и поменьше, которые годились им в дети, и совсем маленькие, просто внучата. Это, конечно, все выдумала Карылгаш. А еще были желуди тонкие и вытянутые, как веретенца, и круглые, как орехи.

— А вот посмотри, какой белый. Почему?

И правда, желуди, оказывается, могут быть очень светлые, как солома. А вот совсем черный, Карылгаш его выкопала из-под травы.

— Прошлогодний, — сказал Васек. — Не пророс почему-то. И стал как… твой глаз. — Он засмеялся. Действительно, глаза у Карылгаш узкие, блестящие и темные, как прошлогодние желуди. Ни у кого Васек таких не видал.

Она унесла подол желудей домой, а скоро прибежала к Ваську и, отозвав его на крыльцо, раскрыла ладонь. На ней лежал маленький, крошечный ежик. Ух ты, чего придумала. Желудь и сосновые стриженые иголки торчат, как настоящие колючки.

— Как это ты?

Карылгаш рада, прыгает легонько, чтобы не уронить своего ежика.

— А еще можно сделать человечка. На таких тонких ножках. Очень хорошего человечка-казаха, и самовар, и чайхану.

— Какую чайхану?

— Где чай пьют. Приходи ко мне.

Васек пришел. Карылгаш живет от него через три дома. Бабушка Анисья — ее бабушка, дядя Сергей — отец, а мать у нее казашка.

— Вот посмотри, — шепчет Карылгаш быстро, — посмотри, какой большой самовар: на всю чайхану один. Он почти с меня ростом.

Она берет большой, толстый желудь, самый большой, самый толстый — и где только нашла такой? Берет и ставит его на ладонь, и Васек видит, какой это пузатый, огромный и важный самовар. Действительно, один на всю чайхану. Карылгаш ставит на него конфорку — чашечку от желудя, — и самовар совсем-совсем настоящий, хотя и без носика.

— Горячо! — кричит Васек и сбивает самовар с ладони. Вечером Карылгаш постучала Ваську в окошко.

— Это тебе, — и положила на подоконник кусок бересты. На нем. как на большом ковре, стоит самовар, а кругом пиалы — чашки без ручек, точь-в-точь желудевые чашечки. И казахи с загорелыми, темными лицами сидят прямо на ковре, каждый перед своей пиалой.

— Чайхана! — догадался Васек. — Здорово ты.

Карылгаш засмеялась:

— Тебе.

На другое утро Васек ждал ее у старого дуба. Карылгаш пришла в своем казахском пестром платье. Из-под тюбетейки у нее разбегалось множество косичек. Васек никогда не видал ее такой.

— Уезжаешь? — вдруг догадался он.

— Да. Сегодня. Приехал отец.

Совсем рядом защелкала птичка. Что она говорит: прощай, до свидания? Или: не надо, не надо, останься? Вот она смолкла.

— Тебе… — Васек протянул желудевые бусы.

— Правда? — удивилась Карылгаш. — Спасибо. — И надела их на шею. — Спасибо. А Василий — значит царский.

— Как царский? Царь, что ли? Еще чего. Буржуй?

— Почему буржуй? А вот… царь лесов. А? Разве это плохо? Ну царевич. Ты — лесной царевич.

Она повела рукой вокруг и опять поглядела на верхушки деревьев.

— Ну лесной… другое дело, — сказал Васек. Карылгаш улыбнулась. Первый раз сегодня. — А ты тогда… царевна.

— Правда? — прошептала она радостно.

— Конечно, — сказал Васек. — Ты — лесная царевна. Иди сюда.

Он взял ее за руку, свою лесную царевну. Они встали под старым дубом и постояли молча. Потом Васек наклонился и поцеловал теплую щеку.

— Жених и невеста! — грянуло из-за кустов, и показались ребячьи головы.

Васек отдернул руку и бросился бежать.

— Тили-тили-тесто, невеста, невеста! — гоготало в лесу. Теперь вся деревня будет дразнить. Только выйди. Васек влетел в горницу, схватил с полки чайхану и хлопнул ее об пол. Вот! Ничего он и знать не знает!

…Тихо падают листья. Стучат желуди. Это было год назад. Когда Васек отдернул руку, на лице Карылгаш мелькнуло удивление и еще что-то. Теперь он знает: презрение. Это было вот тут, под этим старым дубом. Год назад. Вернешься ли ты сюда когда-нибудь, Карылгаш, лесная царевна? Девочка с глазами, похожими на прошлогодние желуди?

СТЕКЛЯННАЯ АНТИЛОПА

щелкните, и изображение увеличится — Осторожно, — сказала мама и положила на стол коробочку. Катя смотрела, как мама тихонько, двумя пальцами вынула из нее и поставила на скатерть… стеклянную антилопу.

Ах, какая это была антилопа! Вся прозрачная, с тонкими ногами и легкими, откинутыми назад рогами. Она как будто только что бежала и лишь сейчас, на одну минуту, остановилась. Ее прозрачные копытца едва касались земли.

— Ах, — прошептала Катя и хотела протянуть руку, но побоялась.

— Ее можно взять, — сказала мама. — Только легонько. Возьми.

Катя вздохнула и осторожно взяла антилопу. Она оказалась теплая, как будто живая. Ее узкая, красивая головка смотрела теперь на Катю немного удивленно, как бы спрашивая:

— Это ты?

— Это я, — прошептала ей Катя. — А ты моя. — И засмеялась.

Она понесла свою антилопу на подоконник, на широкий белый подоконник, где всегда любила играть.

— Это двор для моих кукол, — сказала Катя. — Но если хочешь, будет поляна. Как хочешь.

Конечно, для антилопы нужна поляна просторная и светлая, как эта, потому что у антилопы такие резвые ноги, такое легкое тело, и она не хочет стоять на месте. По изогнутой спинке антилопы, по тонкой шее проходила золотисто-желтая полоска, как будто туда попал луч солнца и, преломившись, скользнул в рога.

На замороженном оконном стекле были пушистые ветки из инея и высокие деревья, которые сплетались своими верхушками. Они блестели разноцветными искрами, и антилопа смотрела на них, слегка наклонив свою маленькую голову.

— Мама, это такой волшебный лес для моей антилопы, — сказала Катя. — Она будет всегда здесь гулять.

Но когда наступил вечер и погасло солнце, волшебный лес исчез, а поляна стала темной. Грустная антилопа стояла на пустом подоконнике. Катя взяла ее и отнесла к себе на тумбочку.

У Кати болело ухо, и она грела его синей лампой. Теперь она грела, сидя в постели, и смотрела на тумбочку. Антилопа стояла на цыпочках, тянула тонкую шею, как будто спрашивала: «Что это?»

— Это вот что, — сказала Катя и повернула лампу. Ах, что тут случилось! Антилопа стала вся голубая. Прозрачная и голубая, и салфетка, на которой она стояла, была голубой теперь тоже.

— О-о, — сказала мама. — Как в лунном свете. Пусть это будет лунная долина, и антилопа будет приходить сюда ночью.

Теперь каждый вечер маленькая антилопа спускалась в долину и бежала, бежала, вскинув свои быстрые ноги.

— Куда ты? — спрашивала Катя. — Или ты не знаешь сама?

Как-то утром Катя завтракала и налила в блюдечко чай. Антилопа смотрела на воду, и ее темные глаза блестели.

— Ты хочешь сюда, в это озеро? — догадалась Катя и поставила антилопу в блюдце. Узкие копытца едва коснулись воды и… исчезли. Как будто растаяли. Катя вскрикнула и подняла антилопу.

— Ах, ты! Как ты меня напугала!

Копытца были целы, просто они такие прозрачные, что их почти не видно в воде. Потом Катя наполняла большую эмалированную чашку водой и опускала туда антилопу. Антилопа любила купание, она плавала то в одну сторону, то в другую, когда Катя слегка покачивала чашку. На поверхности были только золотистая спинка и длинные рога, которые касались воды и чертили две тонких дорожки.

Однажды Катя капризничала и не хотела пить молоко.

— Ну как нехорошо, — сказала мама. — Даже твоей антилопе за тебя стыдно, и она опустила голову.

Катя сердито дернула плечами и толкнула антилопу. Раздалось тонкое «Дзинь!» — и передняя ножка отбилась.

— Мамочка, что теперь делать? — плакала Катя. — Что?

Она понесла антилопу на солнечную поляну, где блестел в мелком инее сказочный лес, но антилопа не могла теперь стоять, она лежала вытянув шею, и солнечный луч играл в ее рожках. Катя отнесла ее на тумбочку и зажгла синюю лампу. Все стало голубым, и антилопа тоже, только она уже не стремилась вперед, в прохладную долину. Катя плакала целый день. А вечером пришел старичок сосед.

— Ну-ка, что тут случилось?

Он опустил очки со лба на нос и положил антилопу на ладонь. Потом зажег на кухне газовую горелку.

— Потихоньку сплавим, — сказал он Кате. — Ножка-то и прилипнет на свое место.

— А будет больно?

— А ты бы об этом думала раньше.

Катя вздохнула и отвернулась. Она не видела, что делал старичок над газовой горелкой.

— Ну вот, — сказал он. — Можно сказать, поправили. Ножка была на месте, только уже не такая красивая. Повыше колена у нее выступал неровный бугорок.

— Будет припадать на эту сторону, — сказал сосед. — Прихрамывать. Ничего не поделаешь.

Катины губы дрогнули, она всхлипнула.

— А ты будешь помнить, — закончил сосед, — что обиду свою нельзя вымещать на беззащитных.

Вскоре подошел Новый год. Катя сделала для антилопы уздечку из серебряной нитки, чтобы прикрепить ее на елку. Она выбрала хорошую, пушистую веточку, но рядом оказался клоун. Веселый клоун в блестящем колпаке, только он не годился в соседи антилопе, он всегда смеялся своим ярким накрашенным ртом, а стеклянной антилопе иногда бывало грустно. Красный барабан, важная, надутая рыба не подходили тоже. Ах, вот маленький индус! Смуглый, черноглазый, он держал тонкой рукой кокосовый орех на плече и смотрел, повернув голову так, словно он ждал кого-то с той стороны. Вот теперь он дождался эту чудесную антилопу. Она наклонила голову с красивыми рогами и поздоровалась с мальчиком-индусом. Она скакала много дней по снежной поляне и много ночей по лунной долине, она плыла через большое-большое озеро, и вот теперь наконец она нашла своего маленького друга, который тоже ее долго-долго ждал.

ВИГОША

щелкните, и изображение увеличитсяБоря второй день болеет. Бабушка сидит возле его постели и вяжет теплые носки, чтобы Боря больше не простуживался. Клубок у бабушки на коленях вертится и становится все меньше и меньше. Вот нитка кончилась, а от клубка остался только маленький комочек бурой шерсти, на которую он был намотан.

Боря взял этот комочек и подержал в ладонях.

— Бабушка! Я сейчас сделаю баранчика. Хорошо?

— Хорошо, — кивнула бабушка.

— Помнишь, я на елку какого кота сделал?

— Помню.

Боря попросил проволоку и стал из нее гнуть ножки, голову, шею. Конечно, баранчик получился не сразу. Сначала это была просто какая-то лягушка. Но Боря все подправлял и подправлял ножки и шею, и наконец получился баранчик. Шерсть намотать на проволоку было тоже не просто, но если очень захотеть, а потом очень постараться, то в конце концов получится то, что нужно.

— Ну вот, бабушка, посмотри, какой барашек.

— О-ой! — протянула бабушка и засмеялась. Больно шея длинная. И сутулый какой-то.

— Ну и что ж, — сказал Боря.

И действительно, не у всех же короткие шеи? Бывают ведь и длинные. Боря долго мастерил голову, вертел, потягивал, вот шея и вытянулась. А сутулый, потому что проволока лишняя оставалась, пришлось ее на спине закрутить.

— Ну ничего, — сказала бабушка. — Только он больше на этого… похож…

— На верблюда?

— Ну да. А ведь это, Боренька, пожалуй, неспроста. Шерсть-то у нас вигоневая, вроде верблюжья. Вот дела-то какие. Значит, так ему и надо быть верблюжонком.

— Правда? — обрадовался Боря. — Что же ты сразу не сказала? Ну тогда понятно, почему он таким получился.

Тут как раз подошло время принимать лекарство и обедать. Боря ел и смотрел на своего верблюжонка. Потом окунул его мордочку в клюквенный морс и отрезал ему половинку яблока.

— А теперь спи, — сказала бабушка. — Постарайся уснуть.

— Не хочу. Расскажи про верблюжонка.

— Вот уж, Боренька, не сумею. Про баранчика рассказала бы. А верблюды живут далеко, где-то в пустыне. Не знаю, как и живут. Песок да колючки, — бабушка махнула рукой. — Съешь-ка такую колючку, небось все горло расцарапает. Спи.

Боря закрыл глаза, но не совсем. Он лежит и смотрит на своего верблюжонка. Буренького, шерстяного, вигоневого… Вигоневый, вигонь… вигоша.

— Ну как же ты в пустыне, Вигоша? — спрашивает Боря. — Как?

А Вигоша стоит на своих высоких ножках и смотрит вдаль.

Вдруг… он вытянул шею, потянул ноздрями воздух и… пошел. Пошел и пошел, покачивая вверх-вниз головой. А кругом песок желтый-желтый, горячий-горячий. Хорошо, что у Вигоши копытца на толстых подушечках. Они оставляют в песке круглые следы… еще и еще, целую цепочку. А небо в пустыне тоже горячее и желтое и очень высокое. Вигоша поднимает голову и хочет посмотреть на небо, но солнце здесь сердитое, злое, оно закрывает Вигоше глаза и не дает поглядеть на небо. Тогда верблюжонок поворачивается направо и налево — и везде только песок, песок близко и далеко. Вот она какая, пустыня.

щелкните, и изображение увеличитсяВдруг Вигоша увидел какое-то пятнышко и пошел к нему, побежал. Он долго-долго бежал и пристал наконец к каравану верблюдов.

— Где ты был? — спросил его огромный дедушка верблюд. — Разве можно отставать от каравана? Ты знаешь, что такое пустыня?

— Да, — ответил Вигоша. — Это когда везде желтое, и внизу и вверху, везде горячее, и внизу и вверху, везде песок, и внизу и…

— Ты не знаешь, что такое пустыня, — прервал старый верблюд. — Ты еще не видел песок внизу и вверху. Это будет скоро. — Он повернул голову в сторону. — Это будет сейчас.

Вигоша услышал какой-то шум, а оттуда, куда посмотрел дедушка верблюд, надвигалось что-то большое и темное. Оно подходило все ближе и ближе, шум становился сильнее, а небо опустилось низко и стало грязным. Верблюды забеспокоились и сбились в кучу.

— Ложитесь! — крикнул дедушка. — Плотнее друг к другу! Головы ниже, головы ниже!

Вигоша испугался, а старый верблюд подмял его под себя.

— Не смотри! Береги глаза, — глухо говорил дедушка над самым ухом. — Сейчас начнется.

И тут что-то обрушилось на Вигошу, на старого верблюда, на весь караван. Что-то горячее, злое, острое. Оно хлестало, вертело, сыпало. Оно крутило над маленькой кучкой верблюдов. Было жарко, как в печке, и становилось все жарче и жарче. Вигоша совсем испугался и хотел вскочить на ноги, но верблюд придавил его своим боком:

— Тихо, тихо! Это — самум. Песчаная буря.

— Мне горячо! — крикнул Вигоша. — Я хочу пить!

— Т-ш-ш! Не разговаривай. Прикрой ноздри. Вот так.

Вигоша прикрыл ноздри так, что остались совсем маленькие щелочки, и дышал медленно. Стало немного легче. Раскаленный воздух не так сильно теперь обжигал ему нос и грудь.

А самум все плясал и плясал, швырял и швырял горячий песок на маленький караван, пока не превратил его в песчаный холм…

— Ураган кончился! — услышал Вигоша дедушкин голос. — Вставайте, буря прошла!

Песчаный холм зашевелился, из-под него стали подниматься верблюды. Все были слабые, измученные. Они тяжело вздыхали и отряхивали с себя песок, который набился им в уши, ноздри и в шерсть.

— Я хочу пить! — сказал верблюжонок.

— О-о, вода! — прошептал старый верблюд.

— Вода-а, вода-а, — простонали все остальные. — Вода далеко-о.

— Я не хочу воды, — сказал Вигоша.

И тут случилось необычное. Как только он это сказал, верблюды вздрогнули, повернулись к нему и глядели на него так, что у них уши встали на макушке от удивления.

— Он не хочет воды! Ха-ха! Вы слышали: он не хочет воды! И все стали смеяться каким-то усталым, хриплым смехом.

— Ты сказал страшные слова, — произнес дедушка медленно, и все замолкли. — По закону пустыни надо убить того, кто не зовет сюда воду. Но ты еще очень мал, и к тому же песчаный вихрь помутил твой разум. Я прощаю тебя.

— Не помутил, — мотнул головой верблюжонок. — Я правда хочу клюквенного морса.

И снова верблюды стали смотреть на него с удивлением, и кто-то из них засмеялся. Но тут дедушка всем приказал отправляться в путь. Сам он шел, тяжело дыша, опустив усталые веки. Он долго молчал, наконец сказал:

— Я не знаю, что такое клюквенный морс. Но это — не вода. А вода — это жизнь. Нет ничего дороже воды, запомни это.

— Хорошо, — обещал Вигоша. — А куда мы идем?

— К воде.

Караван шел к воде, к людям, которые ведут воду. Они выроют длинный канал, по нему потечет свежая, холодная, прозрачная вода и напоит пустыню. Тогда на песках зацветут деревья.

Так говорил старый верблюд. Он вел свой караван к людям, чтобы помочь им строить канал. А солнце все жгло и жгло…

— Я устал, — сказал Вигоша и остановился.

— Ты голоден. Подкрепись. Вот колючки.

— Не хочу колючек. Они расцарапают горло.

— Но это не простые колючки. Это верблюжьи.

— Все равно. Хочу яблоко.

Опять верблюды подняли ушки на макушки и окружили Вигошу. Но он вдруг крикнул:

— Люди! Вон люди, которые ведут воду!

И верблюды побежали к людям. А от людей вышел вперед мальчик Боря и протянул Вигоше яблоко. Красную половинку. Верблюжонок вытянул шею и вдруг… все пропало.

Боря открыл глаза и увидел свое клетчатое одеяло. Как? А Вигоша? Такой буренький, шерстяной, вигоневый?

Неужели ничего этого не было? Боря совсем уже собрался заплакать, но глянул на столик. О-о! Вот он, Вигоша. Конечно, он есть. Буренький. Шерстяной. Вигоневый. И красная половинка яблока.

ПРИХОДИ

щелкните, и изображение увеличитсяНе успел Володя приехать в деревню, как с ним случилась беда: упал с рябины и сломал ногу. Теперь сиди вот с такой гипсовой болванкой или прыгай на костыле. Костыль белый, не очень гладко обструганный — дедушка сам делал. Тоска сплошная с этим костылем и с этой болванкой.

Сосед Мишка, с которым Володя играл два первые дня, когда еще не падал с рябины, обещал приходить каждый день и сидеть вместе. А сам забежит на минутку, поглядит на гипсовую ногу и спросит одно и то же:

— Тяжелая? Ну-ка подними.

А потом убежит купаться или в овраг ящериц ловить. Не приходил бы лучше.

Вот Мишкина сестра Нюрка, та долго сидит, никуда не торопится. Перелезет через прясло в Володин огород и сядет в сторонке. Сначала Володя не обращал на нее внимания, а потом она надоела, и он прогнал ее. А когда Нюрка опять появилась, он догадался, что она, как и Мишка, удивляется его гипсовой ноге.

— Ну иди, посмотри. Подходи, подходи. Вот, видала? А теперь уходи. Слышишь? Можешь сломать себе — и у тебя такая будет.

Нюрка молча глядела сквозь белые косицы, которые всегда нависали ей на глаза. Она отступила подальше, но не ушла. Вот ведь какая, маленькая, а упрямая.

Володя взял камешек и от нечего делать запустил его в пугало, в самый горшок, который вместо головы был! Метко! Получилась дыра. Нюрка всхлипнула и захлопала глазами.

— Чего это? — сказал Володя и опять прицелился.

Нюрка заревела.

щелкните, и изображение увеличится— Да чего ты? Не ваше ведь пугало.

Просто зло берет. Но камень пришлось опустить. Нюрка вытирала глаза кулаками, отворачивалась, старалась умолкнуть. Стеснялась. Но все равно у нее получалось тоненькое, прерывистое: «ы-ы… ы-ы…» Володя махнул рукой и отвернулся. Потом не выдержал:

— Он все равно дырявый был. Чего «ы-ы»?

— Это у него там было… сзади, — Нюрка потрогала свой затылок. — А теперь тут… на лице.

Ну чего с ней разговаривать? Живое от неживого отличить не может. Володя лег на спину и стал рассматривать ветки яблони над головой.

На другой день, когда он посмотрел на пугало, ему и самому показалось, что это лицо. И дыра. Нехорошо. И все пугало как-то поникло, стало печальным. Конечно, это оттого, что нету ветра, и вообще это ерунда. А все-таки…

Нюрка пришла и села, как всегда, на траву, на свое место. Володя старался на нее не смотреть, но вдруг она прокукарекала молодым петушком.

— Как это ты?

Она показала тонкую травинку, натянутую между большими пальцами:

— Дуй, и все.

Володя попробовал, и у него получился хрипловатый свист. Потом они кукарекали с Нюркой наперегонки.

щелкните, и изображение увеличитсяНа следующее утро Володя слушал петуха. Петух кричал зычно, раскатисто. Так из травинки не выдуешь. А молодые петушки — другое дело. Володя лег в траву и наблюдал. Петушок сначала удивленно поворачивал голову, как будто прислушивался, потом, дернув шеей, хрипло выкрикивал: «ы-ку-ку-у!» Володя стал выдувать так же. Из тонкой и туго натянутой травы получался высокий и резкий звук, из травы потолще — низкий. Если натянуть слабее, голос дрожал, был хриплым. Скоро Володя так приладился, что петушки ему стали откликаться.

Потом Володя лежал и слушал чириканье какой-то птички. Пела она так себе, ничего особенного, и всего-то знала три коленца, но как старательно их повторяла, как ласково. Она давно, наверно, жила в том конце сада и пела все время, только Володя раньше не замечал.

Пришла Нюрка с большим — целое решето — подсолнухом, но семечки в нем были мягкие, молочные.

— Принеси лучше грушовки.

Она нашла под яблоней два розовых паданца.

— Да не эти, вон те.

— Это не грушовка. Анисовка.

Володя усмехнулся: еще разбирается.

А вот это? — показал на зеленые, большие яблоки над головой.

— Апорт. Ки-ислые. — Нюрка сморщила нос.

— А это?

— Медовка.

— Откуда ты знаешь?

Она застенчиво пожала худыми плечами и отвернулась.

— А про Гадкого утенка ты знаешь? Нет. Ну садись.

Володя начал рассказывать негромко и неторопливо. Так для Нюрки будет лучше. То он шипел гусаком или сердито булькал индюшкой, то пищал слабым голосом утенка. Говорил, говорил, потом остановился и глянул на Нюрку. Она чуть подалась к нему, приоткрыла губы и была неподвижной.

— Ты чего? — удивился Володя. — Да ты не расстраивайся.

И он опять зашипел, загоготал и, вытянув руку, как длинную птичью шею, стал сердито и сильно долбать пальцами, сжатыми щепотью. Бедный Гадкий утенок метался туда и сюда, но жесткий клюв настигал его в траве, возле дерева и у самой Нюркиной коленки. Володя шипел, гоготал и, подняв еще выше свою руку, хотел щипнуть край линялого Нюркиного платья, но Нюрка вдруг оттолкнула его и, втянув голову в плечи, пригнулась к траве и прикрыла то самое место, куда направлялся железный клюв.

— Не дам, не дам, ы-ы-ы! — выкрикнула она, не поднимая головы с земли и защищая собой одинокого Гадкого утенка.

Володя остановился:

— Ну вот. Здравствуйте!

Нюрка затихла и, уже стесняясь, поднялась.

— Чудачка ты, — сказал Володя и снял соломинку с ее мокрой щеки. Потом он накрыл голову подсолнухом, как шляпой, и поклонился Нюрке. Она не засмеялась.

— Да ну тебя. Слушай дальше.

— О-ой! — радостно протянула Нюрка, когда появился прекрасный лебедь. И вздохнула. Потом сидела и улыбалась. Ничего не спрашивала, только теребила в руках траву-метелочку.

Иногда Володя читал про себя или насвистывал, или думал о чем-нибудь. Нюрка ему не мешала. Дни летом долгие-долгие, особенно, если нельзя бегать и приходится сидеть возле дома в этом саду-огороде. Нюрка научила Володю различать всю ботву на грядках, даже петрушку от сельдерюшки.

Володя каждое лето приезжал в деревню и сад свой знал хорошо. Но только всегда это были просто ряды яблонь. А теперь: вот старая, как бабушка, медовка с желтыми, душистыми яблочками, вот стройная грушовка, яблоки нежные, продолговатые, как сережки у молодой хозяйки. А рядом апорт, статный молодец, ствол высокий, ветви сильные, с тяжелыми плодами. Все они стали, как добрые знакомые, с которыми можно поздороваться.

Нюрка сегодня что-то не приходила, и стало тоскливо. Вот тебе раз! Немудреная такая девчонка, семи годов ей нету, и молчит все больше, стесняется. А без нее скучно. Она умеет слушать тихо-тихо, даже то, что уже знает, она умеет удивляться тому, чему никто не удивляется. Она умеет и смотреть. Долго, внимательно, и как Володя плетет плетку-семихвостку, и как ползет по сучку зеленая гусеница. Ей все интересно. И с ней интересно.

Нюрка, приходи!

НИКОЛКА В ЗАТРУДНЕНИИ

щелкните, и изображение увеличитсяСначала Николка совсем приуныл. Неужели сюда никто не приедет? Из ребят, конечно. Так и пробудешь с этой бестолкухой. Все она путает или забывает. И белобрысая тоже. Вчера прибежала, хлоп-хлоп глазами:

— Наша Топка ощенилась!

У Николки что-то прыгнуло в груди. На всякий случай он сказал:

— Врешь. Он и не думал. Он — пес.

— Ощенилась. Я сама видела. Я подошла…

— Видела?

— Видела. Я же подошла…

Николка слетел с крыльца и понесся через двор.

— Топка, Топка! — почему-то не своим голосом позвал он у будки.

Толка не спеша вылез, глянул на пустые Николкины руки и лениво свернулся.

В груди опять что-то прыгнуло, только вниз, но Николка все же заглянул в будку.

— Где же ощенилась? — спросил он уже своим голосом. Опять сначала хлоп-хлоп, потом сказала:

— Вот тут, на спине. Я подошла, а она ощенилась… дубом.

— Фу, бестолкуха! О-ще-ти-ни-лась. Дыбом. Тьфу! Ну как с ней водиться?

А ведь мама говорила: «Скучать на даче не будешь, Николка.

Хорошая девочка есть». А звать ее Ия. Прямо смех. Сроду не слыхал. Когда она подошла потом, уже после Топки, Николка нарочно спросил:

— Как тебя звать?

— Иечка.

— Что за яичко? — искренне удивился Николка.

— Не яичко. Иечка. И-и-я.

— И я? — Николка ткнул себя в грудь.

— Да не ты. И-и-я.

— И ты? — громче закричал Николка. Он решил, не жалея горла, громче вопрошать дальше: — И мы? И вы? — Но вдруг услышал:

— Бестолкуха.

Нет, она, кажется, ничего. Разговаривать можно. И даже, пожалуй, водиться.

щелкните, и изображение увеличитсяЧто это не выходит никто? Не видят разве, что утро? Даже куры встали давно. Вон ходят со своими младенцами, грудными цыплятами.

— Да куры-то всегда раньше всех встают, — сказала Нина бабушка, — а уж особо, если с цыплятами. Ну и мы тоже все поднялись, скоро выйдем.

Действительно, Ия тут же появилась… Облизала сметанные губы и доложила:

— Меня бабушка блинами почтовала. Николка усмехнулся. Опять такая же.

— Раз почтовала, то конвертами, открытками… — со зла придумал он. — Ты сколько съела?

— Три… конверта.

Николка дернул плечом. Ладно, будет водиться.

Надо накопать червей для цыплят. Николка видел, как два цыпленка тянули каждый к себе одного червяка. Он решил накопать им целую кучу. Пусть наедятся, если их родители, куры-петухи, об этом не заботятся.

Ямок было уже четыре, червя ни одного, когда подошла Ия. Что это с ней? Лицо не то испуганное, не то еще какое…

— У меня секрет, — сказала она и сжала губы.

— Какой?

— Не скажу, — и опять сжала губы, чтобы этот секрет, наверно, не вылез у нее изо рта.

— Да не надо. Ерунда небось. Опять чего-нибудь напутала.

— И нет. Не ерунда. И мама знает, — проговорила Ия, прикрыв рот ладонью. Видно, секрет в самом деле так и рвался у нее наружу. Николка забыл про червей.

— А я сегодня буду в бинокль смотреть…

— Дашь мне?

— Не дам. Ты мне не говоришь…

— Я скажу, — живо сдалась Ия, но губ еще не разжимала.

— А мне и не надо. Буду смотреть…

— Дай мне. Скажу секрет. Интересный, — странным шепотом пообещала Ия.

У Николки маленькие мурашечки заерзали по спине.

— Ладно, дам, — сказал он быстро. — Говори.

Ия с трудом проглотила слюну, отняла руку ото рта и тем же шепотом сообщила:

— У меня… зуб выпал!

— Фу, бестолкуха! Да я же это сразу увидел. Только ты рот открыла.

Ия растерянно моргала белыми ресницами и опять придерживала губы рукой.

— Шекрет, — передразнил Николка.— Шепелявая стала. Кому нужен такой шекрет. Да не держи ты свою дырку от зуба. Не денется никуда.

Бестолкуха и есть бестолкуха. Больше ничего и не скажешь. Нечего с ней и водиться.

Иина бабушка уселась на низкой скамеечке:

— Цып-цып-цып! А у Иечки зубок выпал. Ма-ахонький. Цып- цып! Ты не видел? Покажи, Иечка.

Да что они все с этим зубом? Ну и семья! Событие какое! Да у Николки уж сколько выпадало, он их бросал, и все. Ия держала на ладони свой зуб. Курам на смех, как говорят, цыплятам даже. С гречневое зернышко, не больше.

— Да это что, — сказал Николка. — Ты видала настоящий зуб? Вот такой. — Он прочертил на вытянутой руке дальше ладони.

— Батюшки! У кого же такой зуб? — спросила бабушка.

— У меня. Да нет, у кашалота. Что вы так смотрите? Есть такие киты.

— На что же нам такой зуб. Цып- цып-цып! Нам махонький надо. Кши, не лезь. Мы не киты.

— Думаешь, вру, да? Думаешь, вру? — допрашивал Николка ни в чем не повинную Ию. — Идем покажу.

Из ящика под кроватью Николка достал еще ящик, а из него коробку. А уж из нее…

— На, гляди. Вру, да?

— Какой ро-ог! — сказала Ия и приставила его ко лбу.

— Да не рог! Тьфу ты! Говорю же, зуб кашалота. Это вот настоящий, не стыдно показать.

Зуб, правда, был пустой внутри и больше походил на рог.

— А что ты с ним делаешь? — спросила Ия.

— Да ничего. Это тебе не игрушка. Редкая вещь. Поняла? Храню с другими ценностями.

Ия посмотрела на ящик, в котором лежали другие ценности. Затем подумала и очень просто сказала:

— Из него можно газированную воду пить.

Николка хотел закричать: «Ты что? Соображаешь?..» — но вдруг представил, что, если сказать знакомой газировщице не как всегда: «Тетя, еще стаканчик», а «Еще зубочек, с сиропом» — будет неплохо. Это Ийка хорошо придумала. Стоит с ней водиться.

Николка облазил все кусты за сараем. Ничего, кроме ржавого крючка и зеленого совочка, не попалось. Совочек Ийкин, надо отдать. Крючок будет Николкин, пойдет в ящик с ценностями. А вот еще и колесико. Николка дернул и вытащил залепленную глиной лошадку. Тоже Ийкина.

«Эх, чудачка, — подумал Николка про Ию. — От дождя бежала, все растеряла».

Он постучал совком по лошадиной спине, по выгнутой шее… Сухая глина посыпалась в дырочки Николкиных сандалий. Вот сандалии полны, лошадка очищена и поставлена на крыльцо хозяйки. Николка скромно сидит на своем порожке.

— Я знаю, — сказала Ия, как только подошла, — это ты Борьку оскорбил.

— Чего-о? — закричал Николка. — Чего-чего?

— Оскорбил. Борьку.

— Я-а? — Николка закричал бы сильнее, но что-то булькнуло у него в горле. Наверно, опять это… как оно? Возмущение.

Н-ну уж! Мало того, что бестолковая, еще врет! Никого Николка не оскорблял! Не будет он с ней водиться! Не будет! Не будет! Надо было выпалить все это ей в лицо, но возмущение сжало Николке рот. Но у Ии рот был свободен, она сказала:

— Оскорбил. Спасибо тебе. Я видела — совком.

Что такое? Оскорбил — спасибо? Как это она сказала? «Ошкор-бил. Шпашибо. Шавком».

«Лошадка! — догадался Николка. — Оскоблил совком». Фу-у ты! Ну кто же так говорит? И кто коня называет Борькой? Что теперь делать? Раз «шпашибо» — придется водиться.

Николка в затруднении. Непонятная она все-таки какая-то. Совсем даже непонятная. Просто не знаешь: хорошая или нехорошая? И еще не знаешь: водиться или не водиться?

МИШКА СЧАСТЛИВЫЙ

щелкните, и изображение увеличитсяЭто хорошо, что дождь. Это здорово. Вот когда пригодится старый зонт, который чуть было не выбросили.

Мишка вышел с этим зонтом во двор и стал открывать его. Зонт вздрагивал, хлопал, как крылья большой испуганной птицы, а Мишка стоял под дождем и думал, что это здорово — такой дождь. Наконец зонт дернулся, скрипнул спицами и раскрылся. Ну, чего еще надо? В ботинках хлюпает вода, а сверху… а уж сверху-то это всякому понятно: косые струи бьют глухой дробью в этот самый зонт, который чуть было не выбросили. Теперь он тугим парусом бьется над головой. Жалко только, что никто не видит: все разбежались. Мишка постучал в окно Толику:

— Выходи!

— Меня бабушка не пустит.

— Так она же ушла, твоя бабушка. Стоит теперь где-нибудь в чужом парадном.

— Ну тогда я галоши не найду. Куда-то бабушка убрала…

— Зачем галоши? У меня их сроду не было.

Хорошо Мишке: бабушки у него нет, галош нет, не то, что

Толику.

— Ну выходи, а то дождь перестанет.

С Мишкиного зонта льется вода за воротник, на коленки, а Мишка стоит и улыбается. Опять же ему хорошо. А Толик не любит, когда на него льет, а уж за шиворот… брр… не переносит.

— Ну выходи. Боишься?

Да почему боится? Просто человек не хочет, не может, не переносит. И ботинки будут мокрые, дома все догадаются, что он по лужам ходил. Мишке-то хорошо, у него никого нет, одна тетка, и та целый день на работе.

Когда дождь стал тише, Толик взял мамин зонт и все-таки вышел.

— Не вытерпел! — закричал Мишка. — Теперь плохо льет. Давай под трубу встанем.

— Да ну… Зря только вышел. Лучше домой пойду… рисовать.

— А чего ты рисуешь?

— Да то же опять. Учитель перерисовать велел, — вздохнул Толик.

— А ты брось.

— Нельзя. Я способный.

— А гоголь-моголь ты еще ешь?

—…Не всегда.

— А ты не ешь, раз противно. Я чего не хочу, того не делаю.

— А уроки ты всегда хочешь?

— Ну, уроки надо.

— А в магазин тебя каждый день посылают, ты хочешь?

— И это надо. Сказал тоже. Не купишь — не поешь. И не каждый день. День — я, день — тетя Маня.

Мишка нагнулся и поднял кривую железку:

— Пригодится для -моторки. Тот болт ты не потерял? Потерял, да? Чего молчишь?

— Его… мама выбросила.

— Ка-ак? — закричал Мишка и схватил товарища за свитер. Его зонт стукнулся о Толиков и закрылся. Мишка стоял под дождем и орал: — Такой болт выбросили! Обалдели! Где теперь найдешь такой болт?

Толик моргал и пятился к стене. Мишка отпустил его и сказал уже тише:

— Эх, ты-ы! Знал ведь, что он нужен. Как теперь делать будем?

— Я не буду… Мне глиссер купили.

— А-а, — протянул Мишка недобрым голосом, — купи-или. — И плюнул. Нет, не на Толиковы ботинки, конечно, а рядом. — Готовые — барахло. Ломаются быстро. Я свой сделаю.

— Зачем свой? Вместе будем пускать. А у нас он все равно бы не вышел, как тот, помнишь?

— Чего тот? После того я еще делал, он знаешь, как ходил? Вот попрошу резину от шин у дяди Сергея и сделаю мотор на тыщу оборотов. Обгонит твой восьмирублевый глиссер. Тебе за восемь купили?

— Не знаю.

— За восемь двадцать. Я знаю.

А вот и дядя Сергей приехал. Он привез на грузовой машине клубнику в маленьких корзиночках. Мишка подбежал к нему и стал разговаривать. Рабочие уже открыли кузов и передавали корзиночки из рук в руки, как ведра на пожаре.

— Помогай, друзья! Получите по горсти.

Мишка бросил свой зонт в кабину и побежал помогать. Толик стоял в стороне.

— Чего же ты? — крикнул ему рабочий. — Здоровый какой… Толик отошел от этих людей, которых он стеснялся и которые

ему как-то не нравились. А Мишке было хорошо. А когда выгрузили машину и ему насыпали в газетный кулек клубники — было здорово.

— Ну садись, — сказал дядя Сергей, — до бензоколонки довезу. Садись и ты, — махнул он Толику.

— Я не хочу.

Мишка сел в кабину и высунулся в окно. Рот у него был измазан клубничным соком:

— Не бойся, обратно вместе добежим!

— Да ну…

— Что за товарищ у тебя странный! — удивился дядя Сергей. — На машине кататься не хочет, клубники не хочет…

Грузовик развернулся и поехал к воротам.

«А чего тут особенного? — обиделся Толик. — Странный…» Он остался один под раскрытым зонтом, хотя дождь давно уже кончился. И ничего он не странный… На машине он ездит часто, а от колонки идти далеко. А клубнику он просто не любит, она надоела.

Хорошо Мишке: он много чего хочет, много чего любит. Мишка счастливый.

ПОЛЧАСА БЕЗ МАМЫ

щелкните, и изображение увеличится— Витя, я скоро вернусь. Лешенька спит, не шуми. Если проснется, сразу покачай тихонько, а из коляски не вынимай.

Витя закивал головой, ладно, мол, понятно. Чего ему шуметь, когда он уроки делает?

Минут через десять тюлевая накидка на коляске зашевелилась. Витя подошел и стал качать. Тихонько, как мама велела. Лешка открыл глаза, глянул на Витю и заревел. Ну вот, и что за человек, только и знает реветь! При маме еще ничего, а как ее нет — беда. Витя стал трясти сильнее. Голова у Лешки качалась на подушке из стороны в сторону, но он не засыпал, а кричал все громче.

— Рева ты корова! Больше ты никто! А-а-а, ы-ы-ы, му-у! — передразнил Витя братца и приставил ко лбу из пальцев рога. Лешка на секунду перестал, послушал, а потом опять: «А-а-а!» Ух ты, жарко стало. И у Лешки волосы к вискам прилипли.

— Вылезай, рева несчастная, уроки делать не даешь! Витя вынул брата из коляски, поставил на пол.

— Эх, подожди, босиком нельзя, — и посадил обратно. Лешка снова заревел.

— Да замолчи ты, кому говорят. Выну сейчас. Я же обуть тебя хочу. Где твои эти… как их… гусарики? — Витя ворошил подушки на диване, разбрасывал игрушки. — Да перестань! Для тебя же стараюсь, — и сам чуть не плакал. — Где гусарики!! — крикнул он наконец что есть мочи.

Раздался звонок. Может, мама? Нет, это Юрка.

— Что это у вас? Я со второго этажа шум услышал. Это ботинки — гусарики? Так они на кухне висят, сохнут. Я проходил, видел.

— Ну вот, сохнут! Все сохнут и сохнут. Сидел бы в коляске, раз сохнут.

Лешка протягивал руки, просился на пол и даже сам попытался вылезти.

щелкните, и изображение увеличитсяЮрка предложил обуть его в Витины сандалии.

— Что ты, они сразу свалятся. Ой! — вдруг обрадовался Витя. — Валенки мои! Они хоть и велики, но не свалятся! Ура!

Лешка стоял среди комнаты и удивленно смотрел себе на ноги.

— Кот в сапогах! Кот Котофеич! — кричали Витя с Юркой. — Шагай, шагай. Вот, во-от.

— Фу, наконец рев прекратился, а то хоть беги! Ой, я с этим Алехой и пистолет забыл показать. Подожди.

Витя сунул что-то в карман и побежал на кухню. Он скоро вернулся.

— Во! — и стрельнул в Юру водяной струей. — Во! — и пустил вверх фонтанчик.

Лешка неуклюже подошел к ним.

— У-у! — и показал пальцем на пистолет.

— Вот смотри, — Витя брызнул братцу в лицо. Тот сразу заплакал.

— Ну, опять! Никаких шуток не понимает.

— А ты не дразни, — серьезно заметил Юра. — Его надо заинтересовать. Какое у него любимое занятие?

— Да никакого занятия.

— Ну что он любит делать?

— Реветь. Да в ванну что-нибудь кидать. Когда я глиссер пускаю, он всегда лезет, мешает. Вот и все занятие.

— Ну и хорошее занятие! Отведем его в ванную. Пусть один забавляется.

Налили половину ванны. Лешка ухватился за край и заглянул. Потом взял погремушку и кинул в воду.

— Вот-вот. Сейчас начнет все туда бросать. Он всегда так: бросит и показывает: у-у!

— Вот и пусть. Пойдем теперь стрелять.

Одного пистолета на двоих мало. Отстреливаться нечем. Юрка сбегал домой и принес велосипедный насос. Вот когда пошла война! Лешка несколько раз приходил в комнату, брал свои игрушки и, конечно, бросал их в воду. А ведь он ничего, этот Алеха. С ним жить можно!

— Огонь! — кричал Юрка, выпуская из насоса мощную струю. Витька не дурак, сразу закрылся вышитой подушечкой. Дзынь! — звонок. Мама. Ой, оказывается, в комнате все перевернуто, залито. На полу целые лужи.

— Лешку веди. Закрой дверь в ванной, — быстро сказал Витя Юрке и побежал открывать.

— Спит еще? — спросила мама вполголоса.

— Да, спит! Проснулся сразу, и начался страшный рев! Мы еле уняли.

— Молодцы.

Мама вошла в комнату и сразу тихонько охнула. Она хотела присесть на стул, но не села, потому что в середине его было круглое озерцо.

— Это вот… Лешку забавляли… — пробормотал Витя.

Лешка уже ковылял к маме. Он стал дергать ее за платье и тянуть к двери: у-уу! Мама глянула на валенки, на большие мокрые следы и решительно направилась в ванную. На пороге она повернулась:

— Что это?

Действительно, что это? В мутно-белой воде плавало белье, два мяча, погремушка, ботик. Вот дурной Алешка, чего только не набросал. Но вода-то почему белая? И мама спрашивала об этом, а Витя сам удивляется.

Когда спустили воду, все объяснилось. На дне лежала открытая банка с мыльной стружкой и размокшая коробка зубного порошка. Еще достали оттуда совок для мусора, сапожную щетку, мамину лакированную туфлю и Витин дневник.

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

щелкните, и изображение увеличится— Мам, я придумал хорошую вещь.

— Неужели?

— Давай праздновать мое рождение во дворе.

— Ну что ты, Вадик, мы же не на даче.

— Пускай не на даче. Дава-ай.

— И я на работу ухожу.

— Пускай уходишь. Дава-ай. Ну, ма-ам! Поставим стол под деревом. Вовка сказал: «Хорошая вещь!»

Вадик стал ходить за мамой и все тянул: «Ну, ма-ам, а, ма-ам» — до тех пор, пока мама махнула рукой. Согласна.

Столик поставили под деревом. Расселись на маленьких стульчиках и на скамейках. Вадик держал пакеты, а мама быстро брала из них сладости и раскладывала на пластмассовые тарелки. Потом она увела Вадика домой и надела на него чистый костюмчик.

— Вот сын уже и без мамы обходится. — Ну, беги, празднуй. Ключ не потеряй. — И ушла на работу.

Все ждали Вадика.

— Садись скорее!

А садиться и не на что. Вадик подумал и придумал:

— Сейчас принесу санки.

А ведь неплохо. Посидеть летом на санках на своем празднике. Вадик с санками на голове вышел из кладовой и — толк! — в дверь. Закрыто. Еще — опять закрыто. И ключа не видно. Тогда он крикнул в окно:

— Вовка! Открой меня! Я закрылся, понимаешь? Вовка стал стучать в дверь квартиры:

— Давай ключ. Чем я открою?

— Да он же снаружи. Как нету? Ты куда смотришь? Смотри в замочную дырочку. Вот куда я смотрю и увидишь.

— Да ну тебя. Какой тут ключ? Тут что-то шевелится в замочной дырочке. Твой глаз, наверно.

— Да зачем тебе глаз? Ты ищи ключ!

— Ну хватит! — Вовка дернул за ручку. — Выходи, а то ребята ждут!

Легко сказать — выходи. Гости уже толпились у дверей, царапали чем-то замок.

— Ну откройте, — ныл Вадик. — Я к вам хочу.

— Сейчас.

Опять что-то поскребло в замке.

— Никак, — наконец сказал Вовка. — Ну ладно, ты уж сиди, а мы пойдем день рождения справлять.

Вадик, конечно, заплакал. А потом стал смотреть из окна. С третьего этажа. Зачем-то двигают столик? А-а, к окну поближе. Уселись. Вовка помахал руками и показал наверх.

— Вы чего? — крикнул Вадик.

— Поздравляем тебя! Слышишь? Поздравляем! Вот. И руки жмем!

— Жмете! — крикнул Вадик. — Лучше бы ключ нашли!

— Ключ нашел? Ура-а! — вскочили ребята.

— Да ну вас! Только злите! Поздравляйте уж дальше.

Все уселись и стали о чем-то разговаривать. Про Вадика как будто забыли.

— Ну, что у вас? — крикнул он опять.

— Все поздравляем! Ты сиди!

Потом Вовка стукнул по рукам маленького Юрика, и тот, кажется, заплакал.

— Чего он? — спросил Вадик.

— Пусть не ест раньше всех. Все терпят!

Потом Оля встала на стульчик, подняла лицо к Вадику и стала открывать и закрывать рот.

— Вовка, чего она?

— Стихотворение говорила!

— А-а. Больно надо!

Ребята о чем-то посовещались, и Вовка крикнул:

— Вручаем подарки! Слышишь? Приготовься!

Вадик заерзал на подоконнике. Вот так день рождения. Хорошая вещь! А Вовка уже кричал внизу:

— Подарок номер один! От меня! Автоматический пистолет!

С целой лентой пистонов! — и выстрелил вверх раз пять подряд.

— Хорошо, — сказал Вадик неспокойно. — А как же я? Кидай в окно!

— Стекло разобью! Потерпи! — он выстрелил еще. Потом пистолет взял Юрик, потом Юриков брат.

— Ну как же я? — крикнул Вадик.

Никто не обращал на него внимания. Все стреляли из пистолета. Наконец Вовка прокричал:

— Подарок номер два! От Оли! Слоник из губки! Или губка из слоника?

— Больно надо, — сказал Вадик, но никто не услышал. Все мяли поролонового слоника.

— Ну, что еще? — крикнул Вадик.

— Все! — ответил Вовка. — Начинается пир!

Все уселись за столик и стали есть сладости. «Ну и пусть, — подумал Вадик. — А мне и лучше. Сейчас достану из буфета что-нибудь и тоже съем». Но в буфете ничего не оказалось. Мама все положила в пакеты. Все им. Вадик снова влез на подоконник.

— Вы чего там едите?

— А-а?!

— Едите чего?

— Все едим, чего дали-и!

— Я зефир люблю! — не выдержал Вадик.

— Мы тоже любим! — неслось со двора.

Вот так день рождения! Под деревом. Хорошая вещь!

ДВОЮРОДНАЯ СЕСТРА

щелкните, и изображение увеличитсяЛюська — это моя двоюродная сестра. Вот другим так попадают хорошие сестры, и родные и двоюродные. Я знаю. Но только не мне.

Она как придет к нам, так начинает говорить, говорить, я даже слова сказать не успею. И всегда ей надо перерыть все игрушки и переставить по-своему.

Один раз она повесила мой автомат вверх ногами на шею и ходила весь вечер. Говорила, что так он лучше стреляет. Или вот: почему она всегда доктор, когда мы играем, а я больной? Даже на 8-е Марта я был больным. А я хотел поздравить женщин, стихотворение выучил. Пришли к нам гости, все хорошо так было, весело. Двух тетенек я поздравил. Потом вдруг пришла она. Опять говорила, говорила со всеми гостями и стихи, и не стихи им рассказывала. Наконец моя мама сказала:

— Спасибо, Люсенька. Иди теперь с Мишей играй, — и проводила нас в другую комнату.

Тут Люська сразу ко мне:

— Ну ложись, ты больной.

— Почему же, — спрашиваю, — я опять больной? Теперь я доктор.

— Ну что ты — доктор! Ты же командир раненый. Ты кровью затекаешь…

— Да не затекаю, а истекаю.

— Ну истекаешь. Сам же говоришь — истекаешь. Ложись!

— Нет уж. Я в прошлый раз истекал. Теперь — ты.

— Как я? В мой праздник?

Фу ты, тоже женщина! Пришлось лечь на диван. Люська завязала мне голову полотенцем, сунула карандаш под мышку. Потом накрыла байковым одеялом и ушла к гостям. Я полежал, полежал — скучно.

— Люська! — кричу. — Иди, я поправляюсь! Я уже сел.

— Да что ты! — закричала она на всю комнату. — Лежи, лежи! Потом вынула карандаш у меня из-под мышки, посмотрела и говорит испуганно:

— Лежи, у тебя температура красная. Я прямо фыркнул:

— Это карандаш красный, какая тебе температура. Температура не бывает красной.

— Бывает. Что ты споришь? Ты же не доктор.

— Сними, — говорю, — одеяло! Я уж вспотел.

Тут Люська как захохочет:

— Это ты-то вспотел? Тебе хорошо тут лежать. Это я вот вспотела, меня твой папа кувыркал на тахте.

И начала обмахивать лицо своим прозрачным фартуком. Тут я совсем разозлился и сбросил одеяло. Люська ахнула, как будто я разбил чашку.

— А воспаление легких?

— Хватит!

До того уж докувыркалась, даже забыла, что я командир раненый.

— Ну ладно. До половины укройся. Будет воспаление живота.— И завернула меня, как младенца.

Я опять лежал. А за дверью гости смеялись, наверно, это дядя Петя фокусы показывал. Потом раздался звонок — и пришла тетя Шура. Самая родная тетя. Я слышал, что Люська стала ее поздравлять и говорить мое стихотворение, которое я приготовил сам ей сказать. Тут я не вытерпел и вскочил. В это время папа показался в дверях. Я только хотел с ним выйти в столовую, а Люська как закричит :

— Дядя Толя, посмотрите, он встает, а у него температура красная!

— Какая? — сказал папа. — Красная? Ну раз красная, надо лежать. Долго, брат, лежать.

Он поднял Люську на руки и понес. Потом она прибегала с куском вафельного торта и сказала, что мне его нельзя есть из-за воспаления живота.

Всем было весело, а я лежал один с этой дурацкой красной температурой. Лежал, лежал, а потом подумал: «Раз так, раз и папа такой, то пусть я лежу. И даже вовсе умру. Не трудно». Я начал стараться умереть, стал потихоньку дышать и ни о чем не думать.

Сначала гости разговаривали, смеялись, а потом стало тихо. Я подумал: «Что это? Правда тихо или я уже умер?» Но тут как раз хорошо услышал, как мама сказала:

— Никто из ребят не умеет с ним так играть, как Люся. Всегда только шум и драка. А с ней его и не слышно было. Недаром он ее любит, свою сестру.

Оказалось, что уже поздно и гости давно ушли. И даже она, эта моя двоюродная сестра.

ВИТИНА ПОБЕДА

щелкните, и изображение увеличится Витя — мальчик застенчивый. Надо ему попросить что-нибудь или просто спросить, а он стесняется. Долго, долго собирается и не может решиться. А если человек незнакомый, то и совсем не спросит.

— Ну что ты такой? — говорит Вите бабушка. — Кого боишься-то? Люди все хорошие, зря никто не обидит.

Витя знает, что его не обидят, а все равно стесняется.

— Нехорошо это, — опять говорит бабушка. — Как же ты жить будешь. Всегда позади всех. Сам себя наказываешь. Плохо это.

А Витя уже убедился, что плохо. Вот, например, в тачке покататься кому не хочется? Ребята просили, просили у рабочих, которые сарай ремонтировали, и выпросили. А Витя просить стеснялся, и в тачку потом ему сесть уже было неловко. Так и не прокатился. Действительно, сам себя наказал.

А вот собачья медаль. На ошейнике висит. Интересно ведь — собака и получает медаль. За что? Может, она спасла кого-нибудь, или вора поймала, или даже диверсанта? Вот ведь какая собака. А то ребята говорили, что собакам медаль и ни за что давать могут. Совсем крошечным собачкам, которые на ладони умещаются, медали дают. За красоту. Это уж совсем другое дело. Хорошо бы спросить у хозяина или у хозяйки. А Витя не может. Хотя знает, что это было бы совсем просто. Старушка такая маленькая выводит собачку гулять, и не сердитая совсем старушка. Сразу видно, что она хорошо бы поговорила с Витей и про медаль рассказала бы с удовольствием. Витя несколько раз хотел к ней подойти и все выбирал подходящий момент, а момент был все неподходящий. То старушка стояла к Вите спиной и лучше было подождать, когда она повернется, а когда поворачивалась, то глядела на Витю как-то внимательно, и подойти поэтому оказывалось трудно. Лучше было, если бы не глядела. А потом и не глядела и не стояла спиной, а все равно никак нельзя было к ней обратиться, потому что теперь было ясно, что гораздо удобнее подойти, когда на тебя глядят или стоят к тебе спиной. «Вот если еще раз посмотрит или отвернется, — думал Витя, — тогда сразу и подойду».

Но старушка в это время уже уходила и уносила с собой тайну собачьей медали.

Вите становилось грустно, просто тоскливо. «Ну и пусть мне плохо, — думал Витя. — Раз я такой». Такой — значит, робкий, застенчивый, мямля. Который ничего не может сделать. А иногда Витя бодрился и говорил сам себе: «Ничего мне и не плохо. А мне собаки и вовсе не нужны».

Порою, правда, получалось так, что и стеснительному человеку жить можно не хуже других. А, бывало, даже и наоборот. Вот однажды пришла во двор женщина с какой-то коробкой, вроде из-под торта, только очень большого. Поставила эту коробку на скамейку и стала себе лицо вытирать и платочек поправлять. А из коробки у нее . писк послышался. Ребята подбежали к скамейке и стали слушать и спрашивать у женщины:

— Ой, что это там? Цыплята? Инкубаторные?

— Цыплята, цыплята.

— Покажите, тетенька! Ну хоть немножечко.

— Да ну вас, погодите. Видите, устала, очередь отстояла.

А ребята все толпились возле коробки, трогали ее, стучали по ней пальцами, звали: цып-цып-цып! Вите тоже очень хотелось потрогать коробку и сказать цып-цып-цып! Но он стеснялся. Стоял дальше всех. Вот женщина сказала:

— Нате уж, глядите, — и открыла крышку.

Ребята тут же стали толкаться, лезть поближе и кричать:

— Ух ты! Ой какие! А вот, а вот!

Витю как будто тоже что-то подтолкнуло, он подался вперед, но кто-то его отодвинул, потом опять кто-то пролез раньше его, тут Витя опомнился, застеснялся и отступил назад. А цыплята так пищали! Очень хорошо стало слышно, когда открыли коробку.

— Ну, все посмотрели? — спросила женщина.

Витя сказал: «Не все, не все», но про себя, конечно, и никто этого услышать не мог.

— А то закрываю, — сказала женщина, и у Вити в груди что-то стукнуло, и не стало уже слышно ни цыплячьего писка, ни смеха ребят. Он опустил голову.

— Ну а ты что стоишь сзади всех? Не хочешь глядеть, что ли?

— Хочу, — сказал Витя, и сразу ему стало жарко щекам и радостно, и страшно, но не очень страшно, потому что теперь ему уже ничего не надо было делать самому, а только то, что скажет тетенька.

— Ну иди сюда, — сказала она и открыла опять крышку. Пушистые шарики копошились, лезли друг на друга и пищали, пищали. А Витя стоял самый первый, он даже прижался животом к коробке, вот он как стоял.

— Ну на, подержи одного, — сказала женщина и положила цыпленка Вите на ладонь. Вите совсем стало жарко и радостно, и у него сразу устала рука, потому что он растопырил пальцы и боялся шевельнуться, чтобы цыпленок не упал. И после этого ему целый день было хорошо, и он все вспоминал, как он стоял самый первый возле коробки и держал цыпленка. «Вот и ничего, что я такой, — думал Витя. — Вот и даже лучше».

Но, конечно, Витя знал, что это совсем не лучше. А вот действительно было бы хорошо, если бы он подошел сам одним из первых. Или даже потом, когда женщина спросила, все ли видели цыплят, он громко бы ответил:

— Да нет же, тетенька! Как так все? А я совсем не видал.

— Ну а чего же ты дожидаешься? — спросила бы тетенька сердито.

— Да просто даю другим посмотреть, — ответил бы Витя спокойно и подошел бы к коробке.

— Ну тогда на, подержи одного, — сказала бы тетенька, — раз ты такой сознательный.

И вот так бы получилось, что Витя стоял самый первый и один из всех заслужил такую честь подержать цыпленка в руках. Вот тогда было бы здорово!

На месяц Витя с бабушкой поехали в деревню. Ух, в деревне так много места, много неба и земли, что Вите не хотелось сидеть дома, а хотелось побегать по большому лугу, по длинной дороге. Плохо только, что его сразу замечали: ведь он был новенький. На него глядели, его спрашивали. Тогда Витя останавливался, опускал голову и тихо отвечал, кто он, чей сын и на сколько времени приехал. Потом Витя привыкнет, и будет лучше, а пока еще не привык.

— Беги, беги к ребятишкам, — подталкивала Витю бабушка.— Чего боишься?

А ребята сами окружили Витю, и тогда, уж конечно, он побежал с ними и в огород, и в овраг, где был пруд. Витя обрадовался, когда увидал пруд, потому что он очень любил плескаться в воде. Все ребята быстро поснимали трусы и майки и полезли в воду. Витя тоже. Сначала по спине у него побежали мурашки, потом кто-то на него брызнул, и мурашек стало еще больше, и Витя задохнулся, но потом он присел и окунулся по горло, и сразу стало тепло.

щелкните, и изображение увеличитсяКругом был такой визг, хохот и плеск, пруд прямо кипел. На Витю нашла какая-то радость, такая радость, что он кричал громче всех, и плескался, и вертелся, и совсем забыл, что он новенький. Потом у него снова появились мурашки, но не такие колючие, как сначала, и стали стучать зубы, значит, пора вылезать на берег, но вылезать все равно не хотелось, и он нарочно шагнул дальше от берега. Вдруг под ногами не оказалось дна, Витя на минутку поднялся вверх, но тут же опустился вниз и хлебнул воды. «Тону!» — понял Витя и хотел крикнуть, но вдруг сразу вспомнил, что он никого не знает. Он новенький. «Пропал», — мелькнуло в голове, тут Витя еще раз хлебнул воды и что-то все-таки крикнул, но только это ни к кому не относилось.

В это время он почувствовал, что его крепко берут под мышки и поднимают вверх.

— Ты что же, немой? — спросил мужчина на берегу. — Кто же так тонет? Кричать надо.

Мужчина снял с себя брюки и стал их отжимать. Бабушка, когда узнала, запричитала, заголосила:

— Ба-атюшки, беда-то какая? Ах ты, господи! — и все гладила Витю по головке и целовала в макушечку. — Да что же ты не кричал-то, Витенька? Испугался?

Витя молчал. Он тогда, конечно, испугался, но крикнуть мог. Да постеснялся. Вот в чем беда.

Нет уж, — решил в этот день Витя, — я теперь больше не буду такой. Хватит. Я теперь все буду делать сам: и в тачке кататься, и про собак спрашивать, и цыплят глядеть. А уж кричать буду громче всех. Вот я буду какой. А то и правда пропадешь».

Ребята в деревне оказались хорошие, бойкие. Витя с ними сдружился и забыл про свою застенчивость. А может быть, она пропала? После того случая на пруду? Очень может быть.

Осенью Витя вернулся домой и вышел в садик погулять. Он сел на дальнюю скамейку и увидел, как идет слепой человек. Идет, чуть приподняв подбородок, и постукивает палочкой по земле. Вот он подошел к краю канавы, которую сегодня вырыли. Витя испугался, потому что этот человек, наверное, не знал, что вырыли канаву. Надо крикнуть ему и подбежать. Но Витя не крикнул, только крепче схватился за край скамейки. Человек ощупал палочкой доску, положенную через канаву, и пошел. И опять Витя хотел крикнуть: «Дяденька, стойте!» — и помочь. И опять не крикнул. «Ничего, — думал Витя, хотя ему было страшно, — ничего. Он и сам перейдет». А человек покачнулся и упал.

Витя зажмурился. Когда он открыл глаза, слепой уже стоял на другой стороне канавы и какая-то женщина отряхивала ему пальто. А потом подала палку.

Витя тихонько слез со скамейки и пошел домой.

— Ах ты, батюшки, — сказала бабушка, как только открыла дверь. — Сейчас, Витенька, мужчина слепой шел, да и упал в канаву. Я только подошла к окну, а он…

— Там мелко, — сказал Витя. — Он не ушибся.

— Пусть не ушибся, а человеку горько. Обидно ему. И никого, как на грех, не было, и рабочие обедать ушли. А ведь он может поду мать, что люди видели, да не хотели помочь. Горько ему, обидно. — Бабушка вздохнула.

— Ну ладно. Ешь-ка пирожки горяченькие. А пирожков не хотелось.

После этого случая Витя приуныл. Значит, такой же он и остался. Робкий, несмелый, застенчивый. Значит, так и будет он позади всех. Сам себе помочь не может, другим помочь не может. А ведь все очень просто: надо было только крикнуть: «Дяденька, стойте!» Это когда он подошел к канаве. Он бы остановился, а Витя в это время успел бы спрыгнуть со скамейки и подбежать к нему.

— Вы не знаете, что тут канава вырыта? — спросил бы Витя.

— Канава? — удивился бы гражданин. — Нет, не знаю. Когда же ее вырыли, я утром шел из дома, ее не было?

— Ну да, — сказал бы Витя. — Ее потом вырыли, очень быстро. Теперь тут доску положили.

— Ай-ай-ай, — сказал бы гражданин. — Мне это не очень удобно — доска.

— Что вы! — успокоил бы Витя. — Доска широкая. Мы вместе перейдем.

щелкните, и изображение увеличитсяИ Витя взял бы гражданина за палочку, а может быть, и за руку и повел бы. Доска бы, наверно, немного качалась, но Витя держал бы гражданина крепко, и они благополучно бы перешли.

— Ну спасибо тебе, — сказал бы гражданин. — Хороший ты человек. Как тебя звать-то?

Вот что могло бы выйти, стоило только Вите крикнуть: «Дяденька, подождите!» А вышло вон что.

— А ты, Витенька, этой робости не поддавайся, — говорила бабушка. — Пересиль ее, и все. Один раз пересиль, другой, а дальше так и пойдет.

Витя об этом давно знает. А как ее победить, эту робость? Она вон какая сильная.. Чуть что — сразу связывает Вите руки и ноги, так что он двинуться не может. А язык как будто приклеивает к нёбу. Ни единого слова сказать нельзя. Вот она какая, робость. Хорошо бы набраться силы да ее побороть. Совсем побороть, вот связать ей самой руки и ноги, приклеить язык к нёбу, да и выбросить далеко-далеко. Вот что надо с ней сделать.

Витя не будет больше вытаскивать на край тарелки капусту и морковку из супа, будет съедать все второе, не будет цедить компот сквозь зубы, вырастет большой и здоровый, вот тогда посмотрим, что станется с этой робостью. Тогда посмотрим. А пока… у Вити заболела бабушка. Утром не могла встать. В груди у нее хрипело, бил кашель. Доктор выписал ей рецепт и велел принести лекарство.

— Я вот тут написал «быстро». — Он показал на верхний уголок рецепта. — Так что приготовят срочно.

Доктор ушел. А рецепт остался на столе. Витя со страхом на него поглядывал. Как же быстро, когда мама с папой придут с работы вечером? А сейчас только утро. Кто же теперь сходит в аптеку?

— Вот ведь ты какой у нас мальчик, — сказала бабушка несердито. — Другой бы живенько сбегал. Аптека рядом, подать в первое окошечко у двери, и все.

Витя ничего не сказал. Язык у него прилил к нёбу, руки и ноги… Куда там! Одному в аптеку. И бабушка больше ничего не сказала. Отвернулась к стенке и тяжело дышала. Витя постоял, постоял, потом взял тихонько рецепт и свой двугривенный, который папа ему дал в воскресенье, и вышел.

У первого окошечка в аптеке была очередь.

— Дяденька, вы последний? — спросил Витя.

Может, он тихо спросил, а может быть, дяденька такой неразговорчивый попался, только он не ответил. Витя растерялся и не знал, что делать. Наверно, надо было бы еще раз погромче спросить, но Витя уж не спросил, а так и остался возле этого дяди. А сзади уже подошла какая-то женщина и сказала:

— Отойди, мальчик, в сторонку, не мешайся.

— Я в очереди стою, — надо было бы ответить Вите, но он еще больше оробел и не ответил. А женщина легонько его оттеснила и встала на его место. За ней уже еще стояли люди, и впереди было много, а Витя оказался просто так, совсем не в очереди, с зажатым в кулаке рецептом. Что же это такое? Так он и знал, что это очень, очень трудно и ничего он не сможет сделать.

— Я же в очереди стою! — совсем было собрался крикнуть Витя, но опять не крикнул, а только заплакал.

— Ты что, потерялся? — спросила Витю та самая женщина, которая его оттеснила. — Ты с кем пришел?

— Я ни с кем не пришел! Я вот тут стою, — сказал наконец Витя громко и сердито. Сказал и сам удивился. Это очень легко получилось, хотя на него смотрела теперь вся очередь. — У меня бабушка болеет!

щелкните, и изображение увеличится— Ну так становись, — сразу сказала та женщина, которая раньше его оттеснила. — Я думала, ты просто так, балуешься.

— Я бы лучше где-нибудь еще баловался, во дворе, — сказал Витя, хотя, конечно, мог бы этого уже и не говорить. Но он сказал, потому что это очень просто — стоять и разговаривать в очереди с совершенно незнакомыми людьми. А где же еще разговаривать с незнакомыми людьми, как не в очереди? Рассказал и про бабушку, и про доктора, и про свой двугривенный. Незаметно подошел его черед, он поднялся на цыпочки и подал в окошечко рецепт.

— Будет готово завтра, — сказали ему. — Давайте следующий.

— Как завтра? — возразил громко Витя. — Бабушке сегодня надо!

В очереди кто-то засмеялся. А Витя совсем не обратил на это внимания, потому что это сейчас неважно, и вцепился в край окошечка, а то его уже отодвигали.

— Бабушке надо сейчас! Там написано «быстро».

— Где написано «быстро»?

— В верхнем углу, вон там. Только другими буквами.

И опять кто-то засмеялся, а кто-то сказал:

— Молодец! Бойкий парень.

— Настойчивый.

И снова очередь глядела на Витю, а ему было и ничуть не страшно и не стеснительно. Только в груди что-то стучало, но совсем не плохо стучало, а даже как-то хорошо, от волнения, наверно, просто. Из окошечка протянулась рука и взяла обратно обклеенный бумажками рецепт.

— Раз уж ты такой настойчивый и так заботишься о своей бабушке, сделаем быстро. Подожди двадцать минут.

Витя сел на скамейку возле кассы и стал рассматривать плакат с огромными мухами. Он не очень внимательно рассматривал, потому что все думал, каким он стал смелым и это… настойчивым. Просто все удивились. Вите было очень хорошо так сидеть и никого не бояться, никого не стесняться и быть смелым, настойчивым, молодцом. Но вдруг знакомый-знакомый страх снова сковал Витю, сдавил его и уже сжимал ему губы, потому что Витя вдруг подумал, что двадцать минут давно прошли, все про него забыли и ему надо самому об этом напомнить. Подойти и спросить. А как? Теперь стоят уже другие люди, чужие, и из окошечка, может быть, скажут: «Какая бабушка, что ты путаешь? Не мешай». Вите стало совсем-совсем страшно, но он спрыгнул со скамейки и крикнул:

— Дайте мое лекарство!

— Рано еще, не кричи, — ответили из окошечка. И хотя ответили сердито, у Вити опять радостно застучало в груди, потому что все в порядке, он со своей смелостью и настойчивостью добился, что нужно, а сейчас просто рано.

— Вон гляди на часы, — наклонился к нему старичок в очках. — Когда большая стрелка встанет поперек, — он показал пальцем, как поперек, — тогда твое время вышло, можешь требовать. А раньше не шуми.

Витя снова сел на скамейку. И в очереди, оказывается, стояли еще те же хорошие люди. А может быть, уже другие. Но это все равно. Обратиться можно к любому человеку. Вот в чем дело. Когда стрелка встала поперек часов, Витя подошел к окошечку и получил лекарство. Он крепко держал бутылку с плиссированным голубым колпачком, а мимо него по улице шли прохожие. И каждому было понятно, что идет человек из аптеки и несет лекарство. Сам получил. Значит, не мямля какая-нибудь, не трусишка, не плакса, а парень что надо: смелый, настойчивый, молодец.

Вот и бабушка, как глянула, сразу сказала:

— Принес? И так скоро? Вот молодец.

ЗЕЛЕНОЕ БОЛОТЦЕ

щелкните, и изображение увеличитсяКонечно, сидеть на заднем крылечке тоже интересно. Оно выходит в маленький бабушкин двор, и Анка сидела там первые дни, когда приехала в деревню.

Правда, разговаривать сначала было не с кем. Утка с самого утра уводила свой выводок на пруд. Куры просто искали чего бы склевать.

Но вот пришел петух. Рыжий-рыжий, с большим гребешком, похожим на ягоду малину.

— Разве ты всегда у бабушки жил? — спросила Анка.

— Кы-р-р! — раскатисто ответил петух, чуть приоткрыв клюв.

— Я говорю, откуда ты взялся?

Петух повернул голову, глянул на Анку сердитым глазом и отошел.

— Я не боюсь тебя! — крикнула она, когда петух уже был далеко.

Вот так они и разговаривали. Это, конечно, было интересно. Но потом появился Лок, и маленький двор был забыт. Может быть, это и не совсем хорошо, но ведь рыжий петух, надо признаться, относился к Анке не очень дружелюбно.

Ну а Лок… это совсем другое дело…

Однажды Анка прошла в конец бабушкиного сада и перелезла через прясло. Потом по узкой тропинке вышла к оврагу и сразу увидала болотце. Там и жил Лок. Только тогда еще Анка об этом не знала. Она села на большой теплый камень, который одним боком лежал на берегу, а другим уходил в воду.

Болото было зеленое, покрытое ряской. И только у самого камня, где свисали Анкины ноги, блестела чистая круговинка воды. Вдруг что-то легкое, прохладное прикоснулось к ноге, у выреза сандалии. Это и был Лок, маленький лягушонок. Совсем-совсем маленький, меньше Анкиного мизинца. Конечно, он был вовсе не страшный, но все же Анка немного испугалась и шевельнула ногой, и тут же лягушонок — лок! — прыгнул в болото. Лишь на минуту всколыхнулась круговинка и опять стала темной и спокойной. Может, все это только показалось? Но ведь Анка же слышала, как плеснула тихонько вода — лок! Значит, он был. И на ноге вот осталось блестящее мокрое пятнышко. Анка долго сидела, а потом слезла с теплого камня.

На другой день она снова пришла к болотцу.

— Ло-ок! — позвала негромко. — Здравствуй, Лок!

Она влезла на теплый камень и сказала в темное болотное окошко:

— Я все равно буду ждать.

И он появился. Выпрыгнул на маленькую корягу и смело посмотрел на Анку. Он был весь зеленый в белом нарядном фартучке.

— Ты здесь живешь? — спросила Анка. — А я вон там, за садом.

щелкните, и изображение увеличитсяЛягушонок прыгнул по коряге и повернулся спинкой. Тут Анка увидела, что он только кажется толстячком, а у него под тонкой зеленой кожицей выступают косточки.

— Давай я буду тебя кормить. Ты что любишь? Вот так они подружились.

— Ты знаешь, — сказала как-то Анка, — вот эта высокая трава на поле — лен. Из него потом будут нитки белые-белые, как мои волосы. Правда, чудно?

Лок, конечно, не отвечал, но все равно разговаривать с ним было хорошо. А иногда Лок не выныривал на корягу. Тогда Анка говорила :

— Ладно, ладно. Я ведь знаю, ты слышишь. Вылезай.

И если он все-таки не появлялся, она сердито обещала, что за это он не узнает, как хорек в капкан попался или как остановилась жнейка, или еще что-нибудь очень важное.

Однажды, когда они, как обычно, беседовали, на корягу вынырнул другой лягушонок, точно такой же, и Анка растерялась. Лягушата перепрыгнули друг через друга, и теперь уже совсем нельзя было узнать, который Лок. Но потом один шлепнулся в воду, а другой остался на месте. Ну конечно, это был Лок. Такой зеленый-зеленый, в белом нарядном фартучке.

— Ты никогда не перепутывайся, ладно? — попросила после этого Анка.

В одно ясное утро кувшинки раскрыли свои лепестки навстречу солнцу. Но Анка не видела этого, она не пришла к болоту. И когда кувшинки разомлели совсем от жары и лежали на своих круглых листьях, ее еще не было. И только когда солнце ушло за лес, а цветы затворили свои чашечки и уснули, Анка села на серый камень.

— Послушай, Лок, — сказала она грустно. — У меня теперь братик. Совсем нечаянно появился.

И лягушонок узнал, что теперь любят этого братика и уже не любят Анку. Мама от него не отходит, а Анке даже забыла заплести косичку. Лягушонок сам видел эту лохматую косичку со смятой лентой. А теперь решили даже отвести Анку к тете в другую деревню, чтобы мама осталась одна с этим братиком.

Такого грустного дня на зеленом болотце еще не было.

— Ну до свидания, Лок, — сказала Анка. — Меня теперь долго- долго не будет.

Она тихонько слезла с камня.

— Да, — вспомнила она, — а зовут его Лешка. Лешка-картошка.

До самой осени никто не разговаривал с лягушонком. А потом опять пришла Анка. Болотце обмелело за лето и сплошь затянулось ряской. Коряга высоко выступала над водой. Серый камень уже не был теплым. Все здесь было по-другому.

— Ло-ок! — позвала Анка. — Лок, Лок! Это я. Разве ты забыл?

Лягушонка не было. Тогда Анка наклонилась к воде и сказала, как раньше:

— Ладно, ладно. Я ведь знаю, ты слышишь. Вылезай.

И действительно, что-то шлепнулось на корягу. Это была большая толстая лягушка.

— Лок, — прошептала Анка. — Где же ты, Лок?

Лягушка сидела и дышала своим белым горлом.

Анка отступила назад и тихо пошла по тропинке. Она никому не сказала, что теперь у нее все хорошо. Лешка-картошка оказался славным братцем, а мама любит ее, как прежде. Теперь все хорошо, только нету Лока.

Анка не знала, что к осени все лягушата становятся большими лягушками.

ПЕГАШКИН МАСКАРАД

щелкните, и изображение увеличится В новой квартире все было новое. Шкаф и буфет пахли свежим деревом. Кровать низкая и без блестящих шариков, на которые Димка вешал курточку. Игрушки тоже новые, дареные к новоселью. Они не лежали, как раньше, горкой в углу, они по-хозяйски заняли половину Димкиной комнаты. Огромный мяч блестел зелено-желтыми боками, машины сверкали фарами, подъемный кран, как журавль, гордо вытянул вверх свою шею.

— Тебе нравится твоя комната? — спросил папа.

— Да, — ответил Димка тихо.

— А новые игрушки?

— Да.

— А твой Пегашка до чего же облезлый, правда?

Димка промолчал.

— Может, вынесем его со старыми вещами?

— Нет! — закричал Димка. — Не дам! Вынеси лучше свои игрушки! И всю эту комнату вынеси!

— Ну ладно, я пошутил, — сказал папа. — Мы его не тронем, Пегашку.

Димка взял своего коня за обрывок узды и вывез на хромых, отбитых колесиках из окружения красивых игрушек. Он сел в передней на табуретку и стал смотреть на Пегашку. Конечно, он очень старый, он живет давно-давно. Гривы и хвоста у него нету. Может, их не было совсем? Димка не помнит. Стеклянный глаз Димка вытащил сам. Это он помнит. Глаз оказался на проволоке. Его привязали к елочному колокольчику. А правый бок у Пегашки ободран. Димка был маленький, и ему почему-то хотелось ковырять этот бок. Тогда он не знал, но получилось пятно, похожее формой на Африку.

— Ты не сердись, — сказал папа. — Я понимаю, Пегашка — наш старый друг. Он будет с нами. Только давай преобразим его малость?

— Как преобразим?

— Ну подмажем, подклеим бока, сделаем гриву. Уздечку сменим. Будет лихой коняга.

Бока подмазывали крахмальным клеем. Гриву и хвост сделали из рыжей шелковой бахромы от занавески. Картонное седло украсили блестками, оно получилось, словно кокошник Василисы Прекрасной.

— Ну гляди — и не узнать! — сказал папа. — Лихой коняга. И Димка глядел. И не узнавал.

— Это не Пегашка, — и опустил голову. — Это же не Пегашка совсем.

— Ну, мы его подновили. Чем ты недоволен? Лучше ведь стал. Не стыдно с новыми игрушками стоять.

— Это не Пегашка, — повторил опять Димка, и губы его дрогнули. — Не надо мне.

— Вот тебе ра-аз, — протянул папа. — Чем же он плох? Ну чем?

— Он ничего не знает.

щелкните, и изображение увеличитсяПапа хотел что-то сказать и не сказал. Только посмотрел на Пегашку, на Димку и негромко спросил:

— А Пегашка что знал? А? Что молчишь?

— Все. Он все знал.

— Ну… к примеру?

— Про Мушкиных щенков знал! Про мою скарлатину! Про все.

— М-да, — сказал папа. — Но может, ничего? Может, и этому расскажешь?

— Не расскажу! — Димка презрительно посмотрел на лихого конягу. — Он дурак!

— Вот, тебе раз! — сказал опять папа. — Ах ты, Димка, Димка. Ну ничего, приглядишься.

И Димка глядел. Только не на коня. А в кухонное окно на дождик. Целый час глядел.

— Что же ты не играешь? — спросил папа. — У тебя теперь столько игрушек.

— Никого у меня теперь нету…

Тогда папа опрокинул на бок табуретку, сел на нее и подтянул к себе конягу.

— Будем считать, что Пегашка наряжался на маскарад. А теперь бал окончен.

Папа вытащил два гвоздика и снял блестящее седло. Потом подергал за рыжую гриву. Она отделилась с легким треском. Хвост выдернул Димка. А когда выковырнули медную кнопку и на месте ее показалась знакомая пустая глазница, Пегашка сразу стал похож на себя. Теперь только бок. Димка торопливо отскабливал ложкой полузасохший крахмальный клей. Еще и еще. Вот она, Африка, вся появилась. Здравствуй, Пегашка!

— Ну как? — спросил папа. — Одна уздечка осталась. Может, оставим? Или старую?

— Старую.

Из мусорного ведра достали оборванный черный шнурок и зауздали Пегашку. Димка повез его на хромых отбитых колесиках в свою комнату. Пегашка прошел мимо высокого подъемного крана, толкнул боком блестящую машину и встал на свое место.



Страница сформирована за 0.85 сек
SQL запросов: 220