УПП

Цитата момента



Быть суеверным — не к добру.
Верная примета!

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Есть в союзе двух супругов
Сторона обратная:
Мы — лекарство друг для друга,
Не всегда приятное.
Брак ведь — это испытанье.
Способ обучения.
Это труд и воспитанье.
Жизнью очищение.
И хотя, как два супруга,
Часто нелюбезны мы,
Все ж — лекарства друг для друга.
САМЫЕ ПОЛЕЗНЫЕ.

Игорь Тютюкин. Целебные стихи

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/d4612/
Мещера-Угра 2011
Неизвестная путница — Вдоль нити

Опасно здесь идти. Гибелью грозит любой неверный шаг. Пропасть зияет и с той и с другой стороны, пропасть настолько глубокая, что взгляд может падать в нее целую вечность. Никто еще не слышал, чтобы что-нибудь ударилось о ее дно. Может быть, дна даже и нет.

Дорога узка. Она шириной с нить. Трудно держать равновесие, мешает дорожная сумка в левой руке, хотя зонтик в правой немного помогает.

Идти можно только миллиметровыми шагами. Смотреть не стоит, да и что увидишь — бесконечность всего и ничего. Слушать не стоит, ничего, кроме хриплого скрипа вечности, не услышишь. Нужно только идти, миллиметр за миллиметром.

Тончайшая дорожка перламутрового цвета больно врезается в ступни. Тело коченеет, особенно вытянутые руки. Но точка отсчета все ближе и ближе. Подтверждает это и все большая сила притяжения к ней. Подтверждает это и все большее натяжение нити пути.

Когда кончики пальцев дотронутся до цели, когда длина нити Ариадны (по которой идешь) будет измеряться досягаемостью руки, сон прервется и явь (из-за, которой и весь этот сон и вся эта мука) окажется здесь, совсем рядом с губами.

В ПОИСКАХ ЭТЫ

Дальше так продолжаться не могло. Объявление, напечатанное в «Городском еженедельнике», не дало результатов. По картам ничего не было видно. Голубая сеть Арона Хартмана оставалась пустой. Магия не помогала. Казалось, все добрые духи на эти дни вдруг разом попали за решетку, а Энциклопедия Serpentiana, всегда хорошо помогавшая в трудные часы, упрямо не поддавалась переводу. Поэтому Подковник, не ставя об этом в известность Андрея, отправился в Град, надеясь отыскать хоть какой-нибудь след Эты. Правда, с момента ее исчезновения прошли месяцы, но должен же быть где-то свидетель, человек, запомнивший женщину без тени, запомнивший хоть приблизительно запах ее духов, или, может быть, звук шагов, или еще что-нибудь.

Поставив перед своими глазами задачу быть проницательными, Подковник кружил по улицам не моргая. Было много людей без тени, без туманной грусти, без светящегося счастья в облике, лица прохожих осаждались на стеклах витрин; Было здесь всякое. Но не было даже малейшего следа Эты.

Чувствуя, что в нем начинает преобладать северная сторона личности, Подковник, шагая по Западной авеню, терял последнее тепло надежды. Ночь не должна застать его в Граде без этого тепла. Ведь так можно и замерзнуть, подумал он.

И как раз тогда, когда, прежде чем развернуться и пойти домой, Подковник позволил инерции увести себя еще на несколько шагов вперед, он заметил огромную вывеску «Универсальный магазин Тамаза — это самый-самый магазин в Граде».

, Может быть, именно это мне и нужно! — сверкнуло у него в голове, и, не теряя времени на разговоры с продавцами и заведующими секциями, он потребовал встречи с владельцем магазина.

Тамаз был крупным усатым человеком с впалыми глазами, тремя лицами и роскошными перстнями на пальцах. Он молча выслушал рассказ Подковника об Андрее за диваном и (воспользовавшись необходимостью вытереть лоб носовым платком) заменил на лице выражение самодовольства на выражение глубокого сострадания.

— Я очень сочувствую вашему другу. Действительно незавидная ситуация. Я хорошо понимаю вашу обеспокоенность в связи с этим. Сегодня немного найдется людей, готовых помочь ближнему, — размышлял вслух Тамаз, лукаво поглаживая при этом своей левой рукой правую, ведь выражение рук изменить не так легко, как выражение лица. — Да… да… Как это благородно. Именно благородно помочь другу закончить игру. Не очень-то приятно за диваном. Наверное, там холодно. А может, и темно. Да и почти не видно, что происходит в мире.

— Итак? — спросил Подковник.

— Итак, видишь ли, дорогой друг, ведь я могу обращаться к тебе на «ты»? Итак, дорогой друг, «Универсальный магазин Тамаза» еще никого не оставил ни с чем. Для нас важно не только заработать. Деньги для нас не всегда самое главное. Найдется у нас и симпатичная молоденькая дама, зовут ее, правда, не Эта, но и такое дело можно уладить. — Тамаз снова провел платком по лицу, на сей раз сменив его выражение на полнейшую почтительность.

— Боюсь, вы меня неправильно поняли, мне нужна Эта, — запротестовал Подковник.

— Но, друг мой, почему же именно Эта, а не кто-нибудь другой? Большой разницы нет, тем более что цена совершенно символическая. Девушка, которую я тебе предлагаю, идеально подходит для того, чтобы закончить игру в прятки. — Тут Тамаз совершенно открыто, уже не пользуясь носовым платком, вернул себе на лицо выражение самодовольства.

— Я же сказал: Эта! — повысил голос Подковник.

— Ох, какой же ты упрямый! — еще больше повысил голос Тамаз и нажал на кнопку в столе, трепетно прислушавшись к тому, как его перстень тихонько стукнул по ореховой поверхности стола .(было очевидно, что это один из тех звуков, которые наполняют блаженством его сердце и вызывают хищный блеск глаз).

Почти тут же, как будто она ждала под дверью, в кабинет вошла девушка. Из-за слишком обильного макияжа она была похожа на пластмассовые фрукты с витрины.

— Это Розика. Или, если тебе больше нравится, Эта. Высший сорт. Можно на час, или на день, или насовсем. Твой друг останется доволен. — Тамаз сделал широкий, великодушный жест рукой.

Подовник хотел было снова протестовать, но передумал. Он заплатил за «насовсем» и вместе с девушкой вышел из Большого универсального магазина. На улице он сказал:

— Можешь идти куда хочешь. Эта есть Эта. Ты же должна оставаться Розикой. Тоже красивое имя.

Девушка ничего не могла понять. Народ толпой валил в двери «Универсального магазина Тамаза».

АНАТОМИКА III

Сколько есть людей, столько и имеет по нескольку лиц, причем их истинное лицо можно установить без особых проблем, это так же легко, как распознать в тарелке с супом кусочки мяса. Для того чтобы это узнать, следует просто внимательно посмотреть в глаза. Дело в том, что из глаз ничем не изгонишь то, что в них поселилось. Если в глазах волки, то их не заменишь порхающими пташками, зайцев не поселишь вместо змей, акул — вместо ягнят, а устриц — вместо лисиц.

Так же как и глаза, незаменяемы и руки, живот и те части тела, которые обычно стараются скрыть. Это же почти всегда относится и к ногам. Все вышеперечисленное человек изменить не может, как бы ему ни хотелось придать себе такой вид, которого у него на самом деле нет.

Таким образом, число метаморфоз можно было бы записать в одной небольшой записной книжке, если бы не бесчисленное множество выражений рта, которые люди непрестанно меняют и таким образом не только запутывают процесс, но и в значительной мере подвергают большой опасности конечный результат идентификации личности. Внешний вид губ, похожих то на сладкие съедобные или на ядовитые грибы, то на наивные фиалки, меланхоличный папоротник, жадные мухоловки, грустные морские водоросли или веселые ландыши, разумеется, значения не имеет. Беда и Гордиев узел человеческой личности — это слова, которые выходят из таких ртов, поэтому лучше вообще не принимать их на веру, а попытаться отыскать контуры истины в уже упоминавшихся выше глазах.

Это жена фараона Аменхотепа, властелина земли Кемт, наместника властелина неба Атона, Его верховного жреца. Шея ее — мера стройности, кожа ее —мера нежности, губы ее—мера чувственности, глаза ее —мера красоты, имя ее — Нефертити. Царица эта, украшение престольного города империи Ахетатона, приносит Творцу жертву (хлебы и оливковое масло), но Единственный солнечными руками на горизонте не принимает дары. Атон желает, чтобы его блеск искал покоя в огромных глазах Нефертити. Богу известно то, что неведомо простым смертным, —: по стае ласточек в каждом глазу царицы будут переносить Его свет в пространстве и времени. Таким образом, и там вдалеке, за пределами земли Куш, и за пределами земли Нубии, и за пределами вод моря, много лет спустя даже непосвященные, глядя в ее глаза, поймут, что солнце — это мера вечности.

Иллюстрация 24. «Глаза царицы Нефертити», рельеф с восточной стены дворца фараона Аменхотепа в Тель-эль-Амарне, алебастр, 110x90 см, XIV век до нашей эры, Египетский музей, Каир.

КАК ИСЧЕЗЛО ЗЕРНЫШКО ГРАНАТА

Дело было так. Сначала грянула пятница, потом мы завтракали, а потом позвонил менеджер Аугусто. Он спросил, не против ли мы, чтобы лицо, которое он представляет, посетило Эстер, и требуем ли мы за ту услугу какой-нибудь денежной компенсации.

— Доброе утро. Нам было бы очень приятно. Какую услугу? — смущенно отвечал Подковник. — Эстер бы так хотелось познакомиться с Аугусто. А что касается денег, то, по-моему, я вас не совсем понял.

— Отлично, — обрадовался человек на той стороне провода. — Тем не менее уж вы не обижайтесь, давайте все же подпишем контракт. Знаете, у нас был и очень неприятный опыт в этом смысле.

Таким образом, очень быстро, не успели мы толком отдохнуть после обеда, нам принесли телеграмму от импресарио Аугусто, которая содержала контракт из нескольких пунктов. Подписав его, мы тем самым обязывались никогда не предъявлять никаких денежных требований, не задерживать великого артиста в нашем доме более чем на один час и в случае возникновения спора признать правомочность того суда, название которого никак не поддавалось расшифровке.

Все это было удивительно. С чего бы нам требовать денег? Зачем контракт? И в конце концов, откуда это Аугусто узнал про Эстер? Однако, увидев, как она очарована возможностью предстоящей встречи, как мечтательно накручивает на указательный палец прядь волос (потом Саше потребовался целый вечер, чтобы ее распутать), мы безоговорочно согласились. Все же, ставя свою подпись, Драгор выразил общее мнение:

— Только большим усилием воли мне удается прогнать от себя мысль, что дело здесь нечисто.

Прошло немного времени, примерно столько, сколько нужно человеку, чтобы забыть, что он ел за ужином, как мы получили ответ. Импресарио сообщал нам о визите своего клиента, назначенном на следующий понедельник.

Нетрудно представить себе, каковы были приготовления к приезду прославленного гостя. Подковнику пришлось забрать из гостиной свой устрашающий пейзаж — нам не хотелось пугать свежего человека. Богомил купил полки для принадлежащего Андрею собрания расписаний движения транспортных средств — стройные башни и мощные стены были демонтированы и временно превращены в невыразительные ряды холодных многоэтажек. Драгору были доверены оформительские работы. На шкафах разместились самые крепкие яблоки и самая крупная айва. Аквариум с Лунными рыбками, чтобы не мерцал среди бела дня, переместили в более темное место. Для угощения сварили сливовое варенье (по старинному рецепту — с лепестками герани и палочкой ванили). Разумеется, в подготовку входило и то, что Молчаливая Татьяна постоянно напевала на ухо Эстер свои самые нежные и самые романтичные песни. Саша шила вечернее платье, а Андрей великодушно одолжил ей несколько крупиц лунного света из своей банки, потому что в журнале мод эта модель была изображена с блестками.

Если Эстер не репетировала и не слушала песни, она подолгу смотрелась в Южное зеркало веры, чтобы приобрести перед такой важной встречей как можно больше уверенности в себе.

А потом в понедельник действительно приехал Аугусто. Передвигался он в слишком широком белом кабриолете и носил слишком узкую, вызывающе пеструю рубашку с пальмами. Если быть уж совсем честными — никто его не узнал. Заметно пожилой, с избытком килограммов, с неприятно тонкими губами и постоянно отводящий взгляд в сторону, он был тенью того Аугусто, каким мы видели его на экране.

Несмотря на небольшой рост, он спросил Сашу свысока:

— Это вы та самая особа, которая видит меня в прекрасных снах?

— Нет, — ответила она. — Наша Эстер будет вот-вот готова. Прошу вас в гостиную.

Краткий визит Аугусто прошел под знаком его надменности. О разрушенном чердаке он отозвался похвально, но на его лице можно было прочесть, что на самом деле он считает, что у нас просто не хватило денег на завершение строительства дома. Он потребовал стакан минеральной воды, а от сливового варенья отказался. Делал вид, что не замечает за диваном Андрея (хотя раза два с любопытством покосился на него краем глаза). Айву он смерил взглядом, сопровождавшимся циничной усмешкой, а на аквариум посмотрел с таким глупым выражением, что мы подумали: для Эстер лучше всего было бы не появляться вовсе.

Однако было поздно. Она вошла с улыбкой, немного бледная от волнения, походкой более легкой, чем то, что можно взвесить. Все вокруг нее стало чувствительно-нежным. Сладкое предвосхищение счастья увлажнило ее кожу, а приятное тепло так быстро распространилось повсюду, что воздух утратил подвижность и стал густым, как сон. Она действительно была прекрасна как никогда. Тем более казалось странным холодное выражение лица Аугусто, который, видимо, тем самым хотел сообщить нам, что привык к обществу гораздо более привлекательных женщин.

Как проходил разговор в гостиной, мы никогда не узнали. Не желая мешать, мы поднялись на второй этаж и принялись наблюдать за всегда увлекательным движением облаков. Отсюда нам был виден Аугусто, выходивший из нашего дома, причем пальмы на его рубашке зловеще покачивались. Что-то было не так. Человек, покидавший сейчас наш дом, был не тем, который в него вошел. Этот, который сейчас открывал дверцу кабриолета, был, без сомнения, более сухощавым, с красивыми губами, с более определенными движениями, он был даже моложе. Несколько мгновений мы пребывали в уверенности, что любовь нашей Эстер переродила Аугусто, но потом Саша, которой Эстер рассказывала свой сон, вдруг вскрикнула, догадавшись, в чем дело:

— Боже! Скорее вниз, скорее! Он украл ее сон! Это же Аугусто из ее сна!

Мы помчались на первый этаж не помня себя. Эстер, смертельно белая, как бумага, на которой не принимается стихотворение, сидела за столом.

— Он тебя обокрал?! — спросила Саша.

— Кажется, да, — прошептала она и провела рукой по верхней части правого бедра.

Платье все скрывало, но мы знали, что родимого пятна в форме зернышка граната больше нет.

— Что ты теперь будешь делать? Хочешь, я напишу тебе стихотворение? — попытался помочь делу Подковник.

Эстер глубоко вздохнула и подняла голову:

— Переменю род занятий. Полюблю кого-нибудь другого.

НЕСКОЛЬКО НОЧНЫХ ЭПИЛОГОВ И ЭНЦИКЛОПЕДИЯ SERPENTIANA

Позже, прежде чем выздороветь, Эстер еще раз десять видела сон «Пока киномеханик меняет пленку». Аугусто там был именно таким, с каким она познакомилась наяву, — отяжелевшим, надменным, холодным и неприятным. Аугусто из ее старого сна — красивый, улыбающийся, с чувственным ртом — снялся в новом фильме, имевшем большой успех. Затем о нем некоторое время ничего не было слышно. Вероятно, он искал новую жертву. Жертву, благодаря сну которой он сможет опять помолодеть.

Все время, пока Эстер снились кошмары, мы дежурили у ее постели. В одну из таких Ночей Драгор, решив чем-то скрасить бдение, листал Энциклопедию Serpen-tiana и обнаружил там статью «Похитители снов».

Под этим названием стояло: «Самый худший из всех видов воров. Могут высосать из человека даже всю жизнь. Такому несчастному они оставляют одну пустую оболочку, которая может передвигаться. Тем самым они формально избегают ответственности за совершенное убийство».

Независимо от того, находится ли легион в гарнизоне или в походе, наступает он или отступает, разумный префект не оставит без внимания вопрос о здоровом сне своих войск. Афиняне, спартанцы и наши славянские предки прекрасно понимали, какое значение имеет хороший сон, и не оставляли на волю случая это важное слагаемое успеха. Армии, которая видит во сне победу над врагом, достаточно наяву просто приставить к этому сну правую ногу. Армия, которой снится собственное поражение, левой ногой уже стоит в этом поражении.
Из всего этого с необходимостью вытекает, что в каждой когорте следует иметь по одному хранителю снов в ранге трибуна, а в самой большой, тысячной, когорте таких хранителей должно быть двое. В их задачи входит заботиться обо всем, что способствует хорошему сну, — от удобных изголовий и до самого содержания снов. Кроме того, хранители снов должны обеспечивать безопасность лагеря на привале, потому что легион, оставшийся без части обоза, копий или кожаных щитов, все-таки может победить, но легион, у которого, воспользовавшись темнотой ночи, похитят сны победителей, может рассчитывать только на поражение. И несмотря на то, что похитители снов, как правило, люди низкой морали, нелишне иметь в своих рядах человека, владеющего таким ремеслом. Известно, что некоторые осады оканчивались успехом именно благодаря похитителям снов. Лишить защитников укреплений сна об успешном исходе боя — это гораздо полезнее для победы, чем лишить их воды.
Военачальник, обеспечивший все это, и сам может без страха ложиться спать. Тот же, кто этим пренебрег, пусть вспомнит, что одна из двух колонн триумфальной арки — это всегда сон.

Иллюстрация 25. Вегеций Флавий Ренат, «О хранителях и похитителях снов», часть вторая книги «Краткое изложение военного дела», переписано с утраченного оригинала V века Поджио Браччолини в 1427 году, LL217, Университетская библиотека, Рим.

НОЧЛЕГ

Зимой день часто слезится, ночь обычно сверх меры сильна, а случается и так, что, если вечер начинается в полдень, утро бывает забывчивым. И каждое из этих обстоятельств, а тем более все они разом свидетельствуют о том, что пришло время играть в тени.

Мы решаем играть, Таня и Драгор расставляют по гостиной свечи. Первую свечу мы зажигаем искрой из аквариума с Лунными рыбками, вторую — от первой, третью — от второй, четвертую — от третьей и так далее, до сто пятьдесят шестой. Потом все разом и очень энергично раздуваем электрическое освещение и рассаживаемся. Немного выжидаем, чтобы тишина удобно устроилась во всех углах комнаты, и начинаем.

Само название игры говорит о том, что в ней все выражается тенями. Все, что сейчас здесь не поддается описанию, это лишь тень теней, и словами более точно не выразить. Например, Саше очень хорошо удается показывать птиц. Тени ее рук скользят по верхней части стен так плавно, как будто мы действительно видим полет стремящихся к своим домам перелетных птиц. Неподвижный Андрей выглядит на стене как мощная гора. Он и во время игры надеется, что Эта вернется к нему, поэтому его тень почти не дышит, ждет звука шагов. Эстер подражает рыбам. Встреча стаи птиц и стаи рыб молчалива. Они удивляются друг другу. Немного ниже Подковник препирается сам с собой — быть ли ему зайцем или павлином. По поверхности стен растет лес. Кое-где трава ростом переросла деревья. С верхушками колосьев соприкасаются облака Богомила. Раскаты их смеха будят тени Татьяниных шестикрылых бабочек. Усталые рыбы отдыхают на лепестках Драгоровых цветов. Слева от них все еще продолжается препирательство зайца и павлина, но его заглушает смех облаков. Одна птица выпускает что-то из клюва. Там, куда падает эта тень, появляется струя воды, она течет вверх, вверх и еще вверх, за ту самую стаю рыб, вот и небо. Облака спускаются ниже, кажется, что стены ползут вверх. Компанию покинутой траве составляют тени бабочек. Андрей настораживает уши, гора содрогается, шелестят деревья в лесу, Подковников павлин распускает перья,  тень зайца убегает, выглядывает из цветов. Облака снова смеются, на этот раз просто так, без причины, ха-ха, ха, ха…

Чем больше наполняется дом, тем больше похоже, что ночь лопнет. Когда начинают разъезжаться швы темноты, свечи теряют свой смысл, а тени — силу. Запыхавшиеся, истощенные, мы засыпаем там, где нас застал рассвет, и не слышим тишину, когда она начинает возиться по углам .

ПЕРЕКРЕЩИВАНИЕ ПРОСТРАНСТВА: ИСТОРИЯ О КОРНЕЛИИ И АЛЕКСАНДРЕ

Бывает так: какая-нибудь история на своем пути сталкивается с другой историей. Привившись, как черенком, малозначительной или даже весьма значительной деталью, первая история начинает тянуть за собой вторую, вырвав ее таким образом из близкого ей более широкого контекста.

Иногда, кроме почтальона Спиридона, в игру теней с нами играла еще и Корнелия. Она жила в Граде, одна, и приходила к нам раз в три или четыре дня, всегда в пять часов, принося с собой благородный взгляд, собственноручно высушенные цветы для Драгоровых рубашек и вино из ежевики, которое она делала особым, солнечным способом. Не успевали еще затихнуть шаги ее прихода, а она уже охватывала взглядом и всех нас, и гостиную, складывала цветы-пуговицы в вазу из прозрачного стекла и, налив ежевичное вино в стаканы и чашки, ласково обращалась ко всем нам:

— Ох, какие же вы все бледные. Нет ничего полезнее этого вина. Синие ягоды и зрелое солнце — сразу станете как новенькие!

Похоже, что она всех нас считала детьми. Но и сама она была немного ребенком. Сладко смеялась надо, всем на свете, широко раскрывая глаза, как будто боясь что-то упустить и не заметить. Время от времени она, как ребенок, задавала вопросы:

— Сашенька, простите, я вам не помешаю? А что, Эта, из-за которой Андрей все время сидит за диваном, она плохая какая-нибудь женщина? Когда же вы опять споете нам, дорогая Татьяна? Кто это угрожает вам за голубую крышу? Сегодня опять будем проводить ночь среди теней?

С нашей же стороны вопросы никогда не задавались. Мы знали, что в каком-то другом городе Корнелия была замужем. И еще мы знали, что это был страшный брак. Ее муж по имени Александр не хотел, чтобы у них были дети. Бог его знает почему, может быть, и ему самому это не было ясно, но только детей он не хотел. Дни жизни Корнелии проходили в мрачном, наполненном грустью пространстве. Но причиной ее страданий был вовсе не супруг. Она без труда подавила в себе разочарование судьбой, которая послала ей такого спутника жизни. Однако постоянная боль из-за несостоявшегося материнства не могла не отразиться на настроенности ее сердца. Возможно, именно поэтому она так часто повторяла с грустью: «Дитя мое, дитя мое!» — и осыпала нас подарками, как будто пришла навестить малышей.

Но вдруг однажды в начале охваченного весной осеннего месяца Корнелия появилась в последний раз. Она получила письмо от своего бывшего мужа, который тяжело заболел, и решила вернуться в свой город, чтобы ухаживать за ним. Расставаясь, мы молча смотрели друг на друга, разговаривать никому не хотелось.

Так же как бабочка, пролетевшая через первый свет зари, до полудня носит его на своих крыльях, наши истории оказались распутаны сотней рассветов позже, благодаря приходу одного болтливого коммивояжера. Вместе с подарком (две бутылки вина из ежевики) он принес нам и вести о Корнелии. Ее муж действительно оказался тяжело болен. Врачи установили, что в его случае речь шла о редком заболевании костей с необычными симптомами. Говоря дилетантски, у Александра начали ссыхаться кости. Сначала ему стало трудно двигаться, затем он перестал вставать с постели. Но и это еще было не все. Очень скоро и без того низкорослый супруг Корнелии стал ниже сначала на пятнадцать сантиметров, а по мере развития болезни и на целых тридцать. Боли и неподвижность, которые ему приходилось переносить, сделали его речь совершенно невнятной — неразборчивое бормотание было всего лишь жалкой попыткой хоть что-то произнести.

Корнелия усердно ухаживала за больным. То ли из болезненной потребности, то ли из ненависти — этого мы никогда не узнали — она относилась к нему как к ребенку. Пела ему колыбельные, перекраивала костюмы в костюмчики, учила его говорить.

Коммивояжер рассказал нам, что Корнелия и Александр так дальше и живут — недавно он доставил заботливой матери каталог детских игрушек.

Летом (неразборчиво) года я вылил чернила из всех своих чернильниц, пустил по ветру всё свои рукописи, под мышку правой руки взял пачку листов белой бумаги, под мышку левой руки — перо, обулся и пустился в путь. Я шел и шел. Я прошел все пространства, которые раньше видел из своего окна, затем те, о которых мне рассказывали, потом пространства снов, а после них пространства, удаленные настолько, что в дороге каждый о них забывал, и наконец дальше уже идти мне было некуда, я оказался посреди неведомого, куда до меня не проникала даже человеческая фантазия. Здесь, между источником воды и устьем долины, в горе я устроил свой дом. Днем я добывал себе пропитание. Мед диких пчел, ежевику, раков из ручья (неразборчиво) . Ночью, если она была лунной, я доставал из-под мышки правой руки листы бумаги, а из-под мышки левой вытаскивал перо. Сидя на камне между луной и собственной тенью, я макал перо в отражение и, положив бумагу на колени, исписывал страницу за страницей. Радость, охватывавшая меня, не могла сравниться ни с чем. Слова, написанные тенью, казались мне в тысячу раз более правдивыми, чем те, что написаны чернилами. Так я работал из ночи в ночь (неразборчиво). Я знал — чистых листов много, а тень моя мала, я израсходую ее прежде, чем пачка под мышкой станет заметно тоньше. Тем не менее я ни о чем не жалел. Тот, кто по дороге к этому пространству найдет мои бумаги, переночует в тепле и на следующий день сможет идти за собой дальше.

Иллюстрация 26. Неизвестный одиночка, «Ночлег», титульный лист одноименной рукописи, тень на бумаге 29,5x20,5 см, год создания неизвестен, Кабинет карт и глобусов Национальной библиотеки Сербии.



Страница сформирована за 0.74 сек
SQL запросов: 169