УПП

Цитата момента



В конце концов каждый остается один; и вот тут-то и важно, кто этот один.
Из старого философского трактата

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



С ребенком своим – не поругаешься, не разведешься, не сменишь на другого, умненького. Поэтому самый судьбинный поступок – рождение ребенка. Можно переехать в другие края, сменить профессию, можно развестись не раз и не раз жениться, можно поругаться с родителями и жить годами врозь, поодаль… А ребенок – он надолго, он – навсегда.

Леонид Жаров, Светлана Ермакова. «Как не орать. Опыт спокойного воспитания»

Читать далее >>


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/
Мещера-2010

Кто приводил гнедых коней,
Коров, баранов и свиней,
Кто приносил мешки зерна,
Тюки овечьего руна, —
Ну, словом, всё, что лишь могли,
На площадь Минину несли,
Тащили и везли.
Поволжье Минин призывал,
Он ополченье собирал,
Всех одевал, всех обувал,
Кормил, поил и снаряжал
И всех вооружал.
И эту рать в туманной мгле,
По нераспаханной земле,
Где колос уж давно не цвёл,
К Москве, к столице он повёл.
Та рать от каждого села
Всё прибывала и росла.
Пустели сёла у реки,
Лишь дети, бабы, старики
Шли до околиц провожать
Ещё не виданную рать,
Что неотступно шла вперёд, —
Народ!

 

щелкните, и изображение увеличится

* * *

На Балахну, на Кострому,
По Волге Минин рать повёл,
И в ополчение к нему
Из дальних городов и сёл
Шли ратники, текла казна
Из Соли-Камской, с Устюга,
И понимала вся страна,
Что здесь спасенье от врага.
Сюда пришёл Пожарский князь,
За ним текла людей река,
И, с Мининым объединясь,
Сплотились русские войска.

 

Они засеяли с весны
Поля зерном, и стали ждать
Бойцы-жнецы, чтоб для страны,
Для войска урожай собрать.
Пока не вызреет — не трожь!
Войной хлебам не угрожай!
В сто двадцать дней дозрела рожь,
Богатый сняли урожай.
Пока вязали рожь бойцы,
Сольвычегодские купцы
Им слали порох и свинец,
Чтоб шляхтичам пришёл конец.
А князь Пожарский не спешил
И, укрепив на Волге тыл,
Не сразу шёл от берегов,
Чтоб не спугнуть своих врагов.
Всю силу поднимать не стал,
Он постепенно посылал
Отряды конников вперёд.
Так начинал он свой поход.

1612 год

БЫЛЬ О СЛАВНОМ ВОЕВОДЕ, О БОЯХ ПРИ КРЫМСКОМ БРОДЕ

На коне, блестя кирасами
И усами шевеля,
Пан Ходкевич шёл с припасами
Для захватчиков Кремля.
А за ним пехота, конница,
По дороге на Можай.
Кто ни встретит — пусть поклонится,
Кто ни едет — объезжай!

 

А меж тем, ограбив жителей,
Запалив кругом пожар,
Ждут припасов «победители»,
С ними вместе семь бояр.
Запершись в Кремле, голодные,
На сокровищах сидят
Эти паны «благородные»
И голодных крыс едят.
Не пошлёшь за дробью к немчикам,
И приходится, хоть жаль,
Вместо дроби русским жемчугом
Заряжать свою пищаль.
Паны в жемчуге нуждаются
Для охоты на галчат,
Владислава дожидаются
И досадливо ворчат:
«Долго ль тут стеречь твердыни нам,
Эти башни да кремли?..»
Той порой Пожарский с Мининым
Под столицу подошли.
Им обоим заприметился
Мост над Яузой-рекой,
Где случайно будто встретился
Атаман, князь Трубецкой.

И сказал он тут Пожарскому:
«Мы с тобою ведь князья,
Оба близки дому царскому,
С мужиками нам нельзя!»
Глянул князь на князя хмурого
И сказал: «Мы все — народ!»
Тронул стременем каурого
И за Мининым — вперёд…
От ворот Никитских выстроясь,
До самой Москвы-реки,
И послушные и быстрые
Встали Минина полки.
У ворот Арбатских ворогу
В Белый город не пройти —
Встал стеной под Белым городом
Князь Пожарский на пути.
Чтоб не драться с войском вражеским,
Князь Димитрий Трубецкой
Со своим коварством княжеским
Стан раскинул за рекой.
Он не в помощь люду бедному
Здесь рассвета будет ждать,
Перейти он хочет к гетману
И Пожарского предать.

Быть в столице бою жаркому,
Близко гетманская рать.
Трубецкой послал к Пожарскому:
Просит конных сотен пять.
Получил пять сотен всадников
Князь Димитрий Трубецкой.
А в тот час Ходкевич ратников
Вёл к заставе городской.
Осаждал Ходкевич с войском
Белый город у реки.
Долго с мужеством геройским
Защищались мужики.
Вот тогда-то в латах пышных —
Видно было, ждать невмочь —
Из Кремля поляки вышли,
Чтоб Ходкевичу помочь.
И Пожарского с дружиной
Слуги панов-гордецов
Оттеснили, окружили
И сдавили с двух концов.
Видит князь - врагу удача!
Где же скрылся Трубецкой?
Атаман молчит, маяча
Близко, где-то за рекой.
Проклял подлую измену
Князь Пожарский; бледный, злой,
Влез на крепостную стену
И кричит: «С коней долой!
Коли бой в размахе тесен —
Бей мечом, а не копьём!
Мы захватчиков повесим,
Если всех не перебьём!..»
По приказу люди спешились,
С новой силой налегли.
Вот уж тут-то распотешились:
Врукопашную пошли.
И казачьи сотни двинулись,
Увидав такой прорыв,
Мужикам на помощь кинулись,
Трубецкого не спросив.
Налетели соколятами,
Порубили, взяли в плен,
И пришлось врагам помятыми
Отойти от Белых стен.

* * *

Ночь пришла под стоны раненых,
Что неслись со всех концов,
Возле стен высоких, каменных
Хоронили мертвецов.

А живые, как убитые,
Спали, лёжа в стороне.
Воеводы деловитые
Совещались при луне.
А когда, полоской тонкою
Над столицею горя,
Заиграла в трубы звонкие
Августовская заря,
Встал хитро с кавалеристами
Пан Ходкевич за мостом,
Чтоб ему с конями быстрыми
Подоспеть к Кремлю потом.
На Москву, на Русь огромную
Шляхтичи шли не одни —
Немцев, венгров силу тёмную
За собой вели они.
Ловко с конницей венгерскою
Пан у русских за спиной
Затаил засаду дерзкую
За церковного стеной.
Только наши поразведали
Про шляхетские мечты
И шляхетской своре не дали
Перейти через мосты.

 

щелкните, и изображение увеличится

Налетела туча всадников,
Разгромила польский стан.
В этой битве многих ратников
Потерял Ходкевич-пан.
Отошёл Ходкевич в сторону,
Уводя подальше рать,
Как побитый пёс, которому
Надо раны зализать.
Подкрепил Ходкевич немцами
Разбитной военный сброд.
Тут-то Минин с ополченцами
Подошёл под Крымский брод.
С тыла грянул на Ходкевича
Всею мощью, что была,
Далеко до поля Девичья
Сеча грозная дошла.
И бежал Ходкевич с ляхами,
Напрямик бежал в Литву,
Ни оружием, ни страхами
Одолеть не мог Москву.
А уж паны «благородные»,
Не дождавшись короля,
Еле двигаясь, голодные
Выходили из Кремля.

 

Позабыли честь дворянскую:
По Москве ползли ползком
И сложили гордость панскую
Перед русским мужиком.

 

щелкните, и изображение увеличится

НЕ ЗАБУДЕТ НАШ НАРОД ДОБЛЕСТЬ РУССКИХ ВОЕВОД

 

Добрый памятник поставлен
Двум героям всей страной
В знак того, что был избавлен
От бесчестья край родной.
Он отмечен годом, днём,
И начертано на нём:
«Гражданину Минину
И князю Пожарскому —
Благодарная Россия».
Видишь, витязи какие,
Сыновья родной земли
За неё бои вели.
На гранитном пьедестале
Перед площадью они
Много, много раз встречали
Знаменательные дни.
Молча витязи гордились,
Что столица их росла,
На глазах у них творились
Величайшие дела.
От сверженья власти царской
Пять десятков лет подряд
Смотрят Минин и Пожарский
На торжественный парад.
Указав рукой литою
На величественный вид
И на племя молодое,
Минин словно говорит:
«Полюбуйся ныне, княже,
На страны родной дела.
Не могли мы думать даже,
Чтобы Русь такой была!
Подивись-ка их военной
Силе необыкновенной,
И послушай эти песни,
И на лица погляди…
Их дела ещё чудесней
Ожидают впереди!»

Конец второй книги

Книга третья

Быть может здесь не все страницы
Тебе, Москва, посвящены,
Но все, что на Руси творится,
Всегда касается столицы,
Как сердца всей большой страны.

1613 год

ОТ ПОЖАРИЩ ГОРЕК ДЫМ, НО НАРОД НЕПОБЕДИМ

Ой вы, гусли! Нет терпенья!
Что у вас печальный лад?
То ль поминки, погребенье,
То ль ещё какой обряд!
Плачут гусли, что столица
Вся разбита, сожжена.
Всё, чем люд привык гордиться,
Покалечила война.
И лежит под снежной, белой,
Под январской пеленой
Мёртвый город, обгорелый
За кремлёвскою стеной.
Но народ в столице стойкий,
Дело любят москвичи
И на новые постройки
Тащат брёвна, кирпичи.
Понемногу начинает
Вся столица оживать,
Хоть и хлеба не хватает,
Нечем поле засевать.
И престол пустует царский,
И таится враг вдали.
Всё же Минин и Пожарский
Русской славе помогли.
Их с любовью вспоминают
В зимний вечер у костра
Те, что строить начинают, —
Городские мастера.
Русь залечивает раны,
А меж тем со всех сторон
Смотрят вражеские страны
На пустой московский трон.
В Польше спорят из-за трона
Сигизмунд и Владислав.
Мало им своей короны —
Жаждут русских царских прав.
Мало им своей земли —
Русской жаждут короли.

 

Ой вы, гусли! Ой, гусляры!
Меж боярством спор идёт.
Пусть ответят вам бояре:
Кто московский трон займёт?
Продадут ли Владиславу —
Будет царствовать поляк?
То ли шведская держава
Над Кремлём поставит флаг?
То ли по боярской воле
Русский будет на престоле?
Начался великий спор —
Созвала Москва Собор.
Собрались князья, бояре,
Горожане всей страны
И казённые крестьяне,
Что пахали для казны.
Подошли стрельцы, казаки,
Последить народ пришёл,
Чтобы шведы и поляки
Не попали на престол.
Горожане рассуждали:
«Хоть бы русского избрали!»
И крестьянин думал так:
«Русский всё ж не пан поляк!»
И боярство предложило
В государи Михаила —
Из своих, да молодого,
Слабовольного, больного,
Чтоб он властвовать не стал,
Чтоб боярам потакал.
А чтоб был избранник цел
Между всех тревожных дел,
Порешили ненадолго
Тайно выехать ему
И послали в глушь, на Волгу,
В монастырь под Кострому.
Там сосед — медведь да лось,
Уцелеет царь авось!

БЫЛЬ О СЛАВНОМ ПАРТИЗАНЕ — О СУСАНИНЕ ИВАНЕ

Жили в Польше паны гордые —
Феодалы-господа.
Всё, что можно, в руки твёрдые
Забирали без стыда.
Как с войсками паны важные
Наступали на Москву,
С виду воины отважные,
А стремились к воровству!
У себя владели землями
Эти паны, тверды лбы,
А при землях неотъемлемы
Силы тяглые — рабы,
Семьи жалкие крестьянские,
Как в то время и у нас,
Только жили люди панские
Тяжелей во много раз.
Как узнали паны польские
Про московские дела,
Тут уж к панам в мысли скользкие
Жадность чёрная вползла:
«Как же русская земля
Не под властью короля!»
Сели паны, покалякали
И решили меж собой:
«Окружим теперь поляками
Монастырь под Костромой.
Все надежды укрываются
За стеной монастыря.
Пусть отряд наш собирается
И прикончит там царя!
По безвременью тревожному
Крепкой власти ждёт страна, —
Королю ясновельможному
Поклониться Русь должна».
…Собрались в края далёкие,
Где стоят леса высокие,
Где стоят леса дремучие,
Часты ельнички колючие
Да лужки покрыты ряской —
То болота с тиной тряской.
Будто травка зелена,
А трясине нету дна!
Глушь и летом и зимой —
Пропадёшь под Костромой!
…Вот из Польши в путь намеченный
Вышли слуги короля
И морозом были встречены —
Норов злой у февраля.

 

Шли поляки за обозами —
Кто верхом, а кто пешком.
Пробирало их морозами,
Посыпало их снежком.
Буйный ветер выл с тревогою,
И метелица мела.
Проходил отряд дорогою
Возле Домнина села.
Дело было близко к вечеру,
Ни души, снега кругом.
Из отряда вышли четверо
И стучатся в крайний дом…
Кто там рвётся с поля чистого?..
Огонёк в окне мелькнул.
Старый дед на стук неистовый
Дверь широко распахнул.
Не дороден дед, сутулится,
С длинной белой бородой,
Только глаз у деда щурится
И блестит, как молодой.
Вот в избу вошли прохожие.
Поглядел старик на них —
Видит, люди, не похожие
На своих, на костромских.
Говорят они: «Далече ли
Монастырь? Мы знать хотим».
По одежде ли, по речи ли
Дед узнал, кто перед ним.
Помолчал, как полагается,
И промолвил, щуря глаз:
«Здесь и свой-то заплутается,
Проводить придётся вас.
Только поздно, сами чуете, —
Надо вам передохнуть.
Тут у нас переночуете,
А с рассветом выйдем в путь!»

 

Ой, бушует, вьёт метелица,
Покрывалом снежным стелется!
Ой, бушует вьюга с вечера…
И никем-то не замечено,
Что задолго до утра
Конь умчался со двора,
От конюшни дедовой,
А седок неведомый.
По дороге путь прямой —
В монастырь под Костромой.
Замети, метель, следы,
Чтобы не было беды!
И когда за сизой дымкою
Над снегами встал рассвет,
Постучал своей дубинкою,
Разбудил поляков дед.
И к ступенькам припорошенным
Он, прощаясь, лбом приник,
А потом гостям непрошеным
Настежь дверь открыл старик.

Зашагали гости подлые
Сквозь метель, колючий снег,
Вереницей вышли по двое
Тридцать восемь человек.
В глубь лесов, в сугробах путаясь,
Вёл старик их без дорог.
Шли поляки ёжась, кутаясь,
Под собой не чуя ног.

Снова будто бы смеркается,
Уж пора бы и дойти!
Смотрят паны, озираются —
Ни дороги, ни пути!
«Эй, старик, бродяга лживый!
Ты куда ведёшь нас, вор?» —
«Будьте, паны, терпеливы!
Вот сейчас минуем бор,
А за бором будет пашня,
А уж с пашни той видна
Колоколенка и башня,
Монастырская стена».
Ничего не видно ворогу,
Никаких просветов нет…
Бормоча в седую бороду,
Впереди шагает дед:
«Ой да паны, слуги бесовы!
Чай, досель не знали леса вы,
А теперь его узнаете!
По чащобам погуляете,
На морозе вы попляшете!

 

А устанете — приляжете.
На болоте-то постель
Постелила вам метель:
Лёг лях да поспал —
Был пан, да пропал!»
В самых дебрях, в царстве лешего,
В вековой седой глуши,
Где ни конного, ни пешего
Не бывало ни души,
Сосны будто вдруг раздвинулись,
Ели встали стороной,
И снега, что шёлк, раскинулись
На полянке на лесной.
Здесь прогалинка просторная,
А под тонкой коркой льда
Тут болото — бездна чёрная,
Что не мёрзнет никогда.
Подломился под поляками
Хрупкий, тоненький ледок, —
Как ни выли, как ни плакали,
Всё ж не вытянули ног!
И, трясиною зажатые,
Увязая в ней по грудь,
Проклинали провожатого,
Что их вёл в последний путь.
Пан, что ближе был к Сусанину,
Полоснул его ножом,
И вскричал Сусанин раненый:
«Мы отчизну бережём!
Паны пусть на Русь не зарятся —
Не дадим земель своих!
Наш народ от вас избавится!»
Тут вздохнул он и затих…

Ах ты ночка, ночка зимняя,
Беспросветная да длинная!
Только ты глядела, тёмная,
На стволы дубов огромные
И на сосенки кудрявые,
На лесные пни корявые,
И на страшное болото,
Где стонал и охал кто-то,
Где в лесу сраженье было
Русской чести с вражьей силой,
Где пришлось столкнуться панам
С легендарным партизаном.
Честь герою и хвала
За отважные дела!

 

ЦАРЬ БЕСПОМОЩНЫЙ, БЛАЖНОЙ… КТО ЖЕ ПРАВИТ ВСЕЙ СТРАНОЙ!

Царь умеет лишь молиться.
Кем же держится столица?
У царя всегда «кручина»,
А какая ей причина?
И шептались лекаря:
Мол, «кручина» у царя
От безделья и от скуки.
Не берёт он книжек в руки,
Мало грамоте учён —
Оттого скучает он.
Никакого средства нету,
Чтоб унять «кручину» эту.
Только тиканье часов
Слушать царь всегда готов.
Окружив себя часами,
Что ходить умеют сами,
Государь, спокоен, тих,
Бесконечно слушал их.

 



Страница сформирована за 0.55 сек
SQL запросов: 174