УПП

Цитата момента



Если мама несчастлива — то кто в семье может быть счастлив?
И вы это скоро прочувствуете!

Синтон - тренинг центрАссоциация профессионалов развития личности
Университет практической психологии

Книга момента



Кто сказал, что свои фигуры менее опасны, чем фигуры противника? Вздор, свои фигуры гораздо более опасны, чем фигуры противника. Кто сказал, что короля надо беречь и уводить из-под шаха? Вздор, нет таких королей, которых нельзя было бы при необходимости заменить каким-нибудь конем или даже пешкой.

Аркадий и Борис Стругацкие. «Град обреченный»

Читайте далее…


Фото момента



http://old.nkozlov.ru/library/fotogalereya/s374/
Мещера

Глава 9. История Джона и Барбары

Джейн и Майкл ушли на день рождения. Они оделись во все самое нарядное. И Эллен, увидев их, воскликнула, что они "красавчики, прямо с витрины".

Весь день в доме было так тихо, точно дом о чем-то задумался или, может, задремал.

Внизу на кухне миссис Брилл, водрузив на нос очки, читала газеты, Робертсон Эй сидел в саду на скамейке и усердно предавался лени. Миссис Банкс устроилась на софе в гостиной, подложив под ноги подушечку.

В комнате наверху Мэри Поппинс просушивала на каминной решетке одежду детей, а солнечные лучи лились в окно, расцвечивая стены, и плясали в кроватях, где лежали близнецы.

— Пожалуйста, сдвиньтесь немного. Вы светите мне в глаза, — сказал Джон громко.

— Прости, но это невозможно, — ответил один луч. — Нам ведь надо обежать всю комнату. Так заведено испокон веков. Мы движемся весь день с востока на запад, и эта комната как раз у нас на пути. Советую тебе зажмуриться, и я как бы исчезну.

Золотистый столп лучей наискось падал в комнату. Он двигался довольно быстро, вняв, без сомнения, просьбе Джона.

— Какие вы нежные и теплые. Я так вас люблю, — сказала Барбара, стараясь поймать в кулачок хотя бы один луч.

— Милая девочка, — ответили лучи и стали гладить ее щечки. — Тебе нравится, как мы ласкаем тебя? — видно, им приятно, когда их любят.

— Очень! — вздохнула с наслаждением Барбара.

— Слова! Слова! Слова! Я нигде не слышал столько слов, как в доме N 17 по Вишневой улице. В этой комнате всегда кто-то болтает, — проверещал в окне чей-то голос. Джон с Барбарой повернули головы. Это был Скворец, живший на верху дымоходной трубы.

— Нет, как вам это нравится! — быстро обернулась Мэри Поппинс. — Посмотрел бы на себя. День-деньской прыгаешь по крышам и проводам. И без умолку трещишь, чирикаешь, орешь. Ты своим гамом мертвого разбудишь! Воробьи и те тише себя ведут.

Скворец склонил голову набок и глянул на нее одним глазом сверху оконной рамы.

— Ну и что? — ответил он. — У меня уйма дел: консультации, дискуссии, диспуты, переговоры. Вот целый день и нет языку покоя.

— Бедный язык, — съязвил Джон.

— А я, между прочим, молодой человек, не с вами разговариваю, — Скворец гордо тряхнул крылышками и слетел на подоконник. — И уж, во всяком случае, не тебе это говорить. Кто в субботу чуть не весь день голосил?

— Но я же не болтал языком, — смутился Джон. — У меня животик болел.

— Знаем, как болел! — Скворец с подоконника перелетел на шишечку кроватки, где лежала Барбара, и сказал тихим, вкрадчивым голосом: — Есть сегодня что-нибудь вкусненькое для скворушки, Барбара?

Барбара села, держась за кроватку.

— Вот тебе половинка овсяного печенья, — протянула она в кулачке угощенье.

Скворец мгновенно вспорхнул с кровати, схватил кусочек печенья, вернулся на подоконник и стал быстро-быстро клевать.

— А где твое спасибо? — укорила Скворца Мэри Поппинс, но печенье было такое вкусное, что Скворец никого и ничего не слышал. — А спасибо где?— громче повторила Мэри Поппинс.

— Что такое? Ах, дорогуша, занимайтесь своим делом. У меня нет времени на всякие церемонии. — И он склюнул последнюю крошку.

В комнате воцарилась тишина. Джон, нежась в солнечных лучах, схватил свою голенькую ножку, сунул пальцы в рот, где уже белел первый зубик, и стал водить ими по губам.

— Что с тобой? Зачем это? — засмеялась Барбара. — Сейчас тобой никто не любуется.

— Знаю, — ответил Джон, ведя ножкой по губам, точно играл на губной гармошке, — но надо практиковаться. Взрослые от этого балдеют. Ты обратила внимание, тетушка Флосси увидела вчера этот фокус и чуть с ума не сошла. Столько глупостей наговорила — я и птенчик, и умничка, и золотце — словом, седьмое чудо света. Слыхала что-нибудь подобное? — Джон выпустил изо рта ножку и захохотал, вспомнив тетушку Флосси.

— Мои штучки ей тоже нравятся, — без тени хвастовства заметила Барбара. — Я начну снимать и надевать пинетки, а она мне — ты такая сладенькая, я тебя сейчас съем, смешно, да? Если я говорю, что съем, значит, и правда съем, например, яблоко или печенье. А у взрослых ничего не поймешь. Говорят одно — делают другое. Как ты думаешь, она понарошку хочет меня съесть?

— Конечно, понарошку. Это они так шутят. Мне никогда не понять взрослых. Они все-таки очень глупые. Даже и Джейн с Майклом не всегда умными назовешь.

— Да, — согласилась Барбара, сосредоточенно стаскивая пинетки.

— Например, они никогда не понимают, о чем мы говорим. Но самое страшное, они вообще не понимают ничей язык. Я сам слышал, как Джейн сказала: вот бы понять, что говорит ветер.

— И я удивляюсь на Майкла. Только и слышишь: "Ах, как поет скворец — ти-ви, ти-ви!" Да разве скворец поет? Он просто говорит, как мы с тобой. А уж от мамы с папой, конечно, и ожидать нечего. Они просто ничегошеньки не понимают. Но Джейн с Майклом, кажется, должны бы понимать…

— А они раньше и понимали, — вмешалась Мэри Поппинс, складывая стопкой ночные сорочки Джейн.

— Что? — воскликнули близнецы. — Понимали язык скворца и ветра?

— Да, и язык деревьев, солнечных лучей, звезд.

— Но как они могли разучиться? — Джон наморщил лобик, силясь постичь причину такого несчастья.

— Ты хочешь знать? — проверещал Скворец таким тоном, точно хотел сказать: а я знаю, как.

— Выросли и забыли, — объяснила Мэри Поппинс. — Барбара, надень, пожалуйста, пинетки.

— Глупая причина, — сказал Джон, сердито на нее глядя.

— Может, и глупая, но это факт, — Мэри Поппинс нагнулась к Барбаре и крепко-накрепко завязала пинетки.

— А Джейн с Майклом и правда глупые, — продолжал Джон. — Вот я вырасту и ни за что не забуду.

— И я тоже, — Барбара сунула палец в рот и стала, причмокивая, сосать.

— Забудете, — отрезала Мэри Поппинс.

Близнецы сели в постельках и уставились на нее.

— Ха! — презрительно воскликнул Скворец. — Вы только взгляните на них! Ишь, вундеркинды выискались! Бывают, конечно, чудеса. Но на этот раз никакого чуда не будет. Вы тоже все забудете, как Джейн с Майклом.

— Никогда! — воскликнули близнецы в один голос и взглянули на Скворца так, словно хотели его убить: очень он их расстроил.

— А я говорю, что забудете, — рассмеялся Скворец. — Впрочем, вы в этом не виноваты, — прибавил он, смягчившись. — Забудете, потому что выбора у вас нет. Не было еще на свете человека, который не забыл бы язык вещей и животных. Не считая, конечно, ее. — И Скворец кивнул через крыло на Мэри Поппинс.

— А почему она помнит, а мы забудем? — спросил Джон.

— Ишь, что захотели! Она не такая, как все. Она — Великое исключение. Вам с ней не равняться, — усмехнулся Скворец.

Огорченные дети замолчали.

— Видите ли, — продолжал Скворец. — Она совсем особенная. Я говорю не о внешности. Мои птенцы, им хоть от роду один день, и то красивее.

— Какая наглость! — возмутилась Мэри Поппинс и замахала на Скворца фартуком. Но Скворец вспорхнул на верх рамы, прыгнул на карниз и, оказавшись в недосягаемости, пронзительно засвистал.

— Опять не поймала! Небось, уже думала, я у тебя в руках! — И Скворец презрительно затряс крыльями.

Мэри Поппинс в ответ только фыркнула.

Солнечный столп продолжал скользить по комнате, волоча за собой золотистый шлейф. За окном подул легкий ветер и стал нежно шептаться с вишнями на улице.

— Слышите, что говорит ветер? — спросил Джон, склонив набок голову.— Неужели правда, миссис Поппинс, что мы вырастем и не будем слышать, что говорят ветер, лучи, деревья?

— Слышать, конечно, будете, — ответила Мэри Поппинс. — Но понимать — нет.

Барбару как будто ударили, и она тихонько заплакала. И у Джона на глаза навернулись слезы.

— Это непоправимо. Так устроен мир, — взывала к их разуму Мэри Поппинс.

— Взгляните на них! Нет, вы только взгляните! — насмешничал Скворец. — Ревут белугой! Да у моих едва вылупившихся птенцов мозгов и то больше.

А Джон и Барбара, лежа в своих уютных постельках, плакали навзрыд, такими они чувствовали себя несчастными. Вдруг отворилась дверь и вошла миссис Банкс.

— Мне послышалось, что дети плачут? — сказала она и подбежала к кроваткам.

— Что случилось, мои маленькие? Мои солнышки, мои птички? Почему они так горько плачут, Мэри Поппинс? Весь день они были такие хорошие, не слышно было ни звука. Что тут произошло?

— Да, мадам. Нет, мадам. Конечно, мадам. Это, наверное, зубки, мадам, — говорила Мэри Поппинс, стараясь не глядеть на Скворца.

— Ну конечно, зубки, — поспешила согласиться миссис Банкс.

— Мне не надо никаких зубов. Я забуду из-за них все самое важное, — голосил Джон, катаясь по кровати.

— И я тоже, — рыдала Барбара, уткнувшись в подушку.

— Бедненькие мои, славненькие. Все, все будет хорошо. Вот только вырастут эти гадкие зубки, — успокаивала близнецов миссис Банкс, бегая от одной кроватки к другой.

— Ты ничего не понимаешь! — еще сильнее вопил Джон. — Мне не нужны твои зубки!

— Никогда, никогда ничего хорошего не будет, — плакала в подушку Барбара.

— Да, да, все будет хорошо. Мамочка жалеет, мамочка любит своих деток, — нежно ворковала миссис Банкс.

За окном послышался легкий писк. Это хихикнул Скворец, но поперхнулся, перехватив грозный взгляд Мэри Поппинс. И уже больше не позволил себе даже улыбнуться, наблюдая происходящее в комнате.

Миссис Банкс ласково гладила близнецов — то одного, то другого, шептала слова, способные, как она думала, утешить даже в самом большом горе.

И Джон вдруг перестал плакать. Он был уже воспитанный мальчик, любил мамочку и помнил, чем он ей обязан. Не ее вина, что она, бедняжка, всегда говорит не то, что надо. И все потому, что не понимает их. И Джон простил свою маму — лег на спину, всхлипнул, взял ножку и сунул пальчики в рот.

— Ах ты умница! Ну что у нас за умный мальчик! — восхитилась мама. Джон стал водить пальчиками по губам, как будто играл на губной гармошке, и миссис Банкс расцеловала его.

Тогда и Барбара — пусть и ее похвалят — оторвала от подушки мокрое личико и двумя ручками сняла сразу обе пинетки.

— Ах ты мое сокровище! — воскликнула с восторгом миссис Банкс, осыпая дочь поцелуями.

— Вот видите, Мэри Поппинс. Вот дети и замолчали. Я всегда их успокою. Все, все хорошо, — сказала миссис Банкс, точно пропела строчку колыбельной. — И зубки все вырастут, — прибавила она.

— Да, мадам, — вежливо ответила Мэри Поппинс.

Миссис Банкс улыбнулась близнецам, вышла из комнаты и тихонько притворила дверь.

В тот же миг Скворец разразился гомерическим хохотом.

— Простите, ради Бога, мою неучтивость! — воскликнул он сквозь смех. — Но я правда, правда не могу удержаться. Какая сцена! Боже, какая сцена!

Джон не обратил на него никакого внимания. Он просунул сквозь прутья кроватки голову и сказал Барбаре тихим, идущим от сердца голосом:

— Я ни за что не буду таким, как другие взрослые. Ни за что! — он кивнул головой в сторону Скворца. — Пусть они с Мэри Поппинс говорят, что хотят. Я никогда не забуду их язык.

Мэри Поппинс ничего не сказала, только улыбнулась загадочной, понимающей улыбкой.

— И я не забуду, — сказала Барбара. — Никогда!

— Пет, вы только послушайте их, сохрани, Господи, мои маховые перья, — просвистел за окном Скворец, прижал крылья к бокам и опять давай смеяться. — Как будто это от них зависит! Вот умора! Еще месяц-два, ну от силы три, и они забудут даже, как меня звать, глупые кукушонки. Глупые, желторотые, бесперые кукушонки. Ха! Ха! Ха! — И Скворец расправил свои крапчатые крылья и улетел…

Прошло немного времени, у близнецов появились зубки, как тому положено, и весь дом отпраздновал их первый день рождения.

На утро после торжества Скворец, только вернувшийся в дом N 17 по Вишневой улице с далеких Бермуд, сел по обыкновению на подоконник.

— Привет! Привет! Привет! Вот мы и вернулись, — весело насвистывал он. — Ну как вы, дорогуша? — не очень почтительно обратился он к Мэри Поппинс, склонив голову набок и глядя на нее ясным, блестящим глазом.

— В вашем приветствии никто не нуждается, — вскинула голову Мэри Поппинс.

— Узнаю старушку. Ни капельки не изменилась! А как наши кукушонки? — Скворец взглянул на постельку Барбары. — Ну, Барбарина, есть ли сегодня что-нибудь вкусненькое для скворушки?

— Ба-ля, ба-ля, ба-ля, — пролепетала Барбара, уписывая овсяное печенье.

Скворец, слегка удивившись, прыгнул на шишечку кровати.

— Я спрашиваю, — отчетливо произнес он, — есть ли что-нибудь вкусненькое для скворушки?

— Бу-лю, бу-лю, бу-лю, — пролепетала Барбара, глянула на потолок и проглотила последнюю крошку.

Скворец уставился на нее блестящими глазками.

— Ха! — вдруг воскликнул он и вопросительно взглянул на Мэри Поппинс. Она ответила ему долгим говорящим взглядом.

Скворец порхнул на кровать Джона. Джон крепко прижимал к себе белую кудрявую овечку.

— Как меня зовут? Как меня зовут? Как меня зовут? — пронзительно закричал Скворец, чувствуя какое-то беспокойство.

— Бе-бе-бе, — сказал Джон, открыл рот и ухватил зубками ногу овечки.

Тряхнув головой, Скворец отвернулся.

— Значит, свершилось, — тихо сказал он Мэри Поппинс.

Она кивнула.

Скворец какой-то миг удрученно глядел на близнецов. Потом пожал крыльями в крапинках.

— Ну что ж. Я ведь знал, что так будет. И всегда говорил им это. А они не верили. — Он немного помолчал, глядя на кроватки.

И вдруг резко встряхнулся.

— Да-а, надо скорее лететь домой. К себе на трубу. Пора приниматься за весеннюю уборку. — Он перелетел с кровати на подоконник и обернулся.

— А скучно будет без них. Я любил поболтать с ними. Мне будет их не хватать.

И он смахнул что-то крылом с глаз.

— Плачешь? — усмехнулась Мэри Поппинс.

Скворец сразу взял себя в руки.

— Плачу? Да нет. У меня… э-э… легкая простуда. Продуло на обратном пути. Ничего серьезного.

Он выпорхнул в окно, сел на карниз, почистил клювом перышки.

— Прощайте! — весело просвистел он, расправил крылья и улетел…



Страница сформирована за 0.66 сек
SQL запросов: 169