АСПСП

Цитата момента



В человечишке всё должно быть прекрасненько: и мордочка, и душонка, и тельце, и мыслишки…
Типа — Чехов…

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Случается, что в одной и той же семье вырастают различные дети. Одни радуют отца и мать, а другие приносят им только разочарование и горе. И родители порой недоумевают: «Как же так? Воспитывали их одинаково…» Вот в том-то и беда, что «одинаково». А дети-то были разные. Каждый из них имел свои вкусы, склонности, особенности характера, и нельзя было всех «стричь под одну гребёнку».

Нефедова Нина Васильевна. «Дневник матери»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/d4330/
Мещера-2009

ПОНЕДЕЛЬНИК, 26 ДЕКАБРЯ, когда Эмиль сделал большие потравы в Катхульте, а Командирша попала в волчью яму

Декабрь наступает, увы, лишь после пасмурной и дождливой осени. Осень нигде не бывает веселой. И в Катхульте тоже. Дождь лил как из ведра, но все равно Альфред каждый день выводил из хлева быков и перепахивал каменистое поле. А за ним по борозде бежал рысцой Эмиль. Он помогал Альфреду покрикивать на быков, которые были очень медлительны и упрямы и не имели ни малейшей охоты тянуть плуг. К счастью, темнело рано, и тогда Альфред распрягал быков, и они - Альфред, Эмиль и быки - все вместе отправлялись домой. Альфред и Эмиль вваливались на кухню в сапогах, облепленных грязью, и Лина ругала их на чем свет стоит, потому что они пачкали только что вымытый пол.

- Да она просто бешеная! - сказал Альфред. - Тот, кто на ней женится, не будет знать ни минуты покоя.

- И этим несчастным будешь, пожалуй, ты, - заметил Эмиль.

Альфред ответил не сразу - он думал.

- Нет, пожалуй, не я, - сказал он в конце концов. - Страх берет. Но сказать ей это просто духу не хватает.

- Хочешь, я скажу? - спросил Эмиль, он ведь отличался смелостью и мужеством. Но Альфред отказался от его помощи.

- Это надо сказать очень осторожно, - объяснил он, - чтобы она не обиделась.

Альфред долго думал, как бы ему деликатно сказать Лине, что он не хочет на ней жениться, но так и не придумал.

Хутор рано погружался теперь в глубокую темень. Чуть ли не с трех часов дня приходилось зажигать на кухне керосиновую лампу, и каждый занимался тут своим делом.

Мама Эмиля сидела за прялкой - она пряла тонкую белую шерсть на носки Эмилю и Иде. Лина чесала шерсть, и Крюсе-Майя, когда бывала у них на хуторе, тоже. Папа Эмиля чинил башмаки, чтобы не платить денег сапожнику. Альфред был занят не менее важной работой: он штопал носки. Давно пора было за это взяться, потому что пятки у него сверкали, а большие пальцы торчали наружу, и вот теперь он терпеливо штопал огромные дыры. Лина хотела было ему помочь, но Альфред отказался.

- Вот видишь, я был тверд, - объяснил он Эмилю. - А то потом, как осторожно ни говори, ничего не выйдет.

Эмиль и Ида сидели под столом и играли с кошкой. Эмиль уверял Иду, что кошка - это вовсе не кошка, а волк, но Ида не верила, и тогда он завыл по-волчьи. Да так похоже, что все на кухне подпрыгнули. Мама захотела узнать, что это за вой такой, и Эмиль объяснил:

- У нас тут под столом волк.

Недавно Крюсе-Майя заговорила вдруг о волках; Эмиль с Идой всё бросили и примостились возле нее, хотя заранее дрожали от ужаса: Крюсе-Майя рассказывала только страшные истории. Если речь не шла об убийствах, ворах, привидениях и домовых, то уж непременно о казнях и пожарах, о каких-то чудовищных бедствиях, смертельных болезнях или хищных зверях. Вот, к примеру, о волках.

- Когда я была маленькой, - начала Крюсе-Майя, - здесь, в Смоланде, было много волков.

- Но потом пришел король Карл XII и всех перестрелял, - сказала Лина.

Тут Крюсе-Майя рассердилась, потому что хотя она и была стара, но все же не настолько!

- Болтаешь, будто что знаешь, - обиженно сказала Крюсе-Майя и замолчала.

Но Эмиль стал ее упрашивать, и в конце концов она согласилась продолжать. Она вспомнила много страшных историй про волков, рассказала, что в ее детстве рыли волчьи ямы, чтобы волки в них проваливались.

- Так что Карлу XII незачем было сюда приезжать, - снова вмешалась Лина.

И хоть она тут же умолкла, все равно Крюсе-Майя опять обиделась, и это не удивительно. Ведь король Карл XII жил, как ты знаешь, больше двухсот лет назад. Как же Крюсе-Майе было не обидеться на Лину?

Эмиль снова принялся ее уговаривать, и тогда она рассказала про матерых волков - самых страшных. Эти волки выходили только в полнолуние. И, как уверяла Крюсе-Майя, умели говорить, потому что это были не простые волки, а оборотни - не то волки, не то люди.

- Если встретишь такого волка в лунную ночь, все, тебе крышка, страшнее его нет зверя на свете. В те годы остерегались выходить из дому в лунные ночи, - говорила Крюсе-Майя, поглядывая на Лину.

- Хотя Карл XII… - не унималась Лина.

Тут Крюсе-Майя отшвырнула гребень, которым чесала шерсть, и сказала, что ей пора домой, стара она по гостям рассиживаться.

Вечером, когда Эмиль и Ида уже лежали каждый в своей постели, разговор опять зашел о волках.

- Как хорошо, что теперь уже нет волков, - сказала Ида.

- "Нет волков"! - передразнил ее Эмиль. - Откуда ты это знаешь? Никто ведь не копает ям, чтобы их ловить.

Он долго лежал без сна и думал об этом, и чем дольше думал, тем быстрее росла в нем уверенность, что стоит только вырыть во дворе яму, как в нее сразу же угодит волк. И он тут же решил, что завтра утром начнет рыть волчью яму между кладовой и сараем. Летом там были заросли крапивы, а сейчас крапива увяла, почернела, пригнулась к мокрой земле.

Но рыть волчью яму - дело долгое, потому что она должна быть глубокой. А то волк тут же из нее выберется. Альфред помогал Эмилю. Когда у него выпадала свободная минутка, он сразу же брался за лопату, и все-таки яма была готова только под Рождество.

- Не страшно, что мы так затянули с ямой, - сказал Альфред, - волки все равно не выходят из леса до лютой зимы, их выгоняет мороз и голод.

Сестренка Ида дрожала, думая об изголодавшихся волках, которые в холодную, зимнюю ночь выйдут, крадучись, из лесу и начнут выть под окнами. Но Эмиль не дрожал. Он глядел на Альфреда горящими глазами и радовался; что все эти волки попадут в их яму.

- Надо только прикрыть яму ветками и хворостом, чтобы волки ее не заметили, - сказал он, ликуя, и Альфред с ним согласился.

- Верно! Все надо делать с хитростью, как говорил Стулле Йоке, меняя шило на мыло.

В деревне все так часто поминали Стулле Йоке, что это имя стало как бы присказкой. Но уж Альфреду-то не стоило бы так говорить, потому что Стулле Йоке был его прадедом и жил в доме для бедных (так в то время называли богадельню), а над прадедом нехорошо смеяться. Хотя Альфред ведь не хотел его обидеть, просто он повторял то, что говорили все вокруг.

Яма была готова, теперь оставалось только ждать прихода волка, и, как ты сейчас убедишься, долго ждать не пришлось.

Перед Рождеством сильно похолодало и повалил такой снег, что любо-дорого было смотреть. Весь хутор, да что хутор, всю Лённебергу да и весь Смоланд снегом засыпало. Куда ни глянь - повсюду сугробы. Только по столбам и можно узнать, где проходит дорога. И даже самый зоркий глаз не обнаружил бы волчьей ямы, вырытой между кладовой и сараем. Мягкий белый снег, словно ковер, все накрыл. Эмиль каждый вечер только о том и думал, как бы ветки не обрушились под тяжестью снега, прежде чем в яму попадет волк.

В Катхульте все работали теперь не покладая рук, чтобы встретить Рождество как положено. Прежде всего надо было справиться с огромной стиркой. Лина и Крюсе-Майя, часами стояли на обледеневших мостках озера и полоскали белье. Лина дула на застывшие, потрескавшиеся пальцы и плакала - очень уж было больно.

Когда со стиркой было покончено, закололи свинью, которую специально откармливали к Рождеству. И теперь уж на кухне не хватало места для всевозможных домашних колбас и окороков. Готовили можжевеловую брагу - она долго бродила в больших деревянных чанах. Пекли караваи, сладкие булки, душистый ржаной хлеб и пряники. Мама Эмиля и Лина не спали почти всю ночь, отливая свечи - большие и маленькие, и еще особые свечки для елки. Все было как будто готово для встречи Рождества и Нового года. Альфред и Эмиль запрягли Лукаса и поехали в лес за елкой. А папа Эмиля пошел на гумно и достал там несколько снопов овса, которые он приберег для воробьев.

- Кидать зерно на ветер, конечно, безумие, - сказал он, - но воробьи тоже должны почувствовать, что скоро Рождество.

Не только о воробьях надо было подумать, не только они должны были почувствовать, что наступает Рождество. Были еще и бедняки из приюта для бедных. Ты небось и понятия не имеешь, что такое дом для бедных, или богадельня. Что ж, этому можно только радоваться. Такие приюты существовали в старое время, и если я тебе расскажу, как там жилось беднякам, это будет еще пострашнее, чем рассказы Крюсе-Майи об убийцах, привидениях и диких зверях. Представь себе маленький плохонький домик с двумя-тремя комнатами, где полным-полно беспомощных старых людей, которые живут все вместе в страшнейшей грязи и нищете, терпят голод, холод, болезни. Теперь ты знаешь, что такое дом для бедных. Уж поверь, что ужасно оказаться в таком вот приюте на старости лет, когда нет больше сил работать, чтобы заработать себе на хлеб.

"Бедный прадедушка, - говорил обычно Альфред, - несладко ему живется. А тут еще эта Командирша, просто спасу нет от нее".

Командиршей прозвали старуху, которая распоряжалась всем в доме для бедных. Здоровье у нее было лучше и сил больше, чем у остальных, а злой и властной она была как мачеха в сказке, поэтому она всеми командовала как хотела. Эмиль никогда бы этого не допустил, будь он уже председателем сельской управы, но пока он был, к сожалению, всего лишь маленьким мальчиком и никак не мог поставить на место Командиршу. Прадедушка Альфреда очень обижался на Командиршу, да и все остальные тоже, но приходилось терпеть.

- Она ходит среди нас, как волк в овчарне, и все рычит, - жаловался Стулле Йоке.

Он казался странным, говорил торжественно, будто речь держал, но был очень добрым, и Альфред его любил. Жители приюта никогда не ели досыта, и мама Эмиля их всех очень жалела.

- Бедняги! Обязательно пошлю им гостинцев к Рождеству, - сказала она.

И за несколько дней до Рождества Эмиль и Ида отправились по заснеженной дороге к дому для бедных, с трудом волоча большую корзину, до краев набитую снедью. Чего там только не было! И колбаса, и студень, и окорок, и сдобные булки, и пряники, и свечи, и даже маленькая табакерка с табаком для Стулле Йоке.

Лишь тот, кому приходилось голодать, может себе представить, как обрадовались старики и старухи, когда появились Эмиль и Ида с большой корзиной. .Но только они хотели приняться за еду - и Стулле Йоке, и Калле Спадер, и Иохан Эт, и… одним словом, все, - как Командирша заявила:

- До Рождества никто ничего не получит. И ни у кого не хватило смелости возразить. Эмиль и Ида отправились домой. На хуторе Катхульт настроение было в тот день праздничное, и на следующий день тоже. Эмиль с Идой играли хлопушками, и в Катхульте царили мир и веселье. Потом папа и мама Эмиля собрались в гости на хутор Скорпхульт, расположенный по ту сторону леса. Все в Лённеберге знали, каким озорником был Эмиль, потому Свенсонов пригласили без детей.

- Ну и наплевать, - обиженно заявил Эмиль. - Тем хуже для них. Они рискуют вообще никогда со мной не познакомиться.

- И со мной тоже, - подхватила Ида.

Сперва было решено оставить дома Лину, чтобы она присмотрела за детьми. Но Лина с раннего утра канючила, все твердила, что ей надо проведать мать, которая живет неподалеку от Скорпхульта. Лина, видно, сообразила, что раз они все равно едут в ту сторону, ей стоит этим воспользоваться и прокатиться на санях.

- Пусть едут, - сказал Альфред, - за детьми и я могу присмотреть. Еды полно, а я послежу, чтобы они не играли со спичками. Будьте спокойны, глупостей я им делать не позволю.

- Но ты же знаешь, как с Эмилем трудно. За ним нужен глаз да глаз, - сказал папа и помрачнел. Но мама тут же возразила:

- Да что ты, Эмиль прекрасный мальчик! И уж сегодня он во всяком случае не будет шалить, потому что сегодня праздник. Не ной, Лина, ты поедешь с нами!

На том и порешили.

Альфред, Эмиль и Ида стояли у кухонного окна и глядели вслед саням, пока они не скрылись за поворотом дороги. И тогда Эмиль на радостях подпрыгнул, как козлик.

- Ура! Теперь мы повеселимся! - воскликнул он.

Но тут Ида указала пальчиком на дорогу и сказала:

- Смотрите, вон идет Стулле Йоке.

- Да, странно, - удивился Альфред. - Что же это там у них случилось?

Дело в том, что Командирша не разрешала Стулле Йоке выходить из приюта. Она уверяла, что в голове у него от старости уже все путается и его нельзя выпускать одного.

"Он заблудится, это точно, - говорила Командирша. - А мне некогда за ним бегать, искать его".

Но дорогу в Катхульт Стулле Йоке все же нашел и вот теперь шагал по ней, да так шустро - седые пряди так и развевались вокруг его головы. Несколько минут спустя он уже стоял на пороге кухни и тяжело вздыхал.

- Нам не досталось ни кусочка окорока, - выпалил он, едва успев перевести дух. - И колбасы мы даже не понюхали. Командирша все взяла себе.

Больше он не смог произнести ни слова, потому что горько заплакал.

Тут Эмиль разозлился, да так разозлился, что Альфред и Ида прямо не решались на него взглянуть. В глазах его вспыхнул недобрый огонь.

- Подать мне сюда Командиршу! - крикнул он не своим голосом. - Где мой ружарик?

Альфред по-настоящему испугался.

- Прежде всего успокойся! - сказал он. Так злиться просто опасно.

И Альфред, ласково похлопывая своего старенького прадедушку по спине, стал утешать его и расспрашивать, почему ж это Командирша так гадко поступает. Но Стулле Йоке был настолько расстроен, что не мог успокоиться, и все твердил одно и то же.

- Нам не досталось ни кусочка окорока. И колбасы мы даже не понюхали. Табак мой я тоже не получил, - всхлипывал он.

Но тут Ида снова указала на дорогу.

- Глядите, а вон и Тумбочка идет, - сказала она.

- Это она за мной, - сказал Стулле Йоке и затрясся всем телом.

Тумбочкой прозвали маленькую, проворную старушку, которую Командирша обычно посылала в Катхульт, как только исчезал Стулле Йоке. Он иногда тайком уходил на хутор, потому что там ведь жил Альфред, его правнук, а мама Эмиля была очень добрая и встречала его всегда приветливо.

Тумбочка рассказала все по порядку: Командирша поставила корзину с гостинцами в шкаф на чердаке, потому что там было холодно. Но когда она поднялась туда, чтобы достать продукты на ужин, то обнаружила, что не хватает одной маленькой колбаски, и пришла в бешенство.

- Ходила среди нас, как волк в овчарне, и все рычала, - сказал Стулле Йоке.

И Тумбочка подтвердила, что так оно и было, и продолжала свой рассказ:

- Командирша потребовала, чтобы тот, кто взял колбасу, немедленно признался в этом страшном грехе. "А если никто не признается, то я вам устрою такой праздничный ужин, что не обрадуетесь!" - пригрозила она. И так оно и было, - продолжала Тумбочка. - Потому что, как Командирша ни кричала, все равно никто не признался, что взял колбасу. Некоторые старики даже считают, что Командирша нарочно все подстроила, чтобы оставить себе все угощение. А когда она узнала, что Стулле Йоке отправился на хутор жаловаться, она совсем рассвирепела и велела мне немедленно привести его назад. Так что нам лучше пойти, Йоке, - закончила свой рассказ Тумбочка.

- Да, дедушка, - поддержал ее Альфред, - мне очень жаль, но что делать? Придется тебе идти.

Эмиль молчал. Он сидел на сундуке и скрежетал зубами. Еще долго, после того как ушли Йоке и Тумбочка, он продолжал сидеть в той же позе. Казалось, он о чем-то думает. В конце концов он стукнул кулаком по сундуку и сказал:

- Я знаю одного человека, который собирается устроить пир! Пир на весь мир!

- Кто же это? - поинтересовалась Ида. Эмиль снова стукнул кулаком по сундуку.

- Я! - сказал он. И объявил, что собирается устроить пир, о котором долго будут говорить в Лённеберге, потому что на него будут приглашены все, кто живет в приюте для бедных. - И мама будет только рада, - добавил Эмиль.

- А папа? - спросила Ида.

- Хм, - промычал Эмиль. - Но все равно это же не озорство.

Он умолк и снова задумался.

- Как их вывести из дома? - размышлял он вслух. - Тут нужна какая-то хитрость. Пошли, попробуем!

Тем временем Командирша прикончила и окорок, и колбасу, и весь студень, а потом расправилась и с пряниками. Нюхательного табака, посланного для Стулле Йоке, тоже ни понюшки не оставила. Она сидела одна на чердаке и была настроена весьма мрачно, как это обычно бывает, когда знаешь, что поступил дурно, да к тому же съел слишком много. Идти вниз, к остальным, ей не хотелось - они хоть и не скажут ни слова, но будут вздыхать и глядеть на нее с укоризной. Но не могла же она весь день просидеть на чердаке!

Тут она услышала, что стучат во входную дверь, и быстро спустилась по лестнице, чтобы поглядеть, кто же это пришел.

В сенях стоял Эмиль. Эмиль с хутора Катхульт. Командирша, конечно, испугалась, она подумала, что Стулле Йоке или Тумбочка пожаловались и Эмиль пришел узнать, что случилось. Но Эмиль только вежливо поклонился и спросил:

- Скажите, пожалуйста, я не оставил здесь перочинного ножика, когда приходил в прошлый раз?

Подумай, до чего Эмиль был хитер! Перочинный нож лежал у него в кармане, и Эмиль прекрасно знал, что он там лежит. Но ему надо было найти предлог для своего прихода, вот он и спросил про нож.

Командирша заверила его, что не видела никакого ножа. И тогда Эмиль спросил:

- Ну а колбаса была вкусная? А студень? А пряники? Командирша опустила глаза и стала почему-то внимательно разглядывать свои башмаки.

- Конечно, конечно, - проговорила она торопливо, - твоя дорогая мамочка не забывает на своем хуторе про нас, бедных. Сердечно поблагодари ее!

И тут Эмиль сказал то, ради чего пришел, но сказал как бы только потому, что к слову пришлось, так, между прочим:

- Мама и папа уехали в гости в Скорпхульт. Командирша воодушевилась:

- Как, сегодня в Скорпхульте гости? А я и не знала! "Знала бы, давно бы уж там была", - подумал Эмиль. Когда на каком-нибудь хуторе бывал праздник, то с утра пораньше в дверях кухни появлялась Командирша и ни за что не уходила, пока ей хоть чего-нибудь не перепадало. Особенно она любила сырные пироги, это все знали.

- Там будет много сырных пирогов. Я слышал, целых семнадцать штук! Вот это да! - сказал Эмиль. - Ешь - не хочу.

Эмиль, конечно, не мог знать, сколько сырных пирогов будет в Скорпхульте. Да и врать не хотел, просто сказал наугад.

Сказал и ушел. Свое дело он сделал. Он знал, что через полчаса Командирша будет уже на пути в Скорпхульт.

И поверь, Эмиль не ошибся. Он притаился с Альфредом и сестренкой Идой за поленницей и видел, как Командирша, закутавшись в свой самый толстый шерстяной платок, вышла с сумой под мышкой. Она зашагала в сторону Скорпхульта. Но можно ли было предугадать, что она сделает? Уходя, она заперла дверь дома и положила ключ к себе в карман, представляешь? Вот что она сделала! Теперь все эти бедняги были как в тюрьме, и Командирша, видно, считала, что так оно и должно быть. А ну-ка, Стулле Йоке, попробуй пискнуть! Знай, у кого здесь власть, кто хозяин. С Командиршей шутки плохи!

И Командирша, быстро шагая, исчезла за поворотом дороги.

Тогда Эмиль вышел из укрытия, дернул дверь и убедился, что она и вправду заперта. Вслед за ним это проделали Альфред и сестренка Ида. Сомнений быть не могло, дверь была заперта!

Все старики и старухи столпились у окна и глядели на Альфреда и ребят, которые хотели войти к ним в дом, но никак не могли.

- Вы все тоже пойдете на праздник! - крикнул Эмиль. - К нам, в Катхульт! Только мы не знаем, как вас отсюда вывести!

В доме зажужжало, как в улье. Радость-то какая, но и какая беда! Они ведь были заперты и не верили, что им удастся выйти.

Ты, может, удивляешься, почему они не вылезли в окно - это, наверное, было не так уж трудно. Но в таком случае мне ясно, что ты никогда не слыхал про двойные рамы. Зимой нельзя было открыть окно, потому что вставлялись двойные рамы. Их забивали гвоздями, а потом обклеивали полосами бумаги, чтобы ветер не задувал в щели.

Ты спросишь, как же тогда проветривали комнаты? Ну, как ты можешь задавать такие смешные вопросы! Кто сказал, что в приюте для бедных надо проветривать комнату? Об этом никто и не помышлял. Свежий воздух проникал в дом через дымоход, через щели в стенах и в полу - все считали, что старикам этого хватит.

Нет, о том, чтобы выбраться через окно, нечего было и думать! Впрочем, одно окно у них в доме все же открывалось - окошко на чердаке. Но старики и старухи, хотя их и мучил голод, все же не решались прыгать с высоты четырех метров даже ради того, чтобы попасть на пир. После такого прыжка они попали бы не на пир, а прямо в рай.

Но Эмиль был не из тех, кто легко отступает от задуманного. Он увидел возле сарая стремянку, принес ее и приставил к чердачному окну, а Тумбочка тут же его распахнула. Альфред полез наверх. Он был большой и сильный, и снести на руках вниз по стремянке тощих старичков и старушек было для него сущим пустяком. Вскоре все они уже стояли перед домом. Все, кроме Салии Амалии. Она не решалась лезть в окно. Но Вибергскан пообещала принести ей много еды, и она успокоилась.

Если бы в тот день кто-нибудь проезжал в сумерках по дороге, ведущей в Катхульт, то подумал бы, что встретил толпу привидений, - хромая и вздыхая, ковыляли они по склону к хутору. Конечно, эти бедняги в лохмотьях и вправду были похожи на привидения, только вот радовались они, как дети, ведь уже много, много лег их никто не приглашал на праздник. Мысль о том, что Командирша, вернувшись, не застанет дома никого, кроме Амалии, была тоже приятна.

-Ха-ха-ха, поделом ей, -сказал Юхан Одноухий. - Ха-ха, пусть поскучает одна, пусть поскучает. Может, чего и поймет.

И все весело рассмеялись. Но когда они вошли в празднично убранную кухню, и Эмиль зажег свечи в пяти больших подсвечниках, и пламя отразилось в развешанной по стенам и начищенной до блеска медной посуде, все умолкли. А Стулле Йоке решил, что попал в рай.

- Смотрите, какой свет, какая благодать! - прошептал он и заплакал, потому что Стулле Йоке плакал теперь и от горя, и от радости.

Но тут Эмиль объявил:

- А сейчас мы будем пировать!

И пошел пир горой! Эмиль, Альфред и сестренка Ида только и делали, что носили из кладовой еду. Я не стану тебе перечислять всех угощений, скажу только, что все, что мама Эмиля, Лина и Крюсе-Майя наготовили на неделю праздников, стояло теперь на столе. А в центре его, на блюде, лежал жареный поросенок.

Представь себе, как все эти несчастные старики и старушки из приюта для бедных сидят вокруг стола, не в силах оторвать глаз от расставленных яств, но они терпеливо ждут, ни к чему не прикасаясь.

- Прошу вас, пожалуйста, не стесняйтесь, - говорит Эмиль.

И только тогда они приступают к еде, но, уж поверь, дружно.

Альфред, Эмиль и сестренка Ида тоже сидели за столом со всеми. Но Ида не успела съесть и двух биточков, как задумалась. Она вдруг вспомнила, что завтра к ним должны приехать гости с хутора Ингаторп! А ведь сейчас съедят все, что мама приготовила, и угостить их будет нечем. Она дернула Эмиля за рукав и прошептала ему на ухо тихо-тихо, чтобы никто, кроме него, не услышал:

- А ты уверен, что нам не попадет? Подумай, ведь завтра к нам приедут гости из Ингаторпа!

- Они и так толстые, - спокойно ответил Эмиль. - Лучше кормить тех, кто голодает.

Но Эмиль все же немного встревожился: было уже ясно, что после окончания праздника в доме не останется ни крошки. Даже то, что не съедали, все равно исчезало в карманах и мешках, и очередное блюдо вмиг опустошалось.

- Надо попробовать паштет, - сказал Калле Спадер и положил себе все, что оставалось на тарелке.

- А я еще не ел селедочного салата, надо и его попробовать, - сказал Ракаре-Гиа и прикончил салат.

- Теперь мы всё перепробовали, - сказал в конце пира Тук-Никлас, и точнее выразиться было невозможно.

Поэтому этот пир прозвали Великая проба в Катхульте, и надо тебе сказать, что о нем было много разговоров не только в Лённеберге, но и во всем Смоланде.

Нетронутым остался только жареный поросенок. Он так и лежал на блюде посреди стола.

Оказалось, что никто из присутствующих никогда не только не ел, но и не видел жареного поросенка, а потому никто не отважился к нему прикоснуться.

- Неужели не осталось больше колбасы? - спросил Калле Спадер, когда все, кроме поросенка, было съедено дочиста. Эмиль ответил, что на всем хуторе сейчас не найти и завалящего кусочка. Правда, у волчьей ямы он для приманки насадил на колышек маленькую колбаску, но Калле Спадер сам понимает, что она там нужна. А другой еды в доме уже нет.

Тут Вибергскан вдруг вскрикнула:

- Мы забыли про Салию Амалию!

Она еще раз оглядела стол, но ничего, кроме жареного поросенка, не увидела.

- Вот он и достанется Салии Амалии, хотя, по правде сказать, глядеть на него страшновато. Ты не против, Эмиль?

- Нет! Пусть ей достанется поросенок, - сказал Эмиль. Все вдруг почувствовали себя такими усталыми, что просто не в силах были пошевелиться. О том, чтобы им самим добраться до дому, не могло быть и речи.

- Давайте возьмем сани! - предложил Эмиль.

Сказано - сделано. В Катхульте были огромные нелепые сани. На них вполне можно было разместить всех этих бедных стариков и старушек, хотя за этот вечер они стали заметно упитаннее.

Стемнело. На небе зажглись звезды. Взошла луна и осветила свежевыпавший рыхлый снег. Что может быть лучше, чем кататься на санках в тихий, безветренный вечер?

Эмиль с Альфредом помогли всем гостям поудобнее усесться. Впереди посадили Вибергскан, в руках она держала жареного поросенка. За ней - остальных. А сзади всех примостились сестренка Ида, Эмиль и Альфред.

- Поехали-и-и! - крикнул Эмиль.

Сани покатили с горы, да так, что ветер в ушах засвистел. Старики и старушки завопили от радости, они ведь уже столько лет не катались на санках! Как все веселились! Как хохотали! Молчал только жареный поросенок.

Ну а Командирша? - спросишь ты. Она-то что делала все это время? Сейчас тебе расскажу. Ах, как бы мне хотелось, чтобы ты взглянул на нее хоть одним глазком!

Вот она важно идет из Скорпхульта с сырным пирогом в руках, идет, закутавшись в серый платок. Какая она толстая, какая довольная! Вот она вынимает ключ и вставляет его в замочную скважину. Слышишь, как она злобно хмыкает?

"Какие они стали кроткие и молчаливые, - думает она. - А может быть, они уже легли спать на голодное брюхо?" Лунный свет заливает пустую комнату. Позвольте, да тут никого не видно! Это почему же? Да просто потому, что тут нет ни души! Представь себе, злобная Командирша, ни души!

Теперь ты понимаешь, отчего она вся затряслась? Конечно, от гнева. Ух, как она разозлилась! Наверно, она так не злилась еще ни разу в жизни. Кто может уйти из дома сквозь запертые на замок двери? Не иначе как ангелы вывели всех бедняков, а ее, несчастную, оставили одну в приюте, в нищете и горе… Ай-ай-ай! Ой-ой-ой-ой! И Командирша завыла, как волк на луну.

Но тут тихонько скрипнула какая-то кровать. Командирша пригляделась и увидела, что под одеялом лежит сухонькая старушка.

- Что это ты так громко воешь? - раздался голос Салии Амалии.

Командирша тут же взяла себя в руки, успокоилась и принялась выпытывать у Салии Амалии что да как. И все быстро выяснила, на то она и Командирша. Недолго думая она помчалась в Катхульт, чтобы немедленно пригнать назад всех беглецов. Тогда все будет шито-крыто, а то еще, пожалуй, в Лённеберге узнают, тогда разговоров не оберешься.

Как красив хутор Катхульт в лунную ночь! Только одно окошко светилось в доме. Это было окно кухни, и светилось оно так ярко, словно там горели тысячи свечек. И вдруг, представь себе, Командирше стало стыдно. Да-да-да, она не смогла заставить себя отворить дверь дома и решила сперва поглядеть в окно, чтобы удостовериться, что и вправду там все ее подопечные. А для того чтобы заглянуть в окно, нужно было взгромоздиться на ящик или на бревно, иначе не дотянуться. Командирша пошла к сараю поискать что-нибудь подходящее. И знаешь, она там и в самом деле кое-что нашла, но не ящик, и не бревно, а домашнюю колбасу. Уму непостижимо, но факт: на снегу, освещенном лунным светом, у сарая, Командирша увидела маленькую колбаску, насаженную на заостренный колышек. Правда, сейчас Командирша была сыта, она до отвала наелась сырным пирогом, но, как знать, может быть, ей скоро снова захочется подкрепиться? Грех пренебречь такой удивительной находкой! И Командирша, увязая в снегу, решительно двинулась к заостренному колышку с насаженной на него колбасой. И вдруг - трах!..

Так в Смоланде в старину ловили волков.

Как раз в тот момент, когда Командирша рухнула в волчью яму, праздник на хуторе Катхульт подошел к концу, гости с веселым гомоном высыпали на двор и стали рассаживаться в санях, чтобы ехать домой, в приют. Из волчьей ямы не доносилось ни звука. Командирша молчала, она решила, что выберется сама, без посторонней помощи.

Старички с хохотом съехали на бешеной скорости с холма и оказались возле дверей дома для бедных.

Дверь почему-то была отперта. Они вошли, шатаясь от сытости и усталости, добрались до своих постелей и легли. Уже много-много лет у них не было такого счастливого дня.

А Эмиль и Альфред поволокли сани вверх по холму, в Катхульт. Луна и звезды освещали им дорогу, бегущую по крутому склону. Эмиль и Альфред тащили сани за веревку, а маленькая Ида сидела в санях. Они не высаживали ее даже на самом крутом подъеме.

Если бы ты лунной зимней ночью прошел по дороге, ведущей из Лённеберги в Катхульт, ты поразился бы безлюдью и тишине, и тебе показалось бы, что весь мир сейчас спит крепким спокойным сном. Поэтому неожиданно раздавшийся крик, да какой там крик-вопль потряс всю округу.

Эмиль и Альфред не спеша тащили сани, в которых сидела сестренка Ида, и уже благополучно взобрались на последний бугор, когда раздался этот леденящий кровь вой. Маленькая Ида побледнела как полотно и стала тихонько звать маму. Эмиль же ни капельки не испугался, наоборот, он запрыгал от восторга.

- Волк! - радостно воскликнул он. - В волчью яму попал волк! Ой, где мой ружарик!

А вой, по мере того как они приближались к яме, становился все ужасней. Эхо множило эти дикие звуки, и казалось, не один волк, а целая стая голодных хищников рыщет по лесам вокруг Катхульта.

Альфред послушал-послушал и сказал:

- Какой-то странный вой, волки так не воют… Эмиль, Альфред и Ида стояли на горе, освещенные яркой луной, и напряженно вслушивались.

- Караул!.. - явственно донеслось до них. - Помогите!.. На помощь!..

- Оборотень! - завопил Эмиль вне себя от радости. - Вот повезло, нам попался оборотень! - И он со всех ног бросился к яме.

Да, уж это был оборотень так оборотень! В яме сидела, скрючившись, злобная Командирша и вопила не своим голосом.

И тут уж Эмиль по-настоящему разозлился. Чего эта противная тетка сидит в его волчьей яме? Что она там делает? Ведь он-то надеялся поймать настоящего волка! Но потом он немного поостыл и подумал, что, пожалуй, неплохо, что Командирша угодила в волчью яму. Давно пора поговорить с ней начистоту, припугнуть ее, заставить быть подобрее. Короче, наконец-то представился случай как следует проучить Командиршу.

- Эй, Альфред, Ида, идите сюда! - крикнул Эмиль. - Хотите поглядеть на самого жестокого зверя? Ух, какой лохматый!

И вот они уже втроем стоят над волчьей ямой и глядят на Командиршу. В серой шерстяной шали она и впрямь похожа на матерого, волка.

- Эмиль, а Эмиль, - тихонько позвала сестренка Ида, - а она вправду не оборотень?

- Оборотень и есть! - сказал Эмиль. - Злая старая волчица-оборотень. Из всех волков такие самые злобные…

- Точно, - подхватил Альфред. - Не только самые злобные, но и самые прожорливые.

- Глядите на нее! - сказал Эмиль. - Как отъелась! Поживилась, и будет! Альфред, тащи-ка сюда мой ружарик!

- Да что ты, милый Эмиль! - взвыла Командирша дурным голосом. - Неужто ты меня не узнаешь?

Она перепугалась до полусмерти, когда Эмиль заговорил о ружарике, ведь ей было невдомек, что это игрушечное ружье, которое Альфред выстругал для Эмиля.

- Альфред, может, ты понимаешь язык оборотней? Я не понимаю.

Альфред покачал головой:

- И я не понимаю.

- Да в конце концов, какая разница, что она там лопочет! - воскликнул Эмиль. - Тащи-ка лучше сюда мой ружарик.

Тут Командирша снова как заорет:

- Это я! Вы что, не видите, что это я?

- Ничего не понимаю!.. Может быть, она спрашивает, не видели ли мы ее тетку?

- Тетки не видели, - сказал Альфред.

- Верно, - согласился Эмиль. - И племянницы тоже не видели. Знаешь, если бы мы видели и тетку, и племянницу, наша волчья яма была бы битком набита оборотнями… Давай ружарик, Альфред! Скорей тащи ружарик!

Командирша заревела.

- Вы злые!.. Вы безжалостные!.. - выкрикивала она.

- Я стал ее понимать! - сказал Эмиль. - Она говорит, что любит свиную колбасу!

- А кто же ее не любит! - воскликнул Альфред. - Только вот где ее взять?

- Да нигде! Не только у нас, но и во всем Смоланде сейчас не найти ни куска, - подхватил Эмиль. - Командирша все сожрала.

Командирша ревела в голос, она поняла, что Эмиль уже знает, как она поступила со Стулле Йоке и всеми остальными бедняками. Она так горько рыдала, что Эмилю даже на какое-то мгновение стало ее жалко. Он же был добрый мальчик. Но Эмиль ясно понимал, что так дело кончиться не может, так они ничего не добьются для бедняков из приюта, и он сказал:

- Посмотри-ка, Альфред, получше. Тебе не кажется, что этот оборотень чем-то похож на Командиршу из приюта?

- Маленько смахивает, - согласился Альфред. - Только Командирша хуже всех самых мерзких оборотней Смоланда, вместе взятых.

- Ага! - воскликнул Эмиль. - Все оборотни просто овечки по сравнению с нею! Вот уж жадина так жадина! Да она за кусок удавится. Никому макового зернышка не даст! А все-таки интересно, кто же тогда унес из шкафа кусок колбасы?

- Я! - завопила Командирша. - Я унесла!.. Вытащите меня отсюда, и я во всем признаюсь!

Альфред и Эмиль весело переглянулись.

- Эй, Альфред, у тебя что, глаз нет? - спросил Эмиль. - Разве ты не видишь, что это никакой не оборотень, а самая настоящая Командирша?

- И то правда! - Альфред даже руками всплеснул. - Да как же это мы, черт возьми, так обознались?

- Ума не приложу, - подхватил Эмиль. - Правда, они похожи друг на друга как две капли воды! Только вот у Командирши есть серый платок, а у оборотня - нету! Точно?

- Точно! - согласился Альфред. - Платков у оборотней не бывает! Зато усы у них как у тигров.

- Перестань, Альфред, - произнес Эмиль с укоризной. - Будь повежливей с Командиршей… Пошли за лестницей!

Они спустили лестницу в волчью яму. Командирша с ревом выбралась наверх и как полоумная бросилась бежать из Катхульта, только пятки засверкали. Ноги ее больше не будет на этом хуторе! Поднявшись на пригорок, она обернулась и закричала:

- Я взяла эту паршивую колбасу, я, да простит меня Бог! Но потом у меня это из головы вылетело… Клянусь, забыла!..

- Вот, вот! - крикнул ей Эмиль. - Забывчивым очень полезно посидеть в волчьей яме - сразу память возвращается! Рыть волчьи ямы совсем не глупая затея!

Всю дорогу до приюта Командирша бежала не останавливаясь. Войдя в дом, она никак не могла отдышаться. Все ее подопечные давно уже спали на своих жалких коечках. И больше всего Командирше хотелось, чтобы никто из них сейчас не проснулся. Поэтому она вошла в комнату на цыпочках, крадучись. В жизни она еще не ходила так бесшумно!

Все старики и старухи были целы и невредимы. Командирша на всякий случай их пересчитала - да, все на своих местах. Но тут она вдруг бросила взгляд на столик у кровати Амалии и обомлела… О ужас!.. Она увидела настоящее привидение… Сомнений быть не могло - привидение, хоть и очень похожее на поросенка… Ах, каким оно было страшным в лунном свете!..

Пережить столько за один вечер оказалось явно не под силу Командирше. Она глубоко вздохнула и как подкошенная рухнула на пол. Так лежала она без чувств, не проявляя никаких признаков жизни, пока не взошло солнце и не заглянуло в окно приюта для бедных и престарелых.

В этот день на хуторе Катхульт ждали родственников с хутора Ингаторп. Но как Свенсонам принять гостей после пира, который устроил Эмиль старикам и старухам из приюта? В доме хоть шаром покати! Впрочем, свинина с картошкой, да еще в луковом соусе, - такое блюдо не стыдно подать и самому королю!

Но после отъезда родственников мама все же написала в заветной синей тетрадке: "Бедный мальчик, он весь день просидел в сарае. Конечно, он очень добрый, но, может быть, он все-таки чуть-чуть тронутый".

Листок этот был весь в пятнах, словно на него капали слезы.

Итак, жизнь на хуторе Катхульт шла своим чередом. Зима прошла, наступила весна. Эмиль, как водится, частенько сидел в сарае. В остальное же время он играл с сестренкой Идой, скакал на Лукасе, возил молоко в город, дразнил Лину, болтал с Альфредом и с утра до вечера озорничал. Он так преуспел в этом, что к маю на полке в сарае стояли уже сто двадцать пять смешных деревянных человечков.

У Альфреда, хоть он и не озорничал, тоже были свои огорчения. Он никак не мог решиться поговорить с Линой и твердо ей сказать, что вовсе не намерен на ней жениться!

- Пожалуй, мне все же придется тебе помочь, - сказал как-то Эмиль, но Альфред и слышать об этом не желал.

- Это надо сделать очень осторожно, - отвечал он. - Чтобы ее не обидеть.

Альфред был из тех, кто и мухи не обидит, поэтому он искал способ как можно более вежливо высказать Лине все, что накипело у него на душе. Но в один прекрасный вечер, в понедельник, в начале мая, когда Лина сидела на крылечке и, как всегда, ждала его, он решил, что момент для объяснения настал. Он выглянул во двор из окна своей каморки и громко крикнул:

- Эй, Лина! Я давно собираюсь сказать тебе одну вещь!

Лина смущенно засмеялась. Она подумала, что Альфред наконец собрался с духом сказать ей то, что она так давно ожидала от него услышать.

- Что, милый Альфред? - спросила Лина нежным голосом. - Что ты хочешь мне сказать?

- Вот мы с тобой толковали тут насчет женитьбы… Слышь, что ль?.. Так вот… Плевать я хотел на это дело с высокого дерева…

Да, именно так и сказал Лине бедняга Альфред, и ужасно, что мне приходится повторять тебе эти слова, потому что меньше всего я хочу учить тебя грубым выражениям - ты и без меня их знаешь предостаточно. Но ты должен иметь в виду, что Альфред всего-навсего неграмотный парень из Лённеберги и с него другой спрос. Он думал-думал и не смог придумать ничего более учтивого и вежливого. Вот и все.

Но Лина, оказывается, ни капельки не обиделась.

- Ах ты бедненький, тебе плюнуть захотелось? - сказала Она. - Так полезай на высокое дерево!..

И тут Альфред ясно понял, что ему никогда не удастся отбиться от Лины. Но в этот вечер ему все же хотелось быть свободным и счастливым, и он отправился с Эмилем на озеро ловить окуней.

Вечер был такой прекрасный, какие бывают только весной в Смоланде. Цвела черемуха, пели дрозды, звенели комары, окуни отлично клевали. Эмиль и Альфред сидели рядышком и глядели на поплавки, которые покачивались на сверкающей водной глади. Они почти не разговаривали - им было и без того хорошо. Так сидели они с удочкой в руках, пока не зашло солнце, а это значит - до утра, потому что было время белых ночей и утро начиналось сразу же, как только закатывалось солнце. Потом они шли домой. Альфред нес в ведерке пойманных окуней, а Эмиль свистел в дудочку, которую Альфред ему вырезал из тростника. Шли они по лугу, тропинка вилась между березками, уже одетыми нежно-зеленой листвой. Эмиль так громко свистел в дудочку, что сонные дрозды подскакивали на ветках. Вдруг он умолк и вынул дудочку изо рта.

- Знаешь, что я завтра сделаю? -спросил он.

- Небось уж что-нибудь да выдумал! - сказал Альфред. Эмиль снова приложил дудочку к губам и засвистел еще пронзительнее. Он шел, свистел и напряженно о чем-то думал.

- А я и сам не знаю, - вдруг сказал он. - Я никогда не знаю заранее, что буду делать потом…

…Ты уже убедился, что во всей Лённеберге… Нет, во всем Смоланде… Нет, пожалуй, во всей Швеции… А может быть, кто знает, даже во всем мире нет мальчишки, который шалил бы и проказничал больше, чем Эмиль. Правда, он стал, когда вырос - это ты тоже знаешь, - председателем сельской управы. Бывают же на свете чудеса, ведь никто себе и вообразить такого не мог! И все же, честное слово, он стал председателем сельской управы и самым уважаемым человеком во всей Лённеберге. Из этого случая легко сделать вывод, что из самых отпетых мальчишек могут со временем вырасти отличные люди. Приятно так думать, не правда ли? ТЫ, конечно, согласишься со мной, потому что ты, наверное, тоже немало озорничаешь, ведь верно? Неужели я ошибаюсь?

У мамы Эмиля, которая записывала все его проделки в синие школьные тетрадки и прятала их в ящик комода, в конце концов скопилось столько тетрадей, что ящик едва можно было открыть. Многие тетради измялись, разорвались, но все они сохранились, кроме тех трех, которые Эмиль попытался отдать своей учительнице. Но так как она наотрез от них отказалась, Эмиль разобрал эти тетрадки по листочкам, сделал бумажные кораблики, пустил всю флотилию по ручью, и больше их никто никогда не видел.

А учительница никак не могла понять, почему она должна взять у Эмиля какие-то исписанные тетрадки.

- Зачем они мне? Объясни! - допытывалась она.

- Чтобы учить детей не быть на меня похожими, - не задумываясь, ответил Эмиль.

Да, да. Эмиль отлично понимал, какой он скверный мальчишка, а если когда-нибудь и забывал, то Лина никогда не упускала случая ему это напомнить.

Лина считала, что лучше держаться подальше от Эмиля, и когда отправлялась в полдень на выгон доить коров, брала с собой только сестренку Иду, которая собирала там землянику и нанизывала спелые ягоды на длинные травинки. Когда Ида приносила домой целых пять травинок, Эмиль выманивал у нее всеми правдами и неправдами лишь две из них. А ведь мог бы все пять!

Только ты не подумай, что Эмилю была охота ходить вместе с Линой и Идой на выгон к коровам. Как бы не так! Разве это занятие для мальчишки? Он хватал свой кепарик и свой ружарик и летел сломя голову на луг, где паслись лошади. С маху вскакивал он на Лукаса и таким бешеным галопом мчался меж кустов, что трава стелилась, словно от сильного ветра. Он играл в "Гусаров Смоланда, бросающихся в атаку". Он видел такую картинку в журнале и потому точно знал, как в это надо играть.

Лукас, кепарик и ружарик - вот чем, как ты знаешь, Эмиль дорожил больше всего на свете. Как он раздобыл себе Лукаса на ярмарке в Виммербю ты, конечно, помнишь. А ружарик Эмилю выстругал Альфред просто потому, что очень его любил, но Эмиль прекрасно мог бы и сам смастерить себе такое ружье. Уж кто-кто, а Эмиль умел вырезывать из дерева разные штуки. И он занимался этим даже чаще, чем ему хотелось. Оно и понятно. Вот посиди так часто, как он, в сарае, тоже начнешь вырезать из чурочек разные забавные фигурки, чтобы не умереть со скуки. Одним словом, за год у него скопилось ни много ни мало - 365 деревянных фигурок, то есть столько, сколько дней в году. А это значит, что он баловался и проказничал весь год напролет, не зная ни отдыха, ни срока, и зимой, и летом, и осенью, и весной, а я читала подряд все синие тетрадки, исписанные его мамой, и потому совершенно точно могу сказать, чем он занимался в тот или другой день. И когда я тебе об этом расскажу, ты убедишься, что Эмиль не только валял дурака и безобразничал. И если уж начинать о нем рассказывать, то надо быть честной и говорить обо всем, и о его хороших поступках тоже, а не только об его ужасных проделках, которые, к слову сказать, не всегда были такими уж ужасными, а иногда даже вполне безобидными. Правда, то, что произошло 3 ноября, и вообразить нельзя… Но нет, нет, и не пытайся выспросить у меня, что он сделал 3 ноября, все равно я ни за что не скажу, потому что обещала его маме: никому ни слова. И вот давай-ка лучше начнем с того дня, когда Эмиль вел себя вполне хорошо, хотя его папа был на этот счет другого мнения. Ты спросишь, что же это за день? А это была -



Страница сформирована за 0.85 сек
SQL запросов: 170