АСПСП

Цитата момента



Душевно здоровый человек унижен и оскорблен быть не может.
Так, проверим!

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Мужчину успехи в науке чаще всего делают личностью. Женщина уже изначально является личностью (если только является) и безо всякой там науки. Женственность, то есть нечто непередаваемое, что, по мнению Белинского, «так облагораживающе, так смягчающе действует на грубую натуру мужчины», формируется у женщин сама собой - под влиянием атмосферы в родительской семье…

Кот Бегемот. «99 признаков женщин, знакомиться с которыми не стоит»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/
Мещера-2010

А-квадрат куёт железо

С молодым академиком, из-за которого разгорелся весь сыр-бор, у бабушки вышла осечка. Он наотрез отказался учить меня физике и математике.

Мягко, но решительно академик отверг бабушкино предложение:

– Ещё рано. Через пару лет я бы, пожалуй, мог заняться с вашим внуком… Впрочем, боюсь, что у меня нет никаких педагогических способностей…

– В общем, вы отказываетесь? – напрямик спросила бабушка.

– Поверьте, так будет лучше для мальчика, – оправдывался академик.

– А кто же станет готовить для вас достойную смену? – Бабушка не умела лукавить.

– Люди, у которых это получается наилучшим образом, – не сдавался академик. – Например, школьные учителя.

Бабушка была ужасно разочарована. Она надеялась, что уж кто-кто, а молодой академик, который сам на себе почувствовал заботу старших, охотно согласится взять меня в ученики.

А он отказался.

Но долго переживать бабушка не умела. Она была человеком действия.

– Ладно, – махнула рукой бабушка. – Если академик упрямится, найдём кандидата…

Кандидат оказался высоким, спортивно скроенным мужчиной средних лет с аккуратно подстриженной чёрной бородкой. Быстрые глаза прикрывали очки.

Мельком взглянув на меня, кандидат определил:

– У мальчика ярко выраженные математические способности.

Бабушка не замедлила с ним согласиться.

– Их надо развивать, не откладывая дела в долгий ящик, – уже глядя на бабушку, продолжал кандидат. – Железо надо ковать, пока оно горячо.

Бабушка была покорена кандидатом. Договорились они быстро. Так у меня появился ещё один учитель.

Папе пришлось внести изменения в мой маршрут. Он увеличился на полчаса и на два километра.

В назначенное время я прибыл к новому учителю. На лестничной площадке у закрытой двери толпилось пятеро длинноволосых мальчишек и трое девчонок в джинсах. Все они явно учились в девятом или даже десятом классах.

Когда появился я, они бесцеремонно уставились на меня. Я смутился и пробормотал:

– Здравствуйте! Вы к Александру Александровичу? (Так звали кандидата.)

– Да, мы к А-квадрату, – насмешливо произнёс мальчишка в клетчатом коротком пальто. – А тебя какая нелёгкая принесла?

Я пропустил мимо ушей его невежливый вопрос и полюбопытствовал:

– А почему А-квадрат?

– Потому что Александр Александрович, – объяснила девочка в очках. – А в квадрате, А-квадрат. Понял?

– Понял, – кивнул я и улыбнулся. Здорово придумали.

Вот тогда и прозвучало в первый раз роковое слово, которым меня окрестили: «вундеркинд». Произнёс его тот насмешливый мальчишка в клетчатом пальто.

– Вундеркинд! – провозгласил он, и все засмеялись.

Я знал, что вундеркинд – это удивительный ребёнок, ребёнок, у которого семь пядей во лбу, в общем, гениальный мальчишка. Всякий человек, которого прозвали вундеркиндом, может этим гордиться и уж нисколько не обижаться. Но мальчишка так насмешливо произнёс «вундеркинд», а все остальные сразу засмеялись, что я не успел вдоволь нарадоваться, как тут же обиделся.

Вдруг все стихли. По лестнице, прыгая через ступеньку, стремительно поднимался кандидат. Ребята почтительно с ним поздоровались.

– Все в сборе? Отлично, – бодро воскликнул кандидат, открывая дверь. – Входите, Фарадеи и Максвеллы! Входите, Ковалевские и Кюри!

Обняв меня за плечи, последним вошёл кандидат. Я тогда подумал, какие у ребят звучные фамилии. И только потом узнал, что это не их фамилии, а фамилии великих физиков и математиков. И я догадался, что Александр Александрович очень хотел, чтобы из этих мальчишек и девчонок выросли знаменитые учёные.

Кандидат раздал всем, кроме меня, листочки, на которых было написано условие задачи.

– Вот, поломайте головы. – Он вытащил секундомер и щёлкнул кнопкой. – На размышление вам даю тридцать минут.

Меня он подтолкнул к двери, ведущей в другую комнату. Там вдоль стен стояли полки с книгами, а где книг не было, висели чеканки. Это такие картины, которые не рисуют красками, а выбивают молоточками на железных пластинках. Я стал разглядывать чеканку – и старинных воинов на конях, и девушек с распущенными волосами…

– Нравятся? – спросил А-квадрат.

– Угу, – кивнул я.

– А что больше всего?

– Вот эта, – я показал пальцем на чеканку, где был изображён мальчишка, лохматый, весёлый, босиком, с закатанными штанинами. Из-за плеча мальчишки вылетала птица.

А-квадрат долго и внимательно смотрел на меня.

– Мне – тоже.

Мы уселись в кресла, и я спросил:

– А почему вы мне не дали задачки?

– Я хочу проверить их потолок, – А-квадрат показал на закрытую дверь, за которой сейчас мальчишки и девчонки пыхтели над задачами.

– А мой потолок? – спросил я, не очень понимая, что такое «потолок». То есть, что такое потолок, я прекрасно знал – внизу пол, вверху – потолок. Но что хотел сказать А-квадрат, я не понимал.

– Твой потолок мне известен, – А-квадрат поднял руку на уровне моего роста. – Мне известно, сколько ты знаешь. Давай лучше пить кофе.

– Я кофе не пью, – сказал я. – Только чай.

– Надо говорить: я чайник, а не кофейник, – объяснил А-квадрат. – Если хочешь стать великим физиком, придётся научиться. Без кофе мозги крутятся со скрипом.

– А я не хочу быть великим физиком, – вздохнул я. – Это бабушка хочет…

– Если бабушка хочет, это хуже…

А-квадрат достал с полки толстую книгу в тёмно-зелёном переплёте.

– Полистай, пока я сварю кофе. Только гляди, – А-квадрат нахмурил брови, – порвёшь страницу – оторву ухо.

Я в испуге схватился за уши, пока они были ещё целы.

– Где же я столько ухов наберу?

Кандидат расхохотался:

– А у тебя и вправду математические способности – до двух считаешь без запинки. А вот в грамматике не силён – «ушей» надо говорить, а не «ухов».

А-квадрат пошёл на кухню варить кофе, а я уткнулся в книгу. Там была уйма картинок, и на каждой – птица. Таких диковинных птиц я никогда не видел. Да что я, дошкольник какой-нибудь, чтобы рвать такую замечательную книгу?

Пришёл А-квадрат, и мы с ним пили кофе – он чёрный, а я – с молоком.

– Вы не боитесь, что они подскажут друг другу?.. – показал я на закрытую дверь, за которой гудели голоса.

– Пусть подсказывают, я всё равно узнаю.

Кандидат отхлебнул глоток горячего и чёрного, как тушь, кофе и покосился на секундомер.

– Пора проверить, чем набиты головы у сих юношей и девушек.

Я направился следом за А-квадратом в соседнюю комнату. При появлении учителя ребята встали, как в школе. А-квадрат махнул рукой, чтобы садились.

– Подпишите каждый свою работу. Сева, будь другом, собери листки.

Я обошёл вокруг стола, собирая листки. Последним отдал свою работу тот самый мальчишка, который обозвал меня «вундеркиндом». Его листок я положил сверху, и потому с ним первым познакомился А-квадрат.

– Кто Кирилл Михайлов?

– Я, – поднялся мой обидчик.

– Почему не окончил?

– Такие задачи мне и во сне не снились, – развёл мальчишка руками, ожидая, наверное, что ребята засмеются. Но те молчали и глядели на А-квадрата.

– Какой класс? – спросил тот.

– Десятый.

– Ясно, – жёстко произнёс А-квадрат. – Математик разговорного жанра.

Теперь ребята засмеялись, но уже над Кириллом. Я тоже радовался, что мой обидчик посрамлён.

А-квадрат брал листок, пробегал по нему глазами, называл фамилию, задавал вопросы ребятам.

– Понятно, – произнёс А-квадрат, познакомившись со всеми работами. – Будем заниматься. Следующая наша встреча – послезавтра в три часа. Старостой у нас будет сей молодой человек, – А-квадрат показал на меня. – В моё отсутствие слушаться его, как меня, и даже больше.

Вот так я стал вундеркиндом. А случилось это больше года назад.

У вундеркинда не бывает собаки

Дни шли. Дни бежали. Дни мчались за днями, а я никак не мог встретиться с Гришей и узнать у него, что он такое высмотрел в бинокль.

Но однажды, когда я, пообедав у бабушки, сидел за уроками, позвонил Лев Семёнович. Трубку взял я. Справившись сперва о здоровье бабушки, дедушки, мамы и папы, а также о моём, Лев Семёнович сообщил, что сам он заболел, простыл, у него ангина с высокой температурой, но тем не менее он готов провести со мной урок, потому что привык выполнять заключённые договора. И лишь из соображений безопасности дорогого юного друга, так как всем известно, что ангина чрезвычайно заразная болезнь, он, Лев Семёнович, вынужден отказаться от сегодняшних занятий.

Я пожелал учителю скорейшего выздоровления и передал трубку бабушке, сообщив, что Лев Семёнович заболел.

Бабушка сказала Льву Семёновичу, что, само собой, ни о каком занятии не может быть и речи, что никакой жертвы она не примет, что надо ему, Льву Семёновичу, подумать о своём здоровье, и поэтому надо как следует вылежать и ни в коем случае не торопиться вставать.

А я понял одно, что в моём распоряжении два часа, что в эти два часа я волен делать всё, что захочу. Но я совсем забыл о бабушке.

– В его возрасте болеть нежелательно, – задумчиво проговорила бабушка, окончив разговор. – Да, а что же мне с тобой делать? Я уже собралась в химчистку…

– Ну и иди, – сказал я. – А я поеду домой и оттуда уже к Валентине Михайловне…

– А что ты будешь дома делать?

Бабушка не могла представить, что я стану делать один. У меня будет целых два часа свободного времени, и все эти два часа я ничем не буду занят. Раньше у меня каждая минута, да что там – каждая секунда была расписана, а тут целых два часа – подумать только, сто двадцать минут – я буду предоставлен сам себе.

– Ты не волнуйся, – успокаивал я бабушку, потому что вдруг понял: если сию минуту не придумаю чего-нибудь, то не видать мне этих двух часов свободного времени как своих ушей. – Ничего со мной не случится.

– Ну, а чем ты всё-таки займёшься? – допытывалась бабушка.

– Погуляю, – только и мог придумать я.

Бабушке такая неопределённость пришлась не по душе.

– Нет, это меня не устраивает, – решительно покачала она головой.

Бабушку томило предчувствие. Она словно бы знала, что за эти два часа свободного времени со мной произойдёт такое, после чего всё полетит кувырком.

Бабушка огляделась по сторонам в поисках дедушки. Но дедушки не было. Он ещё с утра уехал на рыбалку.

– Бабушка, – вдруг нашёлся я. – Я погуляю и подышу свежим воздухом…

Бабушка сразу же успокоилась и отпустила меня домой. Внуку наконец нашлось дело. Он уже не будет бить баклуши целых два часа, он будет занят. Ведь свежий воздух повышает аппетит, укрепляет здоровье. Короче говоря, дышать свежим воздухом – это серьёзная работа.

Когда я очутился возле дома и огляделся, тогда только почувствовал, что у меня есть целых два часа свободного времени и я могу делать всё, что захочу, всё, что мне вздумается.

И тут я стал в тупик. А чего я хочу? А что мне вздумается? Я и не знал. Наверное, когда-то, в далёкие исторические времена, я знал, а теперь начисто забыл. Я пытался вспомнить, что делают десятилетние дети, когда выходят гулять.

Ага, они извлекают квадратные корни. Нет, не то. Вспомнил! Они измеряют скорость ветра. Снова не то. Они декламируют на память стихи на чистом английском языке. Вроде бы нет.

И тут я увидел Гришу. Он сидел на скамейке, а в руках у него была деревянная лопата. Такими лопатами дворники очищают тротуары от снега.

У ног Гриши вились собаки. Я не мог определить, сколько их. Это был какой-то серо-бело-коричнево-чёрный клубок из собак.

При моём приближении собаки зарычали. А одна – чёрная, как уголёк, дворняжка – затявкала.

Гриша поднял голову и увидел меня.

– Сидеть! – строго сказал он собакам. Те затихли. Собаки слушались Гришу.

– Собаку возьмёшь? – спросил у меня Гриша.

И я сразу вспомнил, что делают десятилетние дети. Они берут собаку, они дружат с ней, они воспитывают замечательного пса, а потом отдают пограничникам.

Видя, что я раздумываю, Гриша сказал:

– Не бойся, бесплатно, они – ничейные…

– Возьму! – крикнул я радостно, чтобы Гриша не сомневался.

Будто почуяв, что я им друг и что я собираюсь взять одну из них домой, собаки подобрели, перестали рычать, завиляли хвостиками. А дворняжка – вылитый уголёк! – даже дотронулась осторожно зубами до моей штанины. Как я понял, в знак особого расположения ко мне.

– А родители? – прищурился Гриша. – Родители тебе позволят?

Вот про родителей я и забыл. Обдумав всё как следует, я понял, что собаки мне не видать.

– И потом тебя целый день дома не бывает, – размышлял вслух Гриша. – А собаке нужен хозяин… Нет, не дам я тебе собаки. У вундеркинда не может быть собаки. Хватит их травмировать, они и так намучились…

Собаки, как будто поняв, что сказал Гриша, сразу потеряли ко мне интерес. А моя дворняжка – я уже в мечтах называл её «моей» – обиженно затявкала.

Гриша отогнал их мановением руки. Собаки отбежали, но недалеко, закружились вокруг беседки, готовые примчаться по первому зову своего повелителя.

Я понимал, что Гриша прав, но мне всё равно было обидно.

– А почему это вундеркинды не могут иметь собак?

– А потому что они заняты только собой.

Гриша всегда говорил то, что думал. Поэтому глупо было на него обижаться. И тут я спросил о том, о чём давно хотел узнать.

– Слушай, а для чего тебе понадобился бинокль?

– Я рассматривал штыки на Кургане Славы, – ответил Гриша.

– Свистишь, – вспомнил я слово из далёкого детства. Это слово иногда у нас заменяло слова «врёшь» и «обманываешь». – Свистишь, – с удовольствием повторил я. – От нашего дома до Кургана Славы километров двадцать, и ни в какой бинокль ничего отсюда не увидишь.

– А вот я увидел, – не сдавался Гриша.

– Давай проверим, – предложил я.

Гриша боднул головой небо:

– А облака ты видишь?

Я задрал голову. Небо и вправду было всё в облаках.

– Верно, облачность значительная, – согласился я.

– Штыки так горят на солнце, – рассказывал Гриша, – что я даже зажмурился, не мог долго смотреть.

Пока мы с Гришей вели разговоры, мой старый друг не сидел без дела. С помощью молотка и плоскогубцев он отделил от черенка лопаты её широкую часть, которой и счищают снег.

Потом он отнёс палку и инструменты в подвал. Собаки было потянулись за ним, но Гриша жестом руки велел им ждать.

– Пора открывать, – вернувшись, решительно произнёс Гриша.

– Что? – не понял я.

– Зимний сезон, – сказал Гриша. – Ты что, не видишь – зима началась?

Я оглянулся. Всюду высились сугробы снега. Да и мороз уже здорово кусался. И вправду зима пришла, а я и не заметил.

Гриша взял дощечку, свистнул собак, и те, заскучавшие было, радостно взвизгнули и кинулись со всех лап к своему повелителю.

Размахивая портфелем, я пошёл следом за ними.

Наш дом, как я уже рассказывал, высокий, двадцатиэтажный. Но архитекторы считали, что он должен быть ещё выше, чтобы его можно было видеть отовсюду, и потому поставили дом на горку. А чтобы люди могли спускаться вниз, к остановкам троллейбуса и автобуса, к магазинам, понастроили лесенок. Зимой лесенки заносило снегом, спускаться было трудно. Взрослые злились, падали.

Зато ребятам было раздолье. Они раскатывали дорожки и гоняли целый день с горки.

Вот туда и шёл Гриша, а следом за ним бежали собаки, и последним брёл я.

На краю горки Гриша сел на дощечку. Догадавшись, что их ждёт забава, к нему кинулись собаки. И вся эта орава поехала по склону вниз. По дороге собаки взобрались на Гришу, повалили его, и весь этот визжащий, орущий клубок с ходу врезался в сугроб.

Гриша поднялся, с головы до пят в снегу.

– Давай, – махнул он мне рукой снизу.

Я развёл руками. Мол, не на чем спускаться, тащи скорей дощечку, тогда я съеду.

– А портфель на что? – крикнул Гриша.

И я сразу вспомнил, как в далёком детстве гонял по склону. Я сел на портфель и полетел вниз по накатанной ледяной дорожке. Где-то на середине меня развернуло, портфель выскользнул, я опрокинулся на лёд и тут же врезался в сугроб. Следом за мной скатились портфель и шапка.

Я неловко встал и принялся отряхиваться.

– Ну как? – спросил Гриша.

– Здорово, – выдохнул я.

Я поглядел на собак. Высунув языки, они повизгивали от радости. Честное слово, если бы я не знал, что собаки не умеют улыбаться, я бы подумал, что они смеются.

Сколько раз мы скатились с того склона, я уже и не помню. Мы с Гришей менялись видами транспорта. Он мне давал дощечку, а я ему – портфель.

Потом мы перешли на другой склон. От него было рукой подать до Гришиной школы. Ледяная дорожка вела прямо к двери.

Гриша продемонстрировал «класс» – скатился на ногах и даже ни на секунду не терял равновесия.

– Никак не могу с одного раза доехать до школы, – пожаловался Гриша. – Как ни разгоняюсь, не получается.

Я прикинул расстояние до школы.

– Тебе мешает сила инерции, а чтобы её преодолеть, надо увеличить ускорение, – и, увидев по голубым глазам Гриши, что он ничего не понял, я растолковал: – Если бы склон был покруче да повыше, ты бы домчался.

Гриша покрутил в восхищении головой:

– Вундеркинд.

В первый раз, с тех пор как меня прозвали вундеркиндом, я почувствовал радость.

Нечего говорить о том, что на урок к Валентине Михайловне я, конечно, опоздал. Юля удивлённо спросила:

– Что с вами случилось, Всеволод?

А и вправду, что со мной случилось? Просто у меня оказалось целых два часа свободного времени, а это так здорово.



Страница сформирована за 0.57 сек
SQL запросов: 170